Часть 18. Последний танец

      Прошёл почти год.       Сентябрь в Нортумберленде был золотым и тихим. Вереск уже отцвёл, но пустоши всё ещё хранили отголоски летнего тепла, а море внизу, у подножия скал, стало глубокого синего цвета — не свинцово-серого, как зимой, а живого, дышащего. Чайки всё так же кричали над башнями, но Близа уже не просыпалась от их криков — привыкла.       Отец Близы приехал в замок в мае, как и обещали. Комната в восточном крыле была готова: светлая, с видом на море, с камином и креслом у окна. Врач из Эдинбурга, которого Леви выписал за немалые деньги, осмотрел старика и сказал то, чего никто не ожидал: «Это не конец. При хорошем уходе, правильном питании и спокойной обстановке он может прожить ещё много лет».       Близа не плакала, когда услышала это. Она просто стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на врача так, будто он произнёс слова на незнакомом языке. Леви обнял её за плечи и сказал: «Я же говорил. Всё будет хорошо».       И всё действительно было хорошо. Не идеально — отец всё ещё уставал, всё ещё были дни, когда он не вставал с постели. Но он был здесь. Он читал книги из замковой библиотеки, играл в шахматы с Матиасом по вечерам и иногда, в особенно ясные дни, выходил в сад и сидел на скамейке, глядя на море. Близа часто составляла ему компанию, и они молчали вместе — так, как могут молчать только очень близкие люди.       В то утро Близа проснулась раньше обычного. Леви ещё спал — за год она узнала, что он вообще любит спать, просто долгие годы не позволял себе этого, — и она осторожно, чтобы не разбудить, выбралась из постели. Накинула халат, спустилась вниз.       В холле её ждал Матиас с конвертом на серебряном подносе.       — Почта, ваша светлость.       — Так рано?       — Только что доставили. Письмо из Лондона.       Близа взяла конверт. На нём не было герба, только знакомый обратный адрес: особняк графини Эшфорд. Тётя.       Она вскрыла письмо тут же, в холле, пробежала глазами по строкам и улыбнулась.       — Хорошие новости? — спросил Матиас, хотя обычно не позволял себе таких вопросов.       — Тётя Маргарет выходит замуж, — ответила Близа и сама не поверила своим словам. — За лорда Блэквуда.       — Того самого, что привозил французские стихи?       — Того самого. Она пишет, что он сделал предложение на прошлой неделе и что «в её возрасте это неприлично, но она всё равно счастлива».       Матиас позволил себе улыбнуться:       — Мои поздравления графине.       — Я передам. — Близа сложила письмо и вдруг рассмеялась. — Знаете, Матиас, когда я ехала в Лондон год назад, я думала, что сезон — это просто ярмарка невест. А оказалось, что он меняет жизни. Не только мою.       — Сезон здесь ни при чём, ваша светлость, — сказал Матиас с поклоном. — Это вы меняете жизни.       Она посмотрела на старого камердинера, который за год стал ей почти родным, и тепло улыбнулась:       — Спасибо, Матиас.       — Не за что, ваша светлость.       За завтраком Близа показала письмо Леви. Он прочёл, хмыкнул и вернул конверт.       — Лорд Блэквуд. Тот самый, чьи стихи ты высмеяла на первом приёме у леди Кавендиш.       — Я не высмеивала. Я просто сказала, что автору стоит чаще смотреть на луну.       — Это и называется «высмеяла». — Леви отпил чай. — Интересно, он всё ещё пишет стихи?       — Тётя пишет, что он посвятил ей сонет. «Сравнил её с осенней розой».       — Осенней розой? Это звучит ужасно.       — Я знаю! — Близа расхохоталась. — Но она счастлива, и это главное.       Леви смотрел на неё — на то, как она смеётся, запрокинув голову, как солнечный свет запутывается в её волосах, — и думал, что год назад он не мог представить себе такое утро. Год назад он сидел в этой же столовой один, пил чай и думал только о мести. Теперь месть свершилась, враги были наказаны, а за этим столом сидела женщина, которая стала его жизнью.       — О чём ты думаешь? — спросила Близа, отсмеявшись.       — О том, что я люблю тебя.       — Ты говоришь это каждое утро.       — Потому что это правда. — Он взял её руку через стол. — Я люблю тебя. И я рад, что ты согласилась на ту сделку.       — Я не соглашалась, если ты помнишь. Ты меня вынудил.       — Я тебя убедил. Это другое.       — Ты меня шантажировал моим же скандалом.       — Я предложил решение.       — Ты чудовище, герцог, — сказала она с улыбкой, повторяя слова, сказанные на их первом балу.       — Чудовище, которое умеет танцевать, — закончил он. — Я помню.       Они смотрели друг на друга, и между ними было столько всего — прожитого, пережитого, обещанного, — что слова были не нужны.       Вечером того же дня они сидели в библиотеке. Леви работал над какими-то бумагами — всё-таки герцогство требовало внимания, даже когда войны закончились. Близа читала книгу, которую нашла в новой секции библиотеки, — ту самую, что они вместе обустраивали весной. Книга была о ботанике, и Близа то и дело зачитывала вслух особенно интересные фрагменты.       — Ты знаешь, что вереск живёт до сорока лет?       — Не знал.       — И что он цветёт даже на самых бедных почвах?       — Это я знал. — Он поднял глаза от бумаг. — Он как ты.       — Я не цвету на бедных почвах, — возразила она. — Мне нужен хороший уход, много солнца и чтобы меня никто не трогал до завтрака.       — Я обеспечиваю всё перечисленное.       — Кроме последнего. Сегодня ты разбудил меня в семь утра.       — Потому что ты просила разбудить тебя в семь утра.       — Это не важно. — Она фыркнула. — Главное — намерение.       Леви отложил перо и посмотрел на неё с тем выражением, которое она называла про себя «взгляд номер четыре»: смесь нежности, удивления и тихой радости.       — Знаешь, что я хочу сделать? — спросил он.       — Что?       — Потанцевать с тобой.       — Сейчас? Здесь?       — Да.       — Но здесь нет музыки. И нет оркестра. И вообще мы в библиотеке.       — Оркестр не нужен. — Он встал и протянул ей руку. — У нас есть мы.       Близа отложила книгу, вложила ладонь в его руку и поднялась. Он притянул её к себе, положил правую руку ей на талию — левая давно зажила, но он всё ещё иногда берёг её по привычке, — и они закружились по библиотеке, между книжными полками и старыми глобусами.       Музыки не было. Только шум моря за окнами, треск дров в камине и их дыхание.       — Это вальс? — спросила Близа.       — Похоже на то.       — Ты ведёшь не в такт.       — Потому что нет такта.       — Значит, это очень странный вальс.       — Это наш вальс. — Он покружил её и притянул обратно. — Помнишь наш первый танец?       — Помню. Ты сказал, что я опасная женщина.       — Я был прав.       — А я сказала, что не умею играть по правилам.       — И это тоже было правдой. — Он чуть улыбнулся. — К счастью.       Они танцевали, и Близа думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад она стояла у стены на балу, никому не нужная, с подмоченной репутацией и отчаянием в сердце. А теперь она танцует в замке над морем с человеком, которого любит, и впереди — целая жизнь.       — Леви, — сказала она тихо.       — Да?       — Спасибо тебе.       — За что?       — За то, что подошёл ко мне тогда. На первом балу. Ты мог пройти мимо.       — Не мог. — Он покачал головой. — Ты стояла там и смотрела на всех так, будто тебе никто не нужен. Я узнал этот взгляд. Я сам так смотрел много лет.       — И что ты подумал?       — Я подумал: «Вот человек, который не сдаётся». — Он остановился посреди танца, взял её лицо в ладони. — И я не ошибся.       Он поцеловал её. В камине треснуло полено, взметнув сноп искр. За окнами шумело море. А они стояли в библиотеке, среди книг, пахнущих стариной и будущим, и держали друг друга.       Война была окончена.       Жизнь продолжалась.       И это было только начало.       Поздней осенью, когда листья в саду стали золотыми, а море — серым и холодным, в замок пришло известие: лорд Ривз скончался в Тауэре от сердечного приступа. Тихо, во сне. Близа прочла письмо от прокурора и долго сидела молча, глядя в окно.       — Ты как? — спросил Леви, подходя.       — Не знаю. — Она пожала плечами. — Я думала, что почувствую что-то. Радость. Злорадство. Хотя бы облегчение. Но я ничего не чувствую.       — Это нормально.       — Ты тоже ничего не чувствуешь?       — Я чувствую, что эта глава закрылась. Окончательно. — Он сел рядом. — Ривз мёртв. Грейвз в тюрьме до конца жизни. Их сообщники осуждены. Дело завершено.       — Дело завершено, — повторила Близа. — А мы живы.       — И мы живы. — Он взял её за руку. — И у нас вся жизнь впереди.       Она положила голову ему на плечо.       — Знаешь, что я хочу сделать?       — Что?       — Съездить в Лондон. Весной. На открытие сезона.       Леви удивлённо поднял бровь:       — Ты же ненавидела сезон.       — Ненавидела. Но теперь всё иначе. — Она подняла на него глаза. — Теперь я хочу поехать туда как герцогиня Нортумбрийская. Как твоя жена. Хочу войти в бальную залу под руку с тобой и посмотреть в глаза всем тем, кто год назад называл меня воровкой и бесприданницей.       — Это будет месть?       — Нет. — Она улыбнулась. — Это будет справедливость.       Леви покачал головой, но на губах его играла та самая тень улыбки, которую она так любила.       — Хорошо. Поедем весной.       — И ты будешь танцевать со мной? Перед всеми?       — Я буду танцевать с тобой. Перед всеми. И пусть только попробуют сказать, что герцог Нортумбрийский не умеет вести в вальсе.       — Ты умеешь. — Она взяла его за руку. — Просто иногда сбиваешься с такта.       — Это ты сбиваешься.       — Я никогда не сбиваюсь. Это ты ведёшь неправильно.       — Я веду идеально.       — Конечно, дорогой.       — Не называй меня так.       — Конечно, дорогой.       Леви вздохнул, но вздох этот был полон такого тепла, что Близа рассмеялась и поцеловала его в щёку. А потом они сидели вдвоём у камина, смотрели на огонь и молчали.       И это молчание было самым красноречивым признанием в любви из всех возможных.