Часть 3. Первый танец

      Музыка стихла.       Близа не могла отвести взгляд от их соединённых рук. Его пальцы — сухие, твёрдые — держали её ладонь без трепета и без давления, ровно так, как требовал этикет. И одновременно совсем не так, как требовал этикет: он держал её так, будто имел на это право.       — Благодарю, — произнесла она одними губами. Голос сел, и она ненавидела себя за это.       — Пока не за что.       Он повернулся к залу. Толпа всё ещё молчала — застывшие лица, распахнутые веера, приоткрытые рты. Леди Кавендиш стояла с таким выражением, будто проглотила осу. Лорд Ривз у колонны опустил бокал, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Близа не поняла. Что-то очень нехорошее.       — Лорд Ривз, — голос Леви прозвучал спокойно, почти лениво. — Кажется, у ваших гостей был неприятный инцидент с фамильной драгоценностью. Я предлагаю закрыть этот вопрос. Браслет, насколько я вижу, уже у владелицы.       Близа проследила за его взглядом: кузина Кэтрин стояла в другом конце залы, сжимая в кулаке злосчастный браслет. Лицо её было белее мела. Рядом суетилась леди Уэдерби, что-то шептала ей на ухо.       — Разумеется, — процедил Ривз, выходя из тени колонны. Улыбка появилась на его лице — широкая, светская, фальшивая до последнего зуба. — Маленькое недоразумение. С кем не бывает. Леди Кэтрин, кажется, просто ошиблась ридикюлем. Кузины, знаете ли, иногда так похожи.       — Поразительная похожесть, — сухо заметил Леви. — Вплоть до содержимого.       Кто-то нервно хихикнул. Напряжение треснуло, но не исчезло. Близа чувствовала, как десятки взглядов сверлят ей спину, и только рука Леви — всё ещё державшая её ладонь — не давала ей провалиться сквозь паркет.       — Оркестр, — бросил Леви, не оборачиваясь. — Вальс.       Дирижёр вздрогнул, взмахнул палочкой, и музыка поплыла снова — на этот раз тише, осторожнее, будто оркестр тоже не знал, что делать с происходящим.       Леви повёл Близу в круг.       — Вы будете танцевать? — спросила она шёпотом. — Сейчас? После этого?       — Именно сейчас. — Он положил правую руку ей на талию, левую поднял, приглашая её ладонь лечь сверху. — Если мы уйдём, они будут говорить о скандале. Если мы останемся и будем танцевать, они будут говорить о нас. Это лучше.       — Для кого?       — Для вас.       Она не нашлась с ответом. Да и не успела бы — он повёл её в такт музыке, и ей пришлось подчиниться ритму.       Это был совсем не тот танец, что на прошлом балу. Тогда она была настороже, взвешивала каждое слово, каждое движение. Сейчас она просто держалась за него, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно уходит, как выравнивается дыхание, как возвращается способность мыслить.       — Зачем вы это сделали? — спросила она наконец.       — Уже спрашивали.       — А я переспрашиваю. Вы не производите впечатления человека, который спасает незнакомок из рыцарских побуждений.       — Так и есть.       — Тогда зачем?       Они сделали поворот. Он вёл безупречно — она едва касалась пола, и это было почти как лететь.       — Есть две причины, — сказал он негромко. — Первая: вы не виноваты. Я не люблю, когда наказывают невиновных.       — А вторая?       — Вторая вам не понравится. Поэтому пока ограничимся первой.       Близа стиснула его плечо чуть сильнее, чем позволял этикет.       — Я не люблю, когда со мной обращаются как с ребёнком, которому не обязательно знать правду.       — Я заметил.       — Тогда говорите.       Он посмотрел на неё — прямо, не мигая. Серые глаза в свете свечей казались почти серебряными.       — Вторая причина: мне нужна жена.       Близа едва не сбилась с шага. Он удержал её — легко, без усилий, будто это было частью танца.       — Вы... вы делаете мне предложение? — её голос прозвучал глухо. — Вот так? Посреди бала?       — Я не делаю вам предложение. Я объясняю мотивы. Это разные вещи.       — Ничего себе разные вещи. — Она тряхнула головой. — Вы хоть понимаете, что после сегодняшнего вечера каждый человек в этом зале будет считать, что мы помолвлены? Вы подошли ко мне. Вы взяли меня за руку. Вы объявили на весь зал, что подарите мне браслет. Это, ваша светлость, называется публичное заявление о намерениях.       — Я знаю.       — И вас это не волнует?       — Волнует. Но меньше, чем перспектива потерять всё, что у меня есть.       Она замолчала. Вальс продолжался, и они кружились среди других пар — но ей казалось, что зал исчез, остался только он, его рука на её талии и его слова, которые никак не укладывались в голове.       — Объясните, — потребовала она наконец.       И он объяснил. Коротко, сухо, без эмоций: завещание брата, условие о браке, срок до первого сентября, угроза потери земель и титула. Он говорил так, будто зачитывал деловой контракт — ни тени смущения, ни попытки смягчить цинизм происходящего.       Близа слушала, и где-то внутри неё рос холодок.       — То есть, — сказала она, когда он закончил, — я для вас — решение проблемы? Как новая лошадь в конюшню? Как выгодная инвестиция?       — Как сделка. — Он даже не поморщился. — Честная, прозрачная сделка. Вы получаете моё имя и состояние. Я получаю право сохранить земли. Никаких иллюзий. Никаких претензий на любовь до гроба. Мы оба знаем, на что идём.       — Вы в своём уме?       — Вполне.       — А если я не хочу быть «сделкой»?       — Тогда вы откажете. — Он чуть наклонил голову. — Но подумайте, мисс Близа. Ваш отец болен. Поместье заложено. Приданого нет. Скандал с браслетом, даже если его замнут, оставит пятно на вашей репутации. Сколько женихов, по-вашему, выстроится в очередь после сегодняшнего вечера?       Это было жестоко. Но — честно.       Близа почувствовала, как к горлу подступает гнев. Гнев — и что-то ещё, что она не хотела признавать. Потому что он был прав. Потому что её положение действительно было отчаянным. Потому что он предлагал выход — циничный, холодный, но выход.       — Вы не романтик, ваша светлость, — сказала она сквозь зубы.       — Я реалист.       — Вы чудовище.       — Возможно. — Он позволил себе тень усмешки. — Но чудовище, которое умеет танцевать.       Вопреки всему она чуть не рассмеялась. Нервы были на пределе. Она подавила смешок, но уголки губ дрогнули, и он это заметил.       — Я не дам вам ответа сегодня, — сказала она.       — Я и не требую.       — Я вообще могу не дать его никогда.       — Это ваше право. — Он помолчал. — Но я завтра нанесу вам визит. Официальный. Как положено. Спрошу разрешения у вашей тёти. Если к тому моменту вы решите отказать — я уйду. И больше не побеспокою.       — И весь Лондон будет считать меня дурой, которая отказала герцогу Нортумбрийскому.       — Это лучше, чем считаться воровкой.       Она посмотрела на него долгим взглядом. Он не отвёл глаз.       — Почему я? — спросила она вдруг тихо. — Вы богаты. У вас титул. Вы можете выбрать любую. Любую красавицу с приданым, любую дочь пэра, любую светскую львицу, которая будет смотреть вам в рот. Почему вы выбрали бесприданницу с острым языком и испорченной репутацией?       Леви ответил не сразу. Музыка кончилась, а они всё стояли посреди зала, не размыкая рук. Пары вокруг расходились, но на них никто не смотрел — все старательно делали вид, что ничего не происходит.       — Потому что вы не будете смотреть мне в рот, — сказал он наконец. — Вы будете смотреть мне в глаза. Это большая редкость. И это то, что мне нужно.       Он отпустил её ладонь. Поклонился.       — До завтра, мисс Близа.       И ушёл.       Близа осталась одна в кругу света, посреди пустеющей залы. Подошла тётя — бледная, с трясущимися губами, — схватила её за локоть и потащила к выходу, причитая что-то о том, что они опозорены, что теперь весь Лондон только и будет говорить что о них, и как она завтра посмотрит в глаза леди Кавендиш.       Близа не слушала.       Она думала о том, что он сказал. «Вы будете смотреть мне в глаза». И о том, что, когда он это сказал, что-то в его голосе дрогнуло — на самом донышке, едва слышно.       И она поняла, что не откажет.       Утро началось с головной боли.       Близа проснулась в своей комнате, когда солнце уже стояло высоко. Горничная раздвинула шторы, и свет ударил в глаза так беспощадно, что она зарылась лицом в подушку.       — Мисс Близа, — горничная говорила шёпотом, но в этом шёпоте звенело возбуждение. — Там внизу... графиня велела вам спускаться немедленно. Прибыл посыльный от герцога Нортумбрийского. С цветами.       Близа села на кровати. Цветы. Посыльный. Герцог Нортумбрийский.       Значит, он не шутил.       Она спустилась в гостиную через полчаса — одетая, причёсанная и внутренне собранная, как перед боем. Тётя Маргарет металась по комнате, прижимая к груди карточку. На столе стоял букет — не розы, не лилии, а скромные белые полевые цветы, которые в Лондоне было не достать ни за какие деньги. Они пахли летом, севером, чем-то диким и настоящим.       — Он едет сюда, — выдохнула тётя, едва увидев Близу. — Лично. Через час. Близа, девочка моя, что ты ему сказала вчера? Что ты ему такое сказала?       — Я сказала ему правду.       — Правду? — тётя схватилась за сердце. — Какую правду?!       — Что я приехала в Лондон за деньгами. Что у меня нет приданого. Что я не умею притворяться.       Тётя опустилась в кресло, как подкошенная.       — Ты сказала герцогу, что ты охотница за состоянием? Прямо в лицо?       — Да.       — И он после этого... — она потрясла карточкой, — присылает цветы и едет делать предложение?       — Похоже на то.       Тётя закрыла глаза и, кажется, начала молиться.       Близа подошла к столу, взяла карточку. Твёрдый почерк, всего несколько слов: «Ждите меня в одиннадцать. Л. А.»       Ни титулов. Ни «ваша светлость». Просто инициалы. Словно они уже были накоротке.       Она села в кресло напротив тёти, сложила руки на коленях и стала ждать.       Ровно в одиннадцать в дверь постучали.       Леви вошёл без помпы: один, без сопровождающих, без лакея с визиткой. Тёмно-серый сюртук, чёрный шейный платок, никаких украшений. Он выглядел так, будто пришёл на деловую встречу, а не на смотрины. Тётя, запинаясь, предложила чай. Он вежливо отказался.       — Я хотел бы поговорить с мисс Близой наедине, — сказал он тоном, который не предполагал возражений.       Тётя открыла рот, чтобы сказать, что это неприлично, что правила этикета не позволяют, что незамужняя девица не может оставаться наедине с джентльменом... но под его взглядом весь этикет как-то съёжился и умолк.       — Я... я буду в соседней комнате, — пролепетала тётя и выскользнула, плотно прикрыв дверь.       Они остались вдвоём.       Леви не сел. Он подошёл к окну, посмотрел на улицу. Молчание затягивалось. Близа смотрела на его прямую спину, на то, как падает свет на тёмные волосы, и думала, что никогда не видела человека, который был бы настолько собранным и настолько одиноким одновременно.       — Я пришёл, — сказал он наконец, не оборачиваясь.       — Это я уже поняла.       — Вчера я был честен с вами. Сегодня тоже буду. — Он повернулся. — Я не ищу любви. Я не верю в неё. Но я уважаю честность. Вы были честны со мной — я буду честен с вами.       Он подошёл ближе, остановился в двух шагах.       — Я предлагаю вам брак, мисс Близа. Брак, который спасёт мои земли и вашу семью. Никакой лжи. Никаких ожиданий, кроме взаимного уважения. Вы будете жить в Нортумберленде, вести хозяйство, распоряжаться средствами. Я не буду вмешиваться в вашу жизнь, и вы не будете вмешиваться в мою.       — И это всё? — спросила она тихо.       — Нет. — Он помолчал. — Я также прошу вас о помощи. Взамен на моё имя и состояние.       — Помощи? В чём?       — Это касается человека, который разрушил мою семью. И, как выяснилось, вашу тоже.       Близа замерла.       — Лорд Ривз, — сказал Леви. — Это он подослал вашу кузину с браслетом. И это он пятнадцать лет назад разорил вашего отца — подстроил банкротство, скупил долги, вынудил продать землю. Я узнал это вчера от своего поверенного. Ваша семья пострадала от того же человека, что и моя.       Близа почувствовала, как пол уходит из-под ног. Отец никогда не рассказывал подробностей. «Неудачные вложения», «плохой урожай», «долги». Но она помнила, как он поседел за один год. Как мать плакала по ночам. Как продавали фамильное серебро.       — Вы уверены? — прошептала она.       — Абсолютно. У меня есть документы. — Он достал из внутреннего кармана сложенный листок, протянул ей. — Это копия векселя с поддельной подписью вашего отца. Ривз провернул это с десятком семей. Ваша — одна из них.       Близа взяла бумагу. Руки дрожали, но она заставила их уняться. Прочла. Перечла. Слова на бумаге не оставляли сомнений.       — Я хочу уничтожить его, — сказал Леви спокойно. — Не убить. Не вызвать на дуэль. Уничтожить его имя, его состояние, его власть. Сделать так, чтобы он ответил за всё. Но для этого мне нужен доступ в его дом. А для этого мне нужна жена, которую будут приглашать на его приёмы.       — Я — приманка? — Её голос прозвучал глухо.       — Нет. Вы — партнёр. — Он смотрел на неё в упор. — Я не заставляю вас. Я не манипулирую. Я просто кладу все карты на стол и спрашиваю: вы со мной?       В комнате стало тихо. Где-то вдалеке часы пробили полдень.       Близа смотрела на бумагу в своих руках, на букет полевых цветов на столе, на человека, который стоял перед ней — прямой, холодный, но почему-то вызывающий не страх, а странное, необъяснимое доверие.       — Вы могли бы найти жену, которая не задавала бы вопросов, — сказала она медленно. — Которая просто выполняла бы свою роль и не лезла в ваши дела.       — Мог бы.       — Но вы пришли ко мне.       — Да.       — Почему? Настоящая причина. Не та, что вы говорили вчера.       Леви помолчал. Потом шагнул ближе — ещё на полшага. Теперь между ними было не больше вытянутой руки.       — Потому что вы, — сказал он тихо, — единственная, кто спросил «почему». Все остальные боятся меня или хотят использовать. Вы — спросили. Это редкость. Я не встречал такого... очень давно.       Близа глубоко вздохнула.       — Хорошо, — сказала она. — Но у меня есть условия.       — Слушаю.       — Первое. Никакой лжи. Вообще. Если я узнаю, что вы скрыли от меня что-то важное, — я уйду. Даже если мы будем женаты. Даже если это разрушит репутацию. Я не потерплю вранья.       — Согласен.       — Второе. Вы расскажете мне всё о Ривзе. Всё, что знаете. Я хочу быть в курсе каждого шага. Я не пешка, которую двигают по доске. Я игрок.       — Согласен.       — И третье. — Она помедлила. — Когда всё закончится, мы пересмотрим наш брак. Если вы захотите развода — я дам его. Если я захочу — вы дадите мне. Мы не будем держать друг друга в клетке.       Леви поднял бровь.       — Развод — это скандал.       — Я переживу скандал. Я уже пережила один.       Он смотрел на неё долго, изучая. Потом уголок его рта дрогнул — почти неуловимо.       — Вы торгуетесь, как биржевой маклер.       — Вы тоже.       — Значит, договорились. — Он протянул руку.       Она пожала её — крепко, глядя ему в глаза.       И где-то внутри неё что-то сдвинулось с места. Что-то, чему она пока не хотела давать названия.