Игра в найди отличие

Целая неделя превратилась для Исы в прогулку по минному полю. Каждый раз, когда долговязая фигура в черном пальто возникала на горизонте, она невольно вглядывалась в его висок, пытаясь рассмотреть ту самую отметину под полями шляпы. Сердце уходило в пятки: вдруг сейчас она улыбнется не тому? Вдруг тот, кто ночью был пламенем, сейчас сменился ледяным безумцем? Боханнон, как назло, лез под горячую руку со своими претензиями по поводу лошадей и солярки. В один из дней Ису прорвало. Она осыпала Каллена таким изысканным многоэтажным матом, смешивая испанские ругательства с портовым сленгом, что даже привычные ко всему рабочие побросали кирки. — Ты совсем страх потеряла, девка?! — рявкнул Боханнон, но тут же заткнулся, когда из тени вагона выступил «Швед». Он молча взял Ису за локоть. Хватка была другой — не той жадной и горячей, к которой она привыкла за последние ночи, а сухой, безжизненной, как зажим тисков. Он потащил её в закрытый кабинет управления, и как только тяжелая дверь захлопнулась, Иса почувствовала, как по спине пробежал мертвенный холод. В кабинете пахло старой бумагой и чем-то металлическим. «Тор» не стал её обнимать. Он встал у окна, заложив руки за спину, и начал говорить тем самым монотонным, тягучим голосом, от которого волосы вставали дыбом. — Гнев — это предвестник падения, дитя моё, — проскрежетал он, медленно оборачиваясь. — Боханнон — лишь инструмент, а ты... ты стала занозой в плоти этого святого дела. Ты думаешь, что твои грехи сокрыты во тьме? Но Господь видит всё. И я — его очи здесь, в этой выжженной земле. Иса замерла у двери. Она смотрела на его левый висок, но прядь волос и тень от шляпы скрывали правду. Однако нутро её не обманывало. В этом человеке не было того зверя, которого она приручила на полу палатки. Перед ней стоял психопат, чьи речи о пророчествах звучали как заточенная бритва. — Ты слишком много шумишь, Исабельита, — он подошел ближе, и его лицо застыло, как гипсовая маска. В глазах не было ни капли узнавания, ни тени той страсти. — Возможно, тебе стоит познать истинное смирение. Тишину, которая наступает, когда горло перехватывает осознание собственной ничтожности перед законом. Он протянул руку к её лицу, и Иса инстинктивно вжалась в дверь. Она боялась не его угроз и не его проповедей. Она до ужаса боялась того, что он почувствует её страх и поймет: она знает, что он — не Тор. — Что молчишь? — прошептал он, и его пальцы коснулись её шеи — холодные, как у трупа. — Где твоя дерзость? Где твой острый язык? Иса сглотнула, чувствуя, как пульс бешено бьется прямо под его ладонью. Ей нужно было сыграть свою роль, не выдать тайну, иначе из этого кабинета она могла просто не выйти. — Я... я просто устала от этого лагеря, Гюндерсен, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Твои речи... они всегда так действуют. Вгоняют в дрожь. «Швед» (или его брат?) наклонил голову набок, изучая её, как насекомое на булавке. — Дрожь — это хорошо, — медленно проговорил он, и его пальцы чуть сильнее сжали её кожу. — Дрожь означает, что душа еще чувствует приближение кары. Скажи мне... ты ведь боишься меня, верно? Когда он произнес «раздевайся», сердце Исы пропустило удар. Это не было приглашением к той жаркой игре, которую вел с ней настоящий Тор. Это был приказ судьи. — Грех нужно смывать святой водой, окропленной кровью праведной, — его голос звучал монотонно, как заупокойная молитва. — Если видела стыд — промыть глаза. Если трогала — руки... Иса, несмотря на ледяной ужас, ползущий по позвоночнику, не смогла удержать свой острый язык. Привычка защищаться дерзостью была сильнее страха. Она коротко, нервно хихикнула, хотя ладони у неё мгновенно взмокли. — Хм... А что еще, мистер Гюндерсен? Может, мне еще и рот прополоскать? — она вскинула подбородок, стараясь не смотреть ему в глаза. — От всех тех слов, что я наговорила Боханнону? Или от чего-то более... личного? Брат Тора замер. Его рука, всё еще лежащая на её шее, не дрогнула, но пальцы стали еще холоднее. Он медленно наклонил голову, и в этом движении было что-то глубоко неправильное, механическое. — Рот... — повторил он эхом, и его губы растянулись в подобии улыбки, от которой Исе захотелось закричать. — Да. Язык — это орган лжи и змеиного яда. Его нужно очищать особенно тщательно. Он потянулся к столу, где стоял тяжелый серебряный кувшин с водой и лежал острый канцелярский нож для вскрытия писем. Иса увидела, как блеснуло лезвие в тусклом свете. — Ты думаешь, это шутка, дитя моё? — прошептал он, поворачиваясь к ней. Теперь, когда он стоял совсем близко, прядь волос на его виске чуть сдвинулась. Иса затаила дыхание. Она смотрела только туда, под его шляпу, в ту самую тень слева. В голове билась только одна мысль: «Пожалуйста, пусть там будет чисто. Пожалуйста, пусть это окажется просто странная шутка Тора...» Но под его волосами, прямо на бледной коже виска, отчетливо виднелась маленькая, темная, как капля запекшейся крови, родинка. Её окатило ледяным потом. Это был Он. Психопат. Тот, кто не чувствует боли и не знает пощады. Настоящий Тор сейчас был где-то в лагере, а она осталась один на один с его тенью, которая уже занесла руку, чтобы начать свой безумный обряд «очищения». — Ну же, — проскрежетал он, делая шаг к ней и протягивая нож. — Начнем с глаз... или ты сама признаешься во всём, что скрываешь под своей юбкой от взора Господня?Удар ногой пришелся точно в цель, с той силой, на которую была способна только отчаявшаяся женщина. Любой мужчина на этом свете, даже самый крепкий рабочий на путях, согнулся бы пополам, хватая ртом воздух. Но этот «Швед» даже не моргнул. Его лицо осталось неподвижной бледной маской, а стальная хватка на её косе только усилилась, наматывая волосы на кулак так больно, что у Исы искры посыпались из глаз. — Плотская боль — это иллюзия, Исабельита, — прошептал он ей в самое ухо, и его дыхание пахло недавним постом и старой бумагой. — Моё тело — лишь сосуд, лишенный чувств. Ты зря тратишь силы. Он рванул её голову назад так резко, что она упала на колени, а её спина выгнулась дугой. Острый канцелярский нож в его руке медленно поднялся, поймав блик лампы. — Боханнон не придет, — продолжал он леденящим тоном, игнорируя её крики. — Он видит во мне закон. А закон имеет право препарировать ложь, чтобы найти в ней зерно истины. Сначала мы очистим твой взор, чтобы ты больше не смотрела на мужчин с вожделением... а затем я вырву корень твоего ядовитого языка. Иса чувствовала, как холодное остриё коснулось её века. Она задрожала всем телом, понимая теперь истинный смысл слов настоящего Тора: «Он не чувствует боли. Ни своей, ни чужой». Перед ней был не человек, а пустая оболочка, ведомая кровавым бредом. — Тор! — в последний раз взмолилась она, надеясь, что где-то внутри этого безумца спит тот, кто ласкал её ночью. — Тор, это я! Остановись! Но он лишь сильнее прижал нож к коже, и тонкая алая ниточка крови начала стекать по её щеке. — Тора здесь нет, — прошептал психопат, и его глаза, совершенно пустые и мертвые, уставились в её зрачки. — Есть только очищение. Закрой глаза, дитя, это будет твой последний греховный взгляд. В этот момент снаружи послышался какой-то шум, тяжелые шаги по гравию, но Швед даже не обернулся. Его рука была твердой, как камень, и он уже начал медленно надавливать на лезвие, наслаждаясь тишиной её парализующего ужаса. Иса поняла: если чудо не произойдет прямо сейчас, из этой комнаты она выйдет калекой, если вообще выйдет живой.Лезвие ножа уже коснулось кожи, и Иса зажмурилась, прощаясь с жизнью, но внезапно всё замерло. Холодная сталь перестала давить. Она осторожно приоткрыла один глаз и увидела невероятную картину: рука Олафа, сжимающая нож в миллиметре от её ресниц, была перехвачена другой рукой — точно такой же костлявой и бледной, но живой, пульсирующей от ярости. Над ними стоял Тор. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах горел тот самый темный огонь, который Иса видела в палатке. — Отпусти её, — голос Тора прозвучал тихо, но в этой тишине была мощь обваливающейся шахты. Олаф разжал пальцы. Нож со звоном упал на доски. Иса повалилась на пол, судорожно хватаясь за свою косу и прижимая ладонь к кровоточащей царапине у глаза. Она тяжело дышала, глядя на двух абсолютно одинаковых мужчин, стоявших друг против друга. — Олаф, не переходи черту, — прошипел Тор, не выпуская руки брата. — Я не могу вечно за тобой бегать и следить, чтобы ты никого не прирезал. Ты обещал мне сидеть тихо. Психопат лишь ухмыльнулся, и эта улыбка была лишена всякого смысла. — Тор, братец... я бы советовал тебе бежать. Слышишь? Сейчас здесь будет весь лагерь. Ты слишком долго прикрывал меня своим «законом». Тор замер, прислушиваясь. Снаружи нарастал гул голосов и тяжелый, ритмичный топот сапог Боханнона. Каллен явно шел не один. Тор бросил последний быстрый взгляд на Ису — в этом взгляде было столько боли, вины и невысказанного прощания, что у неё перехватило дыхание. Затем он бесшумно, как тень, метнулся к окну и исчез в ночной темноте. Через секунду дверь слетела с петель под ударом сапога Боханнона. Каллен влетел в кабинет, с ходу повалил Олафа на пол и заломил ему руки за спину. — Всё, Гюндерсен! — рыкнул Боханнон, придавливая его коленом к доскам. — Вот и сказочке конец. Мне хватило улик на тебя, а теперь ты еще и на девку с ножом попер? Хватит с нас твоих проповедей. Олаф не сопротивлялся. Он лежал на полу, глядя в потолок со своей жуткой пустой улыбкой, пока Каллен затягивал на его запястьях кандалы. Иса сидела в углу, чувствуя, как по щеке течет теплая кровь. Она смотрела на распахнутое окно, в которое ушел её настоящий Тор, понимая, что теперь его жизнь превратится в вечный бег, а она осталась здесь — с его сумасшедшей тенью в цепях и правдой, которую никто в этом лагере не захочет слушать. Боханнон обернулся к ней, тяжело дыша: — Киса, ты цела? Что этот ублюдок успел сделать?Иса стояла в тени виселицы, кутаясь в шаль, и смотрела, как утренний туман обволакивает затихший лагерь. Смертная казнь прошла быстро: «Гюндерсен» не проронил ни слова, не молил о пощаде и смотрел на толпу с той же пустой, леденящей душу улыбкой. Когда табурет выбили, и раздался тот самый сухой треск, по толпе пронесся вздох облегчения. Боханнон сплюнул в пыль и ушел, считая дело закрытым. Иса дождалась, пока тело снимут и оставят в сарае до заката. Она подошла к нему, преодолевая тошноту. Дрожащими пальцами она отвела слипшиеся волосы с левого виска мертвеца. Родинка. Темная, маленькая, как печать самого дьявола. — Спи в аду, Олаф, — прошептала она, чувствуя, как холодный камень на её сердце наконец дает трещину. Весь день она вела себя как обычно: громко ругалась, проверяла амуницию, но её мысли были далеко. Она знала, что за ней следят сотни глаз, но никто не догадывался о её плане. Как только сумерки сгустились над «Адом на колесах», Иса быстро собрала свои вещи. Никаких платьев — только штаны, теплый жилет и револьвер. Она знала место: старая водокачка в трех милях к западу от лагеря. Тор обещал ждать её там. Она выскользнула из палатки незаметно для патрулей, ведя под уздцы свою лучшую кобылу. Трава приглушала шаги, а ночной ветер уносил запах кожи и пота. Когда она добралась до водокачки, из тени отделилась высокая, жилистая фигура. Тор стоял, прислонившись к балке, его черное пальто развевалось на ветру, а в руках он держал поводья своего коня. Он не двинулся с места, пока она не подошла вплотную. — Ты пришла, — его голос был хриплым от долгого молчания и усталости. — Я проверила висок, Тор. Теперь всё кончено. Олаф мертв, — она подошла к нему, касаясь его груди. — Весь лагерь празднует победу над «Шведом». К утру они спохватятся, что меня нет, но мы будем уже у границы. Тор накрыл её руку своей — теплой, живой рукой, которая так отличалась от ледяных пальцев его брата. Он притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы. — У нас нет пути назад, Исабельита. Для них я — мертвец, для закона — беглец. Ты уверена, что хочешь разделить это со мной? — Я хочу быть там, где есть пламя, а не лед, — ухмыльнулась она, вскакивая в седло. — Поехали, Гюндерсен. Пока этот проклятый город на рельсах не проснулся. Они пустили коней в галоп, растворяясь в ночной прерии. За их спинами оставались виселица, грехи и тайны, а впереди — только бесконечный горизонт и шанс на жизнь, где больше не нужно искать отличия между светом и тьмой.