Часть 9. Дорога к покою

      Выехали на рассвете.       Дождь, ливший всю ночь, к утру стих, но небо оставалось низким и серым, как старая жесть. Карету оставили в поместье — Леви распорядился седлать двух лошадей. Близа вышла во двор в дорожном платье и плотном плаще с капюшоном и увидела их: двух верховых — вороного жеребца для Леви и гнедую кобылу для неё. Животные были оседланы по-походному, с кожаными сумками, в которых лежали провизия, фляги с водой и, как подозревала Близа, кое-что ещё, о чём Леви предпочёл не распространяться.       — Вы ездите верхом? — спросил он, проверяя подпругу.       — Отец учил. Правда, это было давно.       — Значит, вспомните. — Он подсадил её в седло легко, почти невесомо, и Близа поймала себя на мысли, что его руки задержались на её талии на долю секунды дольше, чем требовалось. — Дорога не самая простая: через холмы, потом вдоль реки, потом через пустошь. К вечеру должны быть на месте.       — А если не успеем?       — Успеем. Я знаю эти места.       Леви вскочил в седло одним движением — Близа невольно залюбовалась тем, как естественно он держался на лошади. Вороной всхрапнул, переступил с ноги на ногу, но тут же успокоился под твёрдой рукой хозяина.       — Готовы? — спросил он.       — Готова.       — Тогда вперёд.       Они выехали за ворота, и северный ветер ударил в лицо — холодный, но чистый, пахнущий морем и вереском. Лошади пошли рысью по каменистой тропе, и Близа почувствовала, как просыпается что-то давно забытое: азарт, свобода, радость движения. Она не ездила верхом с детства, но тело помнило.       Первый час ехали молча. Тропа вилась между скал, поднималась вверх, и море постепенно исчезало за спиной, сменяясь холмами, поросшими жёсткой травой. Потом спустились в долину, где протекала река — быстрая, говорливая, с ледяной даже на вид водой. Здесь Леви придержал коня и поравнялся с Близой.       — Как вы? — спросил он.       — Хорошо. Даже лучше, чем ожидала. — Она поправила капюшон. — Я не думала, что поездка верхом может быть такой... приятной.       — В хорошей компании — может.       Она покосилась на него, ожидая увидеть улыбку, но Леви уже смотрел вперёд, на тропу. Впрочем, ей показалось, что уголок его рта чуть дрогнул.       — Расскажите мне о человеке, к которому мы едем, — попросила она, чтобы отвлечься от этой мысли.       Леви помолчал, собираясь с мыслями.       — Его зовут Томас Грей, — начал он. — По крайней мере, так он называет себя теперь. Раньше у него была другая фамилия и небольшое поместье в Йоркшире. Ривз разорил его двенадцать лет назад — по той же схеме, что и вашего отца. Но в отличие от многих, Грей не застрелился и не спился. Он сбежал. Инсценировал собственную смерть, бросил жену и сына — чтобы спасти их, как он говорит, — и поселился на границе с Шотландией под чужим именем.       — Бросил семью, чтобы спасти? — Близа нахмурилась. — Это как-то противоречиво.       — Он утверждает, что Ривз угрожал его детям. Что единственный способ защитить их — это исчезнуть и сделать вид, что он мёртв.       — Вы ему верите?       — Не до конца. Но он знает то, что мне нужно. А верить или не верить — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.       Дорога снова пошла вверх. Холмы становились круче, лошади замедлили шаг. Близа думала о Томасе Грее и его семье. О жене, которая, наверное, до сих пор считает себя вдовой. О сыне, выросшем без отца. О том, что Ривз разрушал не только состояния, но и жизни, и как много таких разрушенных жизней разбросано по всей Англии.       — Леви, — сказала она вдруг.       — Да?       — А что будет с теми, кто пострадал от Ривза, но не дожил до справедливости? С вашим братом. С моей матерью, которая умерла, думая, что мы разорены навсегда. С теми, кто уже не узнает?       Леви долго молчал. Ветер трепал гриву его коня.       — Ничего, — ответил он наконец. — С ними уже ничего не случится. Мы ничего не можем для них сделать. Но мы можем сделать кое-что для тех, кто ещё жив. Для вашего отца. Для сына Томаса Грея. Для всех, кто ждёт справедливости.       — И для вас?       — Для меня — нет. Мне справедливость не нужна. Мне нужен покой.       — А это не одно и то же?       Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не холод. Не расчёт. Что-то глубокое и почти болезненное.       — Нет, — сказал он. — Это разные вещи.       К полудню они сделали привал у старой каменной часовни, одиноко стоявшей на вершине холма. Внутри было пусто и холодно, но стены защищали от ветра. Леви развёл небольшой костёр прямо на каменном полу, и они поели хлеба с сыром, сидя на старых скамьях, оставшихся от прежних времён.       — Вы рассказывали, что ваша мать умерла, — сказал Леви, протягивая Близе флягу с чаем. — Сколько вам было?       — Двенадцать.       — Это тяжело. Потерять мать в таком возрасте.       — А вы? — спросила она, сделав глоток. — Вы говорили, что ваша мать была заперта в северном крыле. Но вы не говорили, когда она умерла.       Леви взял флягу, но пить не стал. Просто держал в руках.       — Она не умерла, — сказал он негромко. — Она жива. До сих пор.       Близа замерла.       — Жива? Но вы говорили — «сошла с ума», «заперли в крыле»...       — Так и есть. — Он поставил флягу на скамью. — Она в частной лечебнице в Шотландии. Я перевёз её туда после смерти отца. Там хорошие врачи. Спокойное место. Сад.       — Она узнаёт вас?       — Иногда. — Он смотрел в огонь. — В хорошие дни она называет меня по имени и спрашивает о Фарлане. В плохие — кричит, чтобы я убирался. Говорит, что это я убил его.       — Но это неправда.       — Она не знает. Она не понимает, что случилось. Для неё Фарлан всё ещё жив и я всё ещё двенадцатилетний мальчик, который вечно хмурится и портит семейные ужины. — Он помолчал. — Я навещаю её раз в год. Каждый раз даю себе слово, что это в последний раз. И каждый раз возвращаюсь.       Близа не знала, что сказать. Она смотрела на него и видела то, что он так тщательно прятал за холодом и резкостью: человека, который всю жизнь тащит на себе груз вины за то, в чём не был виноват.       — Леви, — сказала она тихо, — вы не виноваты в смерти брата.       — Я знаю.       — Вы уверены? Потому что мне кажется, что вы всё ещё себя вините.       Он поднял глаза. В них была такая боль, что Близе стало трудно дышать.       — Я не виню себя за его смерть, — сказал он медленно. — Я виню себя за то, что не смог ему помочь. Я видел, что он тонет. Видел, что Ривз затягивает его всё глубже. И ничего не сделал. Я был занят своими делами, своими книгами, своей чёртовой библиотекой. А когда я наконец решил вмешаться, было уже поздно.       — Вы не могли знать.       — Мог. Должен был. — Он встал, отошёл к выходу из часовни и остановился, глядя на серое небо. — Фарлан был единственным человеком в семье, который меня любил. Не осуждал. Не пытался переделать. Просто любил. А я не смог его спасти.       Близа встала, подошла к нему. Встала рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие.       — Вы спасаете его сейчас, — сказала она. — Не его самого — его память. Его имя. То, что он оставил после себя. Это тоже важно.       Леви молчал.       — Я не знала вашего брата, — продолжила она. — Но судя по тому, что вы рассказывали, он не хотел бы, чтобы вы винили себя. Он хотел бы, чтобы вы жили.       — Вы говорите как моя совесть.       — Нет. Я говорю как человек, который тоже потерял близких. — Она коснулась его рукава — легко, почти невесомо. — Вина не возвращает мёртвых, Леви. Она только мешает живым.       Он повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Испытующе. А потом вдруг сказал:       — Когда всё закончится, я отвезу вас к матери.       — К вашей?       — Да. Если вы не против.       — Я не против. — Она чуть улыбнулась. — Я хочу с ней познакомиться. Даже если она в плохой день. Даже если она меня не узнает.       — Она бы вас полюбила. — Леви отвёл глаза. — В хороший день — обязательно полюбила бы.       И он вышел из часовни, оставив Близу стоять в дверях с колотящимся сердцем.       До места добрались к закату.       Охотничий домик стоял в глухом лесу у подножия гор — маленький, приземистый, сложенный из грубого камня. Из трубы поднимался дымок. У крыльца стояла одинокая лошадь, привязанная к коновязи.       — Он уже здесь, — сказал Леви, спешиваясь. — Держитесь рядом. И ничего не обещайте ему. Он может попросить денег или защиты. Решать будем вместе.       — Я помню.       Они привязали лошадей и подошли к двери. Леви постучал — три коротких удара, условный знак. Дверь открылась.       На пороге стоял человек, которого Близа никогда бы не узнала: высокий, сутулый, с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами. Он выглядел старше своих лет на добрый десяток. Глаза — выцветшие, блёклые, но цепкие — быстро обежали гостей и остановились на Близе.       — Герцог, — произнёс он хриплым голосом. — И леди. Не ожидал, что вы привезёте спутницу.       — Это моя невеста, — сказал Леви. — Она в курсе всего.       — Невеста... — Грей хмыкнул. — Поздравляю. Проходите. У меня мало времени. И мало еды.       Внутри домик оказался ещё меньше, чем снаружи: одна комната с очагом, стол, два стула, узкая койка в углу. Пахло дымом, сыростью и одиночеством. Грей указал гостям на стулья, сам остался стоять у очага.       — Вы сказали в письме, что у вас есть доказательства против Ривза, — начал Леви без предисловий. — Где они?       — Не так быстро, ваша светлость. — Грей усмехнулся. — Доказательства есть. Но просто так я их не отдам. Пять лет я живу как крыса, пока Ривз наслаждается жизнью. Я хочу гарантий.       — Каких?       — Когда Ривза посадят, я хочу вернуть своё имя. И свою землю. То, что он украл.       — Земля давно продана.       — Я знаю. Но есть другие земли. Конфискованные. Коронные. Герцог Нортумбрийский имеет связи при дворе. Вы можете это устроить.       Леви помолчал.       — Я могу попытаться. Но ничего не обещаю.       — Этого мало.       — Это всё, что у меня есть. — Леви подался вперёд. — Послушайте, Грей. Я не король и не премьер-министр. Я не могу распоряжаться коронными землями. Но я могу сделать так, чтобы ваше имя было очищено. Чтобы вы могли вернуться к семье. К сыну.       При упоминании сына лицо Грея дрогнуло.       — Мой сын... — прошептал он. — Вы знаете, где он?       — Я знаю. Он живёт в Эдинбурге. Ему уже шестнадцать. Он думает, что его отец умер героем — так сказала ему мать. Она не знает правды.       Грей закрыл глаза. Плечи его затряслись. Близа смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает комок. Этот человек потерял всё. Сделал неправильный выбор. Но он всё ещё был живым человеком, а не просто свидетелем.       — Хорошо, — сказал он наконец, открывая глаза. — Я отдам вам бумаги. Но не здесь. Они спрятаны в другом месте. Приходите завтра утром, на рассвете. Я покажу дорогу.       — Почему не сейчас?       — Потому что сейчас темно, а тропа опасна. И потому что я хочу провести последнюю ночь в тишине, прежде чем моя жизнь снова перевернётся.       Леви кивнул.       — Мы придём.       — И ещё. — Грей посмотрел на Близу. — Вы, миледи. Вы ведь тоже пострадали от Ривза, верно? Я вижу это по вашему лицу. У вас тот же взгляд, что у меня когда-то. Взгляд человека, который потерял всё.       — Мой отец был разорён, — сказала Близа. — И моя семья.       — Тогда вы понимаете. — Грей кивнул. — Когда придёт время, не колеблитесь. Ривз не колебался, когда разрушал наши жизни. Не жалейте его.       — Я не жалею, — ответила Близа. — Но я и не хочу становиться такой, как он.       Грей долго смотрел на неё, а потом вдруг улыбнулся — грустно, почти по-отечески.       — Вы хорошая, — сказал он. — Держитесь за неё, герцог. Такие, как она, — редкость.       — Я знаю, — ответил Леви.       И Близа почувствовала, как его рука нашла её ладонь под столом и сжала — коротко, но крепко.       Ночевать пришлось в том же домике. Грей уступил гостям койку, сам устроился у очага, завернувшись в старый плед. Леви и Близа легли одетыми, укрывшись одним плащом на двоих — других одеял не было.       В очаге догорал огонь. За окном ухал филин. Близа лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и чувствовала плечо Леви рядом — тёплое, живое, настоящее.       — Вы спите? — прошептала она.       — Нет.       — О чём думаете?       — О том, что завтра всё изменится. — Он помолчал. — Если бумаги Грея — это то, о чём он говорит, то у нас будет достаточно доказательств, чтобы посадить Ривза до конца жизни. Завтра — последний день нашей охоты.       — Это пугает вас?       — Нет. Пугает то, что будет после. — Он повернул голову и посмотрел на неё. В темноте его глаза казались почти чёрными. — Когда всё закончится, у нас не останется причин быть вместе. Никаких сделок. Никаких контрактов. Только то, что мы сами решим.       — И что вы решите?       — Я уже решил. — Он протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся её щеки. — Я хочу, чтобы вы остались. Не из-за контракта. Не из-за мести. Просто... остались.       У Близы перехватило дыхание.       — Леви, — прошептала она.       — Не отвечайте сейчас, — сказал он. — Ответьте завтра. Или через неделю. Или через месяц. Я подожду.       Она накрыла его ладонь своей.       — Мне не нужно ждать, — сказала она. — Я уже знаю ответ.       Огонь в очаге тихо потрескивал. Где-то в углу посапывал Грей. А Близа лежала, держа Леви за руку, и чувствовала, как мир — такой огромный и холодный — становится маленьким и тёплым. Таким, где можно дышать. Где можно жить.