Часть 4. Визит

      Когда дверь за герцогом закрылась, Близа ещё с минуту стояла посреди гостиной, сжимая в руке копию векселя. Бумага успела нагреться от её пальцев и пойти волнами. Она разжала ладонь, посмотрела на подпись отца — фальшивую, грубо скопированную, с неправильным наклоном буквы «Р», — и впервые за долгое время почувствовала не страх, не отчаяние, а чистую, холодную ярость.       Ривз. Лорд Ривз, который улыбался ей на балах. Который прислал соболезнования, когда умерла мать. Который вчера стоял у колонны с бокалом в руке и смотрел, как её репутация летит в пропасть.       Она аккуратно сложила бумагу и спрятала в карман платья.       — Близа!       Дверь распахнулась. Тётя Маргарет влетела в гостиную с такой скоростью, что кружевной чепец съехал набок. За ней маячила горничная с графином нюхательной соли на изготовку.       — Что он сказал? Что ты ему сказала? Он сделал предложение? Ты приняла? Близа, не молчи, ради всего святого, у меня сердце!       — Он сделал предложение. — Близа прошла к креслу и села, расправляя юбку. — Я его приняла.       Тётя издала звук, средний между всхлипом и смехом. Горничная выронила графин. К счастью, он не разбился — только покатился по ковру, оставляя мокрый след.       — Приняла... — тётя опустилась на диван, обмахиваясь веером, хотя в комнате было прохладно. — Герцог Нортумбрийский. Ты станешь герцогиней Нортумбрийской. Мы спасены. Твой отец... о, я должна немедленно написать ему...       — Подождите с письмом, тётя. — Голос Близы прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Есть кое-что, что вы должны знать.       И она рассказала. Не всё — только то, что касалось лорда Ривза и разорения отца. Про месть она умолчала. Про сделку — тоже. Тёте не нужно было знать детали. Ей нужно было знать главное: её покойный муж, граф Эшфорд, был разорён не случайными неудачами, а целенаправленной махинацией человека, которому она до сих пор улыбалась в гостиных.       К концу рассказа тётя сидела белая как мел.       — Ривз... — прошептала она. — Но он же... он был другом твоего отца. Он обещал помочь с долгами. Он...       — Он лгал. Всё это время лгал.       — Боже мой. — Тётя прижала платок к губам. — Боже мой, что же теперь делать?       — Для начала — ничего. — Близа поднялась. — Мы не подаём виду. Мы принимаем поздравления по поводу помолвки, улыбаемся и держим язык за зубами. Я выхожу за герцога, как и планировалось. Остальное — не ваша забота.       Тётя посмотрела на неё так, будто увидела впервые.       — Ты изменилась, — сказала она тихо. — Ещё неделю назад ты была девочкой, которая боится собственной тени на балу.       — Неделю назад я не знала, кто разрушил мою семью. — Близа поправила манжет. — Теперь знаю.       Она вышла из гостиной, оставив тётю в обществе горничной, нюхательной соли и полного смятения чувств.       Остаток дня прошёл как в тумане. Близа сидела у себя в комнате, перебирая бумаги, которые оставил Леви: копии векселей, расписки, письма. Он подготовился. Он готовился пять лет.       Она пыталась представить, каково это — пять лет жить с мыслью о мести. Пять лет собирать улики, ждать, планировать. Пять лет носить в груди холодную ненависть, как носят часы на цепочке — всегда при себе, всегда тикают.       И теперь она стала частью этого плана.       Она не знала, радоваться этому или ужасаться. Но одно она знала точно: обратного пути нет.       На следующее утро в доме графини Эшфорд начался сущий бедлам.       Первый букет прибыл в восемь утра — огромная корзина белых роз с карточкой от четырнадцатого виконта какого-то там, который ещё вчера не подавал признаков жизни. Второй — в половине девятого: чайные розы от лорда Блэквуда, того самого, что привозил французский сборник стихов. К десяти часам гостиная напоминала оранжерею.       — Это всё из-за герцога, — причитала тётя, перебирая карточки дрожащими пальцами. — Как только они узнали, что ты помолвлена с ним, ты сразу стала интересна. Лицемеры.       — Конечно, лицемеры, — спокойно отозвалась Близа, допивая чай. — Вчера я была воровкой. Сегодня я невеста самого богатого герцога Англии. Завтра они будут клясться, что всегда верили в мою невиновность.       — И что нам делать?       — Ничего. Цветы присылайте обратно с благодарностью. На визиты не отвечайте. Мы заняты подготовкой к свадьбе.       — К свадьбе! — тётя всплеснула руками. — А когда свадьба? Где? В Лондоне или в Нортумберленде? Кто будет шить платье? Сколько гостей? Нужно составить список...       — Тётя. — Близа поднялась. — Я сама разберусь.       — Но, девочка моя, ты даже не знаешь, с чего начать...       — Я знаю, с чего начать. — Она взяла со стола шляпку. — Я начну с разговора с женихом.       — Ты едешь к нему?! Одна?! Без компаньонки?!       — Да.       — Но это неприлично! Ты помолвлена, но ещё не замужем! Что скажут люди?!       — Люди, — Близа завязала ленты шляпки под подбородком, — уже сказали всё, что могли. Их мнение меня больше не интересует.       И вышла, пока тётя не успела придумать новый аргумент.       Особняк Аккерманов на Гросвенор-сквер выглядел именно так, как она себе представляла: серый камень, высокие окна, массивная дубовая дверь с бронзовым молотком в виде головы льва. Никаких цветов у входа, никаких экипажей с гербами. Дом человека, которому плевать на мнение соседей.       Дверь открыл камердинер — сухой, подтянутый старик с таким выражением лица, будто он всю жизнь прослужил в королевском дворце, а теперь вынужден возиться с простыми смертными.       — Мисс Близа? — Он даже не удивился. — Его светлость ожидает вас в библиотеке. Прошу следовать за мной.       «Ожидает». Значит, Леви знал, что она приедет. То ли он был настолько проницателен, то ли у него были шпионы даже в доме её тёти. И то, и другое было одинаково вероятно.       Библиотека поразила её размерами: два этажа, уставленные книгами от пола до потолка, винтовая лестница в углу, огромный камин, в котором потрескивал огонь. Пахло кожей, старыми книгами и — едва уловимо — чаем.       Леви сидел в кресле у камина с раскрытой папкой на коленях. При её появлении он поднялся — не поспешно, но и не медленно. Кивнул камердинеру:       — Оставьте нас, Матиас. И проследите, чтобы не беспокоили.       — Слушаюсь, ваша светлость.       Дверь закрылась. Они остались одни.       — Вы знали, что я приеду, — сказала Близа вместо приветствия.       — Предполагал.       — И вы не против, что я явилась без приглашения, без компаньонки, нарушая все мыслимые приличия?       — Я был бы разочарован, если бы вы поступили иначе. — Он указал на кресло напротив. — Садитесь. Чаю?       — Нет. — Она осталась стоять. — Я приехала не чай пить.       — Я догадался.       — Вы вчера были очень убедительны, ваша светлость. Очень честны. Очень... — она подбирала слово, — ...деловиты. Мы договорились о партнёрстве. О сделке. Обо всех этих прекрасных вещах. Но есть одна деталь, которую мы не обсудили.       — Какая?       — Каково это — быть вашей женой. Не на бумаге. Не в контракте. В реальности.       Леви отложил папку и полностью сосредоточил на ней внимание. Близа почувствовала, как этот взгляд — серый, холодный, внимательный — прошёлся по ней, оценивая.       — Продолжайте.       — Вы сказали, что не верите в любовь. Что предлагаете мне взаимное уважение и свободу. Но свобода — понятие растяжимое. Что, если я захочу уехать? Что, если я захочу заниматься чем-то помимо ведения хозяйства? Что, если я — представим на минуту — захочу учиться? Путешествовать? Иметь собственных друзей, с которыми вы не знакомы?       — Вы их имеете?       — Нет. Но я хочу знать, что могу их иметь.       Леви помолчал. Потом встал, подошёл к камину, опёрся рукой о каминную полку.       — Мисс Близа, — сказал он, глядя в огонь, — моя мать была дочерью герцога. Красивая, образованная, с прекрасными манерами. Она вышла за моего отца по любви. Через пять лет она сошла с ума. Не в переносном смысле — в прямом. Её заперли в северном крыле, и она провела там остаток жизни, глядя в стену и разговаривая с людьми, которых никто не видел.       Близа замерла.       — Почему вы мне это рассказываете?       — Потому что вы спросили, каково быть моей женой. — Он повернулся. — Я не запру вас в северном крыле. Я не запру вас нигде. Мне не нужна пленница. Мне нужен партнёр. Если вы захотите учиться — учитесь. Если захотите путешествовать — путешествуйте. Единственное, о чём я прошу: не лгите мне и не предавайте. Остальное — ваше.       В камине треснуло полено, взметнув сноп искр.       Близа подошла ближе. Остановилась на расстоянии вытянутой руки.       — Вы говорите так, будто вас уже предавали.       — Предавали, — сказал он ровно. — И я предавал. В этой семье все кого-то предавали. Кроме Фарлана. Фарлан просто умер.       — Расскажите мне о нём.       — Зачем?       — Потому что я хочу понять, за что вы мстите. Не за земли. Не за титул. За брата.       Леви долго смотрел на неё. Потом отошёл от камина, взял с каминной полки небольшую фотографическую карточку и протянул ей.       С выцветшего снимка смотрел молодой человек с открытым, смеющимся лицом. Светлые волосы, немного растрёпанные, широкий галстук, завязанный небрежно. Он был совсем не похож на Леви — и в то же время что-то в изгибе бровей, в разрезе глаз было общим.       — Фарлан, — сказал Леви. — Старший брат. Наследник. Любимец матери. Он был на три года старше, но всегда казался младше. Слишком добрый. Слишком доверчивый. Слишком... открытый.       Близа провела пальцем по краю карточки.       — Красивый.       — Да. И слабый. — Леви забрал снимок, поставил обратно. — Отец умер, когда мне было двенадцать. Фарлан стал герцогом в пятнадцать. Он не справлялся. Имения, арендаторы, счета — это было не для него. Он любил скачки, карты и красивых женщин. Всё это было не страшно, пока не появился Ривз.       — Что он сделал?       — Он стал его другом. Лучшим другом. — Голос Леви стал сухим, как шорох песка. — Приглашал на охоту, давал советы, знакомил с нужными людьми. А потом начал одалживать деньги. Много денег. Под проценты. Фарлан подписывал векселя, не читая. Когда долги стали слишком большими, Ривз сменил тактику — начал шантаж. У него оказались письма нашего отца к одной замужней даме. Письма, которые могли разрушить репутацию всей семьи.       — И Фарлан заплатил.       — Он заплатил всем, что у него было. А когда платить стало нечем, Ривз потребовал землю. Северные угодья, которые были в нашей семье триста лет. Фарлан отказался. Тогда Ривз пригрозил обнародовать письма. И Фарлан... — Леви замолчал.       Близа ждала.       — Он застрелился, — сказал Леви глухо. — В этой самой библиотеке. За этим самым столом. Я нашёл его утром.       Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать.       Близа смотрела на стол в углу — массивный, дубовый, покрытый зелёным сукном. На нём сейчас лежали бумаги, стояла лампа. Никаких следов трагедии. Но она вдруг поняла, почему Леви не сидит за этим столом. Почему выбрал кресло у камина, подальше от этого угла.       — Мне жаль, — сказала она тихо.       — Не нужно. — Он повернулся к ней. — Жалость бесполезна. Полезно только действие. Я действую уже пять лет. И теперь у меня есть шанс закончить.       — Поэтому вы вернулись в Лондон.       — Да.       — И поэтому вам нужна жена.       — Да.       Близа кивнула. Подошла к камину и встала рядом с ним, глядя в огонь.       — Я вас понимаю, — сказала она. — Не сочувствую — вы этого не хотите. Но понимаю. Мой отец, может быть, не застрелился, но он умирает медленно, и его убивает не болезнь, а позор разорения. Я смотрела, как он гаснет год за годом. Теперь я знаю, кто в этом виноват. И я не уйду в сторону.       Леви посмотрел на неё — долго, изучающе.       — Вы не похожи на других, мисс Близа.       — Вы тоже.       Они стояли рядом у камина, разделённые расстоянием в полшага, но впервые с момента знакомства это расстояние не казалось пропастью.       — Есть ещё кое-что, — сказала Близа после паузы. — О чём мы не договорили.       — Что именно?       — Лорд Ривз. Он видел вас вчера. Он видел, как вы подошли ко мне. Он не глуп — он поймёт, что вы здесь не просто так. Мы должны быть осторожны.       — Мы будем осторожны. — Леви взял кочергу, поправил полено в камине. — На публике мы — счастливая пара. Вы — невеста, которая не может поверить своему счастью. Я — жених, покорённый вашей красотой и умом. Это объяснит любые странности.       — Я не умею притворяться счастливой невестой.       — Научитесь. Ради дела.       — Вы говорите как генерал перед битвой.       — Потому что это и есть битва. — Он поставил кочергу на место. — И мы её выиграем.       Когда Близа вернулась домой, тётя встретила её на пороге с выражением лица человека, пережившего землетрясение.       — Там... — она указала дрожащей рукой в сторону гостиной, — там леди Кавендиш. Она приехала лично. Чтобы поздравить. Леди Кавендиш! Которая три дня назад назвала тебя дикаркой!       — Я помню. — Близа сняла шляпку, поправила причёску. — Пригласите её. Я приму.       — Но ты же... ты же собиралась не отвечать на визиты...       — Я передумала. — Близа улыбнулась уголками губ. — Пора начинать представление.       Она вошла в гостиную, где на диване восседала леди Кавендиш — та самая, с седыми буклями, которая на злополучном поэтическом вечере назвала её мнение «оригинальным» с таким видом, будто проглотила лимон.       — Леди Кавендиш! — Близа присела в безупречном книксене. — Какая честь. Простите, что заставила ждать — я была у жениха.       — У жениха, — повторила леди Кавендиш с таким видом, будто хотела добавить «без компаньонки, какой ужас», но не решилась. — Я приехала поздравить вас, дорогая. Герцог Нортумбрийский — блестящая партия.       — Благодарю. — Близа села напротив, сложила руки на коленях. — Я очень счастлива.       — Весь Лондон говорит о вашей помолвке. — Леди Кавендиш обмахнулась веером. — И о маленьком... инциденте с браслетом. Надеюсь, это недоразумение улажено?       — О, полностью. — Близа улыбнулась ещё шире. — Моя кузина уже прислала мне записку с извинениями. Она очень сожалеет.       Это было правдой лишь наполовину: записка от Кэтрин действительно пришла утром, но «извинения» в ней были сформулированы так, что оставалось неясным, кто перед кем извиняется.       — Чудесно, чудесно... — леди Кавендиш явно не знала, что ещё сказать. — И когда же свадьба?       — Через две недели. — Близа произнесла это спокойно, хотя сама узнала о дате только сегодня от Леви. — В Нортумберленде. Скромная церемония, только близкие.       — В Нортумберленде! — леди Кавендиш поджала губы. — Как... оригинально. Лондонский сезон в самом разгаре, а вы покидаете столицу?       — Мой жених предпочитает север. А я предпочитаю то, что предпочитает мой жених. — Близа скромно потупилась, и это было, пожалуй, лучшее актёрское выступление в её жизни.       Леди Кавендиш уехала через пятнадцать минут, увозя с собой полную уверенность в том, что невеста герцога — скромная, послушная и совершенно неинтересная особа. Близа проводила её до дверей и, вернувшись в гостиную, рухнула в кресло.       — Тётя, — сказала она в потолок, — я только что соврала четырежды за один разговор.       — Я слышала, — отозвалась тётя из коридора. — И я горжусь тобой. Впервые в жизни ты вела себя как настоящая леди.       Близа закрыла глаза и подумала, что «настоящая леди» — это последнее, кем она хочет быть. Но ради дела стоило потерпеть.       Вечером пришло письмо от Леви. Не записка — полноценное письмо, запечатанное воском с гербом Аккерманов.       «Мисс Близа,       Завтра я нанесу официальный визит вашей тёте для обсуждения условий брачного контракта. Будьте готовы к тому, что я буду вести себя как безупречный джентльмен. Это часть роли.       Также сообщаю: лорд Ривз прислал мне приглашение на званый ужин в следующий четверг. «С нетерпением жду знакомства с вашей невестой», — пишет он. Это наш шанс. Начните готовиться.       Цветы, которые я прислал сегодня утром, — полевые ромашки. В Лондоне их не найти. Пришлось везти из Нортумберленда. Надеюсь, вы оценили. Л. А.»       Близа перечитала письмо дважды. Потом подошла к столу, где в вазе стояли те самые ромашки — простые, белые, с жёлтыми сердцевинами. Они действительно пахли летом.       Она улыбнулась. Впервые за долгое время — без притворства.