Часть 1

Июнь. Гран-при Монако. Воскресенье, день гонки. Лина проснулась в своей квартире в Ницце с чётким ощущением, что она совершает ошибку. За окном сияло июньское солнце, волны Средиземного моря лениво накатывали на гальку, а где-то вдалеке гудели первые вертолёты — богатые гости Монако начинали свой день. Она лежала в кровати и смотрела в потолок, на трещину, которая уже год расползалась от люстры к углу комнаты. Надо было позвонить хозяину квартиры. Надо было дописать главу. Надо было ответить на двадцать семь писем от издателя. Надо было починить карбюратор, в конце концов. Вместо этого она ехала на гонку. — Зачем я это делаю? — спросила она вслух. Кот, спавший на подоконнике, не ответил. Она заставила себя встать, прошлёпала в душ и долго стояла под горячей водой, пытаясь проснуться. Горячая вода в её доме была роскошью — бойлер работал через раз, и сегодня был удачный день. Она вымыла голову, расчесала волосы и встала перед шкафом, завёрнутая в полотенце. Выбор одежды был стратегической задачей. Она знала, что паддок Формулы-1 — это не просто место. Это витрина. Там женщины ходят в дизайнерских платьях, с идеальным макияжем, с сумками, которые стоят больше, чем её годовая аренда. Она не хотела играть в эту игру. Она не хотела притворяться той, кем не является. Но и выглядеть белой вороной в джинсах двухлетней давности — тоже не хотела. Она выбрала компромисс. Джинсы с низкой посадкой — те самые, в которых она гоняла на мотоцикле и которые сидели идеально. Простой белый топ. Кроссовки — новые, но не брендовые, а те, в которых ей было удобно ходить по лаборатории весь день. Никаких серёжек-колибри, никаких цепей на талию. Она оставила их для Instagram. Сегодня она хотела быть невидимкой. Золушкой, которая пришла посмотреть на бал, а не танцевать на нём. Она не стала краситься — только тушь и блеск для губ. Собрала волосы в небрежный пучок и критически оглядела себя в зеркало. «Сойдёт, — подумала она. — Ты не на свидание. Ты просто посмотреть». Но где-то в глубине души она знала: это неправда. Она не «просто посмотреть». Она надеялась, что Алекс права, и этот день действительно поможет ей вытащить голову из лаборатории. Может быть, она найдёт вдохновение для эпилога. Может быть, просто устанет так, что мысли перестанут крутиться по кругу. Она взяла рюкзак — старый, с пятном от кофе на лямке — и положила туда блокнот, ручку, телефон, наушники, банку холодного кофе из холодильника и книгу по нейробиологии сна. На случай, если гонка окажется скучной. До Монако она ехала на своем мотоцикле и была без наушников. Пришлось думать и крутить эту мысленную жвачку. Она думала о своей жизни. Двадцать два года. Два диплома. Две книги. Два миллиона подписчиков. И ни одного человека, с которым можно было бы просто помолчать. У неё были коллеги, были подписчики, были друзья по переписке. Но когда она возвращалась домой, её встречал только кот. И тишина. И эпилог, который не пишется. — Я в порядке, — сказала она своему отражению в зеркале. — У меня всё хорошо. Отражение не ответило. В Монако было жарко. По-настоящему жарко — так, как бывает только в мае, когда солнце ещё не обжигает, но уже заставляет снимать верхнюю одежду. Лина вышла из поезда и сразу поняла, что кроссовки были правильным решением. Она шла по улицам Монте-Карло, мимо яхт, мимо казино, мимо людей в дизайнерских очках и с бокалами шампанского в одиннадцать утра. Она чувствовала себя туристкой, которая случайно попала на закрытую вечеринку. Билет ей прислала Алекс. Вип-зона, стартовая решётка, доступ в паддок — всё, о чём можно было только мечтать. Лина смотрела на пропуск с голограммой и думала: «Я здесь чужая. Я не заслужила этого места». Но Алекс настаивала: «Шарль хочет познакомиться! Я ему про тебя рассказала. Он в восторге». Лина не была уверена, что «в восторге» — это правильное слово. Скорее, «заинтригован». Или «напуган». Потому что она действительно угрожала ему год назад во Флоренции, когда Шарль и Алекс только начали встречаться и он имел глупость публично флиртовать с другой. «Если ты разобьёшь ей сердце, я найду тебя даже на стартовой решётке и лично перепрограммирую твой мозг», — сказала она тогда, глядя ему прямо в глаза. Она была пьяна. Но это не делало угрозу менее убедительной. Теперь они дружили. Ну, почти. В паддоке было ещё жарче. Толпа, крики, рёв моторов, запах бензина, шампанского и дорогого парфюма. Лина пробиралась через гостей, стараясь ни с кем не сталкиваться. Она искала вход для вип-гостей, но указатели были запутанными, а персонал говорил на итальянском и французском, которые она понимала через раз. — Осторожно! Она обернулась — и в ту же секунду ледяная вода обрушилась на её футболку. Прямо на грудь. Холодная, чёрт бы её побрал, ледяная вода. Она ахнула и отскочила на шаг, но было поздно. Ткань прилипла к телу, обрисовывая всё, что могло быть обрисовано. Она подняла глаза. Перед ней стоял парень. Молодой, взлохмаченный, в яркой футболке McLaren, с бутылкой воды в руке и выражением ужаса на лице. Ландо Норрис. Она узнала его — вчера вечером она смотрела квалификацию и запомнила его лицо. Он финишировал четвёртым и был этим страшно недоволен. — О нет! Прости! Я такой неуклюжий! — он говорил быстро, с британским акцентом, и его руки дёргались, будто он хотел помочь, но не знал как. — Ты в порядке? Я не сильно тебя толкнул? Я вообще не смотрю, куда иду, меня механики за это ругают, но это правда не специально! Вот, возьми салфетки! Он сунул ей пачку бумажных салфеток, которые вытащил откуда-то из кармана. Лина взяла их и стала промокать футболку. Бесполезно. Ткань была мокрой насквозь. — Всё нормально, — сказала она. — Просто вода. Высохнет. Ландо наконец поднял глаза и посмотрел на неё. И замер. Всего на секунду — но она заметила. Он смотрел на неё не так, как смотрят на случайную гостью. А так, как смотрят на что-то неожиданное. Как на уравнение, которое невозможно решить с первого взгляда. — Я тебя раньше не видел, — сказал он. — Ты чья-то девушка? Или журналистка? — Ни то, ни другое. — Тогда кто? — Никто, — она отжала футболку и усмехнулась. — Просто девушка в мокрой футболке. Ландо рассмеялся — открыто, искренне, так, как смеются люди, которые не привыкли скрывать эмоции. — Это самый странный ответ, который я слышал. Слушай, я правда извиняюсь. Может, я могу... ну, не знаю, купить тебе кофе? Или футболку? У нас в паддоке есть мерч McLaren, но, наверное, ты не хочешь быть ходячей рекламой... — Не хочу, — подтвердила она. — Я так и думал. — Он ещё раз оглядел её, будто пытаясь запомнить лицо. — Как тебя зовут? — Лина. — Лина. — Он кивнул. — Приятно было врезаться в тебя, Лина. Может, ещё пересечёмся. Он ушёл — быстро, почти бегом, потому что его уже окликали из боксов. Лина смотрела ему вслед и думала: «Пересечёмся? Вряд ли». Он был гонщиком Формулы-1. Она была никем. Через час он забудет её имя. Она пошла искать трибуну. Мокрая футболка липла к телу, и несколько человек обернулись ей вслед. Кто-то из VIP-гостей — женщина в красном платье и с бриллиантовыми серьгами — посмотрела на неё с плохо скрываемым презрением. «Бедняжка, — читалось в этом взгляде. — Даже не может одеться прилично». Лина прошла мимо, не опуская глаз. Она привыкла. Она всю жизнь была «бедняжкой» — девушкой, которая не вписывается. В школе она была слишком умной. В университете — слишком громкой. В Instagram — слишком странной. Она давно перестала пытаться нравиться всем. Гонка была... громкой. Очень громкой. Лина никогда не слышала ничего подобного — двадцать машин, ревущих одновременно, и этот звук проникал не в уши, а прямо в грудную клетку, заставляя сердце биться чаще. Она стояла на трибуне, зажав уши руками, и не могла оторвать взгляд от трассы. Скорость была невероятной. Она сама гоняла на мотоцикле по горным серпантинам и думала, что знает, что такое адреналин. Но это — другое. Это был адреналин, умноженный на миллиард долларов, мировую славу и риск смерти на каждом повороте. Она не заметила, как начала улыбаться. Кто-то тронул её за плечо. Она обернулась — молодой парень в красной футболке Ferrari и с итальянским флагом на лице. — Синьорина! Вы одна? Мы тут оккупировали весь ряд. Хотите к нам? Его звали Марко. Рядом с ним были София, Лука, Элена и ещё пара человек — все в красном, все с флагами, все кричали и пели. Тифози. Настоящие, безумные, преданные. — Я болею за Макса, — предупредила Лина. Марко замер. Потом расхохотался. — За Макса?! Боже мой, синьорина! Вы либо очень смелая, либо сумасшедшая! Идите к нам! Мы вас не побьём. Но пить с нами — обязательно! Она присоединилась к ним, и следующие два часа прошли в тумане пива, прошутто, песен на итальянском и криков «FORZA FERRARI!». Она не болела за Ferrari, но это не имело значения. Тифози приняли её как свою. Она танцевала с ними, пела песни, слова которых не понимала, и чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Гонку выиграл Макс. Шарль — второй, Ландо — третий. Марко рвал на себе волосы, София плакала, Лука кричал что-то про судей. Но Лина была счастлива. Не потому что Макс выиграл. А потому что она наконец-то перестала думать. После гонки она пошла искать Алекс, чтобы попрощаться. Подиум уже закончился, паддок постепенно пустел, и она прошла на парковку, где оставила свой мотоцикл. Алекс нашлась у входа в паддок — она ждала Шарля, который задерживался на пресс-конференции. — Лина! Ты куда сбежала после гонки? — На трибуну. Познакомилась с тифози. — С тифози? — Алекс рассмеялась. — Ты, болельщица Макса, пила с тифози? Ты сумасшедшая. — Я знаю. Они обнялись. Потом Алекс заметила мокрое пятно на её футболке. — Что случилось? Ты упала? — Ландо Норрис облил меня водой. Алекс замерла с открытым ртом. — Что? Ландо Норрис? Тот самый Ландо Норрис? Облил тебя водой?! Когда?! Почему?! — Случайно. Он просто спешил. — И ты ничего мне не сказала?! Лина! Это же гонщик! McLaren! Он тебе понравился? Лина пожала плечами. — Симпатичный. Но я не в его вкусе. И он не в моём. Не переживай. Это просто случайность. Она попрощалась, пообещав написать, когда доберётся до дома, и пошла к мотоциклу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Она надела шлем, завела мотор и поехала по серпантину в сторону Ниццы, чувствуя, как ветер высушивает остатки влаги на футболке. Дома её ждал кот, пустая квартира и эпилог, который всё ещё не писался. Но впервые за долгое время она не думала об этом. Она думала о рёве моторов. О смехе тифози. О глазах Ландо. О том, что мир, оказывается, больше, чем лаборатория и книги. — Может, завтра, — сказала она коту, наливая чай. — Может, завтра я напишу эту чёртову главу. Кот не ответил, но ей показалось, что он улыбнулся.