Часть 17. Пепел и тишина

      Суд над Грейвзом состоялся через три дня и продлился ровно четыре часа. Обвинитель зачитал тридцать два эпизода — подлог, соучастие в шантаже, сокрытие преступлений. Грейвз не отрицал ничего. Стоял на скамье подсудимых прямой, как свеча, и отвечал на вопросы сухо, по-деловому, будто речь шла о чужом деле. Когда судья спросил, раскаивается ли он, Грейвз помолчал, а потом сказал: «Я сожалею лишь о том, что меня поймали».       Приговор огласили в пять часов вечера: пожизненное заключение в Тауэре, без права помилования, с конфискацией всего имущества. Грейвз выслушал его с тем же каменным лицом, что и приговор Ривза тремя днями ранее.       Леви и Близа сидели в первом ряду. Когда судья ударил молотком и зал загудел голосами, Леви не шевельнулся. Близа положила ладонь на его руку.       — Всё кончено, — сказала она тихо.       — Да. — Он поднялся, поправил перевязь на левой руке. — Поехали домой.       Домой. Это слово всё ещё звучало странно — не как возвращение в особняк на Гросвенор-сквер, а как обещание чего-то большего. Нортумберленд. Море. Вересковые пустоши. Библиотека, в которой пахнет старыми книгами и чаем. Кровать, с которой видно край скалы и серую воду.       Но перед отъездом нужно было сделать ещё одно дело.       На следующее утро они отправились в Тауэр. Не в мрачные камеры нижних ярусов, а в комнату для допросов, которую теперь, после двух громких процессов, охраняли особенно тщательно. Ривза привели в кандалах — бледного, осунувшегося, но с прежней змеиной улыбкой на губах.       — Герцог. Герцогиня. — Он сел на стул, звякнув цепями. — Решили попрощаться?       — Решили задать вопрос, — сказал Леви. — Последний.       — Я весь внимание.       — В бумагах Грейвза есть упоминания ещё о двух сообщниках. Инициалы. Больше ничего. Прокурор говорит, что без дополнительных показаний мы не сможем их найти.       Ривз хмыкнул.       — И вы хотите, чтобы я их сдал.       — Да.       — А что взамен?       — Ничего. — Леви посмотрел ему в глаза. — Вы уже получили всё, что могли. Я сдержал слово: вам сохранили жизнь. Теперь ваша очередь держать слово.       Ривз долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Близу — она стояла чуть позади, прямая и молчаливая.       — Вы странные люди, — сказал он наконец. — Вам бы радоваться, что всё кончено. А вы продолжаете копать.       — Мы хотим справедливости, — ответила Близа. — Полной.       — Справедливость... — Ривз усмехнулся. — Ладно. Фамилий не знаю — Грейвз был осторожен. Но один из них — судья. Тот, что вёл дело Уинтерборнов пятнадцать лет назад. Второй — банкир из Сити, через которого проходили подставные счета. Если поищете в бумагах Грейвза упоминания «Ч. У.» и «Д. Б.», найдёте.       Леви кивнул.       — Этого достаточно.       — Тогда прощайте, герцог. — Ривз поднялся, звякнув цепями. — Желаю вам скучной семейной жизни и спокойной старости.       — Прощайте, лорд Ривз.       Больше им не суждено было встретиться. Ривза перевели в камеру для пожизненно осуждённых, и его имя постепенно исчезло из газет, а потом и из памяти света. Так заканчиваются истории тех, кто строил империи на лжи.       Они вышли из Тауэра под серое лондонское небо. Ветер гнал по мостовой обрывки газет — те самые, что ещё вчера кричали о «процессе века». Сегодня заголовки были уже другими: скандал в парламенте, неурожай на юге, королевский бал.       Жизнь продолжалась.       — Ты как? — спросила Близа, беря Леви под руку.       — Устал. Но странно. — Он посмотрел на неё. — Пять лет я думал, что когда всё закончится, я почувствую... что-то. Торжество. Облегчение. Радость. А я чувствую только пустоту.       — Это нормально.       — Ты так говоришь, будто знаешь.       — Знаю. — Она шла рядом, глядя под ноги. — Когда умерла мама, я думала: вот сейчас я заплачу, и станет легче. Но я не плакала. Просто ходила по дому и делала дела. Убирала, готовила, ухаживала за отцом. Просто жила дальше. А чувства пришли потом. Через месяц. Через полгода. Иногда приходят до сих пор.       — И что ты делаешь, когда они приходят?       — Проживаю. — Она подняла на него глаза. — И ты проживёшь. Мы вместе проживём.       Леви остановился. Взял её за плечи — осторожно, всё ещё помня о раненой руке.       — Ты удивительная женщина, Близа Аккерман.       — Я знаю. — Она улыбнулась. — Ты говоришь мне это каждый день.       — Потому что это правда.       И посреди людной улицы, у стен Тауэра, он поцеловал её. Не как на балу — сдержанно, для чужих глаз. А как муж целует жену после долгой разлуки. Хотя они не расставались ни на минуту.       В Нортумберленд вернулись через два дня.       Дорога на север была совсем не похожа на их первую поездку. Тогда, месяц назад, они ехали в напряжённом молчании: он — одержимый местью, она — загнанная в угол сделкой. Теперь они сидели рядом в карете, и Близа то и дело засыпала у него на плече, а Леви поправлял плед и следил, чтобы ей было удобно. Матиас, сидевший напротив, делал вид, что читает газету, но то и дело поглядывал на них с выражением, которое можно было назвать тихой гордостью. Пожилой камердинер тридцать лет служил этой семье и уже не надеялся увидеть хозяина таким — спокойным. Живым. Почти счастливым.       Замок встретил их солнечным утром и миссис Харт на крыльце. Она, кажется, не спала с тех пор, как получила телеграмму об их возвращении: в каминах горел огонь, в спальнях были свежие цветы, а из кухни доносился запах пирога с яблоками. Того самого, который Близа помнила по первому приезду.       — С возвращением, ваша светлость, — произнесла экономка, и голос её дрогнул. — С возвращением, герцогиня.       — Спасибо, миссис Харт, — ответила Близа, обнимая старую женщину. — Мы дома.       И слово «дом» прозвучало так естественно, будто она жила здесь всю жизнь.       Первая неделя дома прошла как в тумане.       Они спали допоздна. Завтракали в малой столовой, и Леви читал вслух утренние газеты, а Близа комментировала каждую статью с таким остроумием, что он то и дело фыркал в чашку. Гуляли по пустошам — пешком, потому что Близа настояла, что хочет выучить каждый уголок. Она уже неплохо ездила верхом, но ходить пешком по вереску ей нравилось больше: можно было останавливаться, срывать цветы и слушать, как ветер шумит в траве.       Миссис Харт учила её управлять хозяйством — не потому, что Близа была обязана, а потому, что ей самой хотелось. Она с детства вела дом отца, но замок — это совсем другое дело. Счета, припасы, слуги, арендаторы. Близа вникала во всё с той же цепкостью, с какой когда-то разбирала бумаги Ривза.       Однажды вечером она сидела в библиотеке, просматривая приходные книги, и вдруг подняла голову.       — Леви.       — Да? — Он сидел в кресле напротив, с книгой на коленях.       — Ты знаешь, что твой управляющий последние пять лет закупал сено по двойной цене?       — Знал.       — И ты ничего не сделал?       — Мне было не до сена.       — А теперь?       — Теперь у нас есть герцогиня, которая, кажется, собирается навести порядок во всём Нортумберленде. — Он закрыл книгу. — Действуй. Я не вмешиваюсь.       — Совсем?       — Совсем. — Он чуть улыбнулся. — Я доверяю тебе.       Близа посмотрела на него долгим взглядом, а потом вернулась к книгам. Но на губах её играла улыбка.       На следующий день она вызвала управляющего для разговора. Через неделю сено стали закупать по нормальной цене. Ещё через месяц управляющий попросил расчёт — и получил его. Леви, как и обещал, не вмешивался.       Сентябрь принёс прохладу. Вереск на пустошах отцвёл, сменившись золотыми травами и красными ягодами шиповника. Леви больше не носил перевязь, хотя рана иногда ныла к перемене погоды. Близа каждый вечер проверяла шов и каждый раз говорила: «Заживает хорошо». Он не спрашивал, откуда она знает, — он уже знал.       Отец Близы прислал письмо — первое за долгое время, написанное собственной рукой, пусть и дрожащей. В нём было всего несколько строк: «Дорогая дочь, я получил твоё письмо. Я горжусь тобой. Я жду вас». Близа прочитала его трижды и спрятала в шкатулку, где уже лежали письма от Леви, которые он писал ей до свадьбы.       — Мы поедем? — спросил он, когда она показала ему письмо.       — Да. — Она кивнула. — Прямо сейчас.       — Сейчас?       — А чего ждать? Дела здесь идут, погода пока держится. Если отложим до зимы, дороги развезёт.       Леви посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже научилась читать: удивление пополам с восхищением.       — Ты права. Выезжаем завтра утром.       — Я уже распорядилась насчёт экипажа, — сказала Близа.       — Конечно, распорядилась.       Она улыбнулась:       — Ты же сказал, что доверяешь мне.       — Доверяю. — Он поцеловал её в лоб. — Полностью.       Старое поместье отца Близы стояло в глубине провинции, вдали от больших дорог, в окружении полей, которые давно не приносили дохода. Дом обветшал ещё сильнее, чем помнила Близа: краска на ставнях облупилась, сад зарос, крыша местами протекала. Но когда экипаж въехал во двор, на крыльцо вышел человек. Он опирался на трость, лицо его было бледным, но глаза — живые, те самые глаза, которые Близа помнила с детства.       — Папа.       Она выскочила из экипажа, не дожидаясь, пока его остановят, и бросилась к отцу. Он обнял её — слабо, но крепко, насколько мог, — и что-то прошептал ей в волосы. Леви, стоявший у кареты, не слышал слов, но видел, как плечи его жены дрогнули.       Он подошёл не сразу, давая им время. А когда отец Близы поднял глаза и увидел его, Леви коротко поклонился.       — Сэр, я Леви Аккерман. Муж вашей дочери.       — Герцог Нортумбрийский, — произнёс старик, и в его голосе было скорее удивление, чем почтение. — Близа писала. Но я до конца не верил.       — Я тоже, — ответил Леви. — Что такая женщина согласится выйти за меня.       Отец Близы посмотрел на него долго, изучающе. А потом вдруг улыбнулся — устало, но тепло.       — Проходите в дом. У меня небогато, но чай найдётся.       Они просидели за чаем до вечера. Близа рассказывала отцу о Лондоне, о суде, о замке над морем. Леви больше молчал, но когда старик задавал ему вопросы — о делах, о землях, о планах, — отвечал коротко и честно. Никаких уверток, никакой герцогской надменности. Так, как разговаривают с равным.       Перед отъездом Близа сказала отцу:       — Мы заберём тебя. Не сейчас — пока у нас нет условий. Но к весне мы подготовим комнату. В замке есть врач, хороший. Море. Воздух. Тебе станет лучше.       — Мне уже лучше, — ответил он. — Просто от того, что я тебя увидел.       В карете на обратном пути Близа плакала. Леви обнял её, и она уткнулась лицом в его плечо.       — Это хорошие слёзы, — сказала она, хотя он не спрашивал. — Я пять лет не видела его таким. Он говорил. Он улыбался. Он жив.       — Он жив, — повторил Леви, гладя её по волосам. — И мы привезём его. Как обещали.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что ты здесь. За всё.       Он прижал её крепче.       — Это ты за всё, — ответил он. — Ты.       К концу сентября жизнь вошла в спокойное русло. Суды над сообщниками Грейвза тянулись своим чередом — Близе и Леви не нужно было присутствовать на всех заседаниях, достаточно было письменных показаний. Новости из Лондона приходили с задержкой, но это было даже к лучшему. Замок жил своей жизнью: ремонтировали крышу в восточном крыле, обустраивали комнату для отца Близы, расширяли библиотеку. Миссис Харт ходила счастливая — дом наполнялся звуками, которых она не слышала много лет.       Иногда по вечерам, когда замок затихал, Близа и Леви сидели в библиотеке у камина и разговаривали. О прошлом — уже без боли. О будущем — без страха. О книгах, которые они читали. О местах, куда хотели бы поехать.       — В Италию, — сказала однажды Близа. — Я никогда не была в Италии.       — Поедем, — ответил Леви. — Весной. Или летом. Когда захочешь.       — А как же дела?       — Дела подождут. Я пять лет только и делал, что занимался делами. Теперь у меня есть ты. И целая жизнь.       Близа посмотрела на него поверх книги.       — Знаешь, что я поняла?       — Что?       — Что счастье — это не когда всё хорошо. Счастье — это когда ты знаешь, что даже если что-то пойдёт не так, ты справишься. Потому что ты не один.       Леви отложил книгу.       — Это самая мудрая вещь, которую я слышал за последнее время.       — Я вообще мудрая.       — Я знаю. — Он встал и подал ей руку. — Пойдём. Уже поздно.       Она взяла его за руку, и они поднялись в спальню. За окнами шумело море, и старый замок мягко гудел на ветру, как огромный корабль, плывущий сквозь ночь.       Жизнь продолжалась