Часть 12

Целый день на огромном плазменном экране в гостиной крутились дурацкие, стерильные новости. Я перещелкивала каналы до боли в суставах пальцев, но на экранах была идеальная, вылизанная Москва. Ни слова о расстреле на международной конференции. Никаких экстренных выпусков, никаких списков погибших, словно того кошмара и крови на мраморных ступенях не существовало вовсе. Информационный вакуум. Киняев или Зона - кто-то из них полностью зачистил пространство, и эта тишина злила меня едва ли не сильнее, чем запертые двери пентхауса. Я металась по бесконечным глянцевым комнатам пентхауса, как запертый в вольере зверь, пытаясь вытравить, выжечь из головы утренние слова Деррика. Мысль о том, что Сергей… что он не придет. Я никогда не была романтичной дурой. Не ждала принца на белом коне и прекрасно знала, в каком мире живу. Но мой седьмой день нахождения в этой золоченой могиле заживо методично, час за часом, подтверждал правоту Киняева. Генерал не придет. Мой разум - этот чертов профессиональный инструмент, заточенный под юриспруденцию, сейчас холодно и безжалостно раскладывал ситуацию на составляющие, как прокурор на судебном процессе. Без эмоций и соплей. Только факты. Костенко - генерал ФСБ - глава мощнейшей силовой структуры. Он держит руку на пульсе всей страны, а дело «Глобал Кинтек» для него - приоритет номер один. Он следит за каждым шагом Киняева. Деррик прав: генерал не мог не зафиксировать возвращение своего главного врага в Москву. Он знает, где находится этот пентхаус. И он знает, что я была с Дерриком в Припяти. Сегодня седьмой день. Никакого штурма. Никаких проверок. Никакого спецназа у дверей. Полная, звенящая тишина. Против этих трех упрямых улик у меня не было контраргументов. Защищать Костенко перед самой собой было глупо. Нас на юрфаке учили: в интересах государственной безопасности единичными жертвами пренебрегают. Теперь этой единицей в уравнении генерала стала я. Внутренний адвокат внутри меня заткнулся. Костенко не придет.  Пашка всё еще там, в бетонных лабиринтах Москвы, под влиянием Зоны, и кроме меня его вытаскивать некому. Новых идей у меня не было. Карта разыграна, козыри биты, а судорожные попытки придумать очередную схему или план побега приводили лишь к глухому стуку пульса в висках. Пространство сузилось до размеров этого гребаного пентхауса. Я подошла к панорамному окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Москва внизу зажигалась миллионами вечерних огней - огромная, чужая, равнодушная. Отражение в стекле показало мои растрепанные волосы и потемневшие глаза. На запястье уже проступали отчетливые багровые следы от его пальцев, а кожа на бедре до сих пор помнила тяжелый жар его ладони. В голове набатом звенящими ударами отзывались его утренние слова: «Твой разум может кричать что угодно, но твое тело уже проиграло». Самое страшное было в том, что мне впервые стало плевать. Внутри выжгло всё дотла. Я вдруг остро, до физической тошноты осознала, что всё, что составляло мою жизнь, превратилось в прах. Мой Сергей - тот, ради которого я готова была пройти сквозь ад, остался там, в навсегда потерянном прошлом. А здешний … генерал просто вычеркнул меня из уравнения. Я была для него мертва. Мне было нечего терять. Вообще нечего. Когда у тебя отнимают прошлое и лишают будущего, страх исчезает. На его месте остается только звенящая, ледяная пустота. Я сама не понимала, чего хочу. Чего хочу от себя, чего хочу от Деррика… Любые правильные, человеческие ориентиры стерлись. Эта вывернутая наизнанку реальность диктовала свои больные правила, и я, кажется, начинала их принимать. Я ненавидела Киняева всеми фибрами души. Но в то же время этот утренний кошмар в столовой, летящий фарфор, его бешено пульсирующая жилка на шее и пальцы, сжимающие мою челюсть - это было единственным, что выбивало меня из оцепенения. Единственным, что возвращало ощущение жизни. В этой золотой клетке его ярость была моим единственным заземлением. Я не знала, куда иду. У меня не было плана побега на завтра. Но я точно знала, что не стану покорной куклой. Раз уж я оказалась на самом дне этой бездны, я буду падать стильно. Я продолжу бить по его выдержке, наступать на его больные мозоли и выводить его из себя. Без логики, без долгосрочной стратегии, просто ради самого процесса. Чтобы посмотреть, как трещит по швам его идеальный, безупречный контроль. Я буду дразнить этого хищника на грани фола, пока у самой не закончится воздух. Зачем? Я сама этого не знала. Просто стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу и смотрела вниз. На залитую огнями Москву. Там люди. Там жизнь. Эмоции… А здесь… Я не успела обдумать эту мысль. Почувствовала на талии горячие ладони. Резко развернулась. Я не слышала, как он вернулся. Он стоял за мной, рубашка расстегнута на шее, взгляд тяжелый, затуманенный. Попыталась вывернуться, но он уперся руками в стекло по обе стороны от моей головы, пресекая любое движение. Запер меня между своим телом и холодным окном. - Отвали, Деррик, - я попыталась оттолкнуть его, упираясь ладонями в его грудь. - С момента нашего разговора ничего не изменилось. А от тебя снова несет виски. - Изменилось, - его голос был хриплым, низким. - Я перестал притворяться, что могу держать дистанцию. Его лицо было так близко, что я видела каждую деталь – темные круги под глазами, напряженную линию челюсти, огонь, полыхающий в почти черных зрачках. - Ты пьян, - я попыталась увернуться, но спина уперлась в стекло. - Иди спать, Деррик. Завтра пожалеешь. - Я и трезвый хочу тебя так, что схожу с ума, - выдохнул он, и его дыхание обожгло мою кожу. - Алкоголь просто делает меня честным. Его рука скользнула вверх по моей талии, остановилась под грудью. Я почувствовала, как по телу прокатилась волна жара. - Как трогательно, - я усмехнулась, заставляя голос звучать насмешливо, хотя сердце колотилось бешено. - Значит, когда у генерального директора «Глобал Кинтек» проблемы с корпорацией, он напивается и лезет к женщине? Какая оригинальная стратегия преодоления стресса. Впрочем, ты меня не удивил, Деррик… Я видела, как дернулась жилка на его шее. Попала. - Заткнись, Лера. - А что случилось? - Я наклонила голову, глядя на него с издевкой. - Акционеры недовольны? Совет директоров бунтует? Или твой хозяин из Зоны недостаточно оценил твои старания? Его пальцы впились в мою талию – жестко, почти больно. - Я предупреждал тебя не лезть туда, куда не следует. - Иди нахрен со своими предупреждениями! - Я подалась вперед, и наши лица оказались в нескольких миллиметрах друг от друга. - Что ты сделаешь, Деррик? Придушишь? Швырнешь в стену? Или просто поцелуешь, потому что других аргументов у тебя нет? Я говорила почти ему в губы, ощущая легкий запах виски. Его глаза вспыхнули. Я видела, как борются в нем ярость и желание. Как дрожат его руки от усилия сдержаться. - Ты хочешь, чтобы я сорвался, - прошептал он. - Ты специально толкаешь меня к этой черте. - Может быть, - я усмехнулась. - А может, мне просто нравится смотреть, как всемогущий Дмитрий Киняев теряет хватку. Как трещит его маска. Как он превращается в обычного пьяного мужика, который не может справиться с собственными гормонами. Он резко схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. - Ты думаешь, это игра? - Его голос сорвался на рык. - Ты думаешь, я не вижу, что ты тоже хочешь этого? Его рука скользнула вниз, по моей шее, к ключицам. Я задрожала, ненавидя свое тело за эту реакцию. - Я вижу, как ты дрожишь, когда я касаюсь тебя. Вижу, как расширяются твои зрачки. Чувствую, как учащается твое дыхание. Его большой палец скользнул по моей нижней губе – медленно, провокационно. - Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. Но ты трусишь признать это даже себе. - Ты путаешь страх с отвращением, - прошипела я, хотя между ног пульсировало, а соски стали твердыми. - Да? - Его рука скользнула ниже, к краю футболки. - Тогда почему ты не отталкиваешь меня сильнее? Почему не бьешь? Не кричишь? Его пальцы скользнули под резинку штанов и коснулись голой кожи моего бедра, и я втянула воздух сквозь зубы. - Потому что ты хочешь этого, Лера. Хочешь, чтобы я потерял контроль. Хочешь посмотреть, что будет, когда я наконец сорвусь. - Я хочу, чтобы ты сдох, - выдохнула я, но голос дрогнул. Он усмехнулся – темно, без тепла. - Ври кому-нибудь другому. Не мне. Его рука скользнула ниже, по внутренней стороне бедра. Я схватила его за запястье, останавливая. - Не смей. - Или что? - Его лицо было так близко, что его губы почти касались моих. - Ударишь меня? Давай. Я даже подставлю щеку. Он действительно слегка повернул голову, подставляя скулу. Насмехался. Провоцировал. И я размахнулась изалепила ему пощечину. Звонкую, от всей души, вложив в нее все эмоции сегодняшнего дня. Его голова дернулась в сторону. На щеке расцвел красный отпечаток моей ладони. Он замер на секунду, тяжело дыша. Потом медленно повернулся обратно. Посмотрел на меня. И в его глазах была такая темная, всепоглощающая жажда, что у меня перехватило дыхание. - Еще, - прошептал он. - Что? - Я не поняла. - Ударь еще раз, - он наклонился ближе. - Я знаю, ты хочешь. Ударь меня, Лера. Сделай мне больно. Покажи всю свою ненависть. Я замерла, глядя на него. Он был серьезен. Он действительно хотел этого – боли, моей ярости, моей ненависти. Он сумасшедший. Мы оба сумасшедшие. - Ты больной, - прошептала я. - Знаю, - он усмехнулся. - Ты сделала меня таким. Его рука снова скользнула по моей талии, прижимая меня к себе. Я чувствовала каждый миллиметр его тела – твердого, горячего, напряженного. Чувствовала его возбуждение, прижатое к моему животу. - Я думал, смогу контролировать это, - прошептал он, его губы почти касались моего уха. - Думал, смогу держать дистанцию. Но ты... ты разрушаешь меня каждым словом, каждым взглядом. Его рука скользнула вверх, к моей груди. Я схватила его за запястье. - Остановись, Деррик. - Почему? - Его дыхание было горячим на моей коже. - Скажи, что не хочешь этого. Скажи, и я отступлю. Я открыла рот, чтобы сказать именно это. Но слова застряли в горле. Потому что мое тело кричало «да», даже когда разум кричал «нет». - Вот именно, - прошептал он, читая мое молчание. - Ты не можешь. Потому что ты хочешь меня так же сильно, как ненавидишь. Его рука скользнула к моей шее, пальцы легли на пульс – там, где он бился предательски быстро. - Признай это. Хотя бы себе. - Никогда, - прошипела я, находя наконец голос. Я оттолкнула его – резко, изо всех сил. Он отступил на шаг, тяжело дыша. - Ты можешь продолжать врать себе, Деррик, - я выпрямилась, глядя на него с холодной яростью. - Можешь убеждать себя, что между нами что-то есть. Но правда в том, что ты – просто одержимый ублюдок, который не может пережить отказ. Я видела, как его лицо исказилось. - Я не хочу тебя. Я хочу Сергея. А ты – просто патологический извращенец, который путает власть с любовью, а принуждение – с желанием. Его руки сжались в кулаки. Я видела, как побелели костяшки пальцев. - И знаешь, что самое смешное? - Я усмехнулась, нанося последний удар. - Даже если бы Сергей меня бросил, даже если бы я осталась совсем одна, я все равно не выбрала бы тебя. Потому что ты – ничто. Пустое место. Красивая оболочка, внутри которой только темнота и одержимость. На секунду в гостиной повисла мертвая, оглушительная тишина. А в следующий миг Киняев сорвался. Он глухо, по-звериному рыкнул и с размаху впечатал тяжелый кулак в бронированное стекло прямо возле моего уха. Гулкий, страшный звон триплекса отозвался вибрацией прямо в моих висках. Стекло выдержало, даже не треснуло, но удар был такой силы, что кожа на его костяшках мгновенно лопнула, оставляя на прозрачной поверхности рваный мазок густой, темной крови. Я зажмурилась, инстинктивно вжимая голову в плечи и закрывая лицо руками. Но он не остановился. Но он не отступил. Навалился всем телом, намертво блокируя меня, и его вторая рука мертвой хваткой впилась в мой воротник, с треском рванув ткань футболки вниз, обнажая ключицы. Его дыхание, опаляющее, тяжелое, смешанное с резким запахом виски, ударило мне в лицо. В его глазах полыхало такое безумие, что мне впервые стало по-настоящему страшно. Пальцы мертвой хваткой впились в мою шею. Не душил, но прижал так, что дышать я могла только через раз. - Хватит! - выдохнул он мне прямо в губы, и в его глазах полыхнуло такое безумие, что мне впервые стало по-настоящему, до дрожи в поджилках, страшно. - Хватит врать мне в лицо, Лера! Твой Сергей сдох! Сдох для тебя, понимаешь ты это своим куриным юридическим мозгом?! Генералу  плевать на тебя! А ты здесь, в моей квартире, дрожишь от моих прикосновений и смеешь называть меня пустым местом?! Он тряхнул меня так, что я сильно ударилась затылком о стекло. В глазах на секунду поплыли кровавые круги. - Ты хочешь Костенко? - Киняев сухо, страшно рассмеялся, и от этого смеха у меня по спине побежали мурашки. Его лицо исказилось от дикой, пьяной боли и злости. - Так позови его! Закричи! Пусть придет и заберет тебя у меня! Ну?! Чего ты молчишь? Зови своего генерала! Я молчала, судорожно хватая ртом воздух и глядя в его черные, бешеные зрачки. Моя ладонь, которой я минуту назад влепила ему пощечину, теперь мелко и дрожала, упираясь в его твердую грудь. Из его разбитой руки на мою разорванную футболку медленно упала первая тяжелая капля крови. Я поняла, что перешла черту. Перешагнула её на три километра вперед. Деррик тяжело, хрипло дышал. На секунду он зажмурился, уткнувшись  лбом в мое плечо, прямо в голую кожу возле шеи. Его хватка на моей одежде медленно ослабла, пальцы просто судорожно сжались на ткани, словно он то ли пытался удержать меня, то ли сам из последних сил цеплялся за остатки контроля, чтобы не сломать мне шею. - Больше никогда, - тихо, с трудом контролируя собственный голос, прошептал он мне в ключицу. - Никогда не произноси его имя в этом доме. Ты принадлежишь этой реальности, Лера. И мне. Нравится тебе это или нет. Он резко отстранился. Настолько резко, что я едва не упала, если бы не стекло за спиной. Киняев тяжело развернулся, на ходу дернув ворот расстегнутой рубашки, так, что посыпались пуговицы и пошел к выходу. С окровавленной руки на дорогой паркет капало багровым, но он не обращал на это внимания. На пороге остановился, тяжело опираясь рукой о дверной косяк. Спина его ходила ходуном. - Спокойной ночи, - бросил он, не оборачиваясь. Голос снова был холодным, как лед, но в нем отчетливо слышался опасный, надорванный хрип. - Спи со своими иллюзиями. Пока я позволяю тебе их иметь. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. Я осталась стоять у окна, чувствуя, как колени окончательно ослабевают. Медленно сползла по стеклу, утыкаясь лицом в колени. Меня колотило, не от страха, от адреналина. На порванной футболке темнело пятно его крови. Он был пьян, он был взбешен, он едва не размазал меня по этому чертову стеклу. Но внутри меня, под слоем леденящего ужаса, разгорался тот самый позорный, больной, наркотический пожар. Я заставила его сорваться. Я заставила его кричать. Шел седьмой день. И мы оба стремительно летели в ад.

***

Прошел час. Или два. Пентхаус погрузился в мертвую, звенящую тишину. Сердце наконец перестало закладывать уши, оставляя вместо страха ту самую ледяную, расчетливую пустоту. Наркотический адреналин ушел, обнажив голые факты. Я заставила его сорваться. Я довела его до этого состояния. Но оставлять все так мой, завязанный на контроле мозг просто отказывался. Мы не договорили. И этот его уход с окровавленной рукой… он висел в воздухе незавершенным делом. Не спалось. Я встала с кровати. Подошла к окну. Обняла себя руками, смотрела на ночной город. Его разбитые костяшки стояли перед глазами. Я тряхнула головой. Мне нужна была аптечка. Я накинула поверх спальной майки свитшот, натянула домашние брюки. Направилась в кухню. Стерильное вылизанное до блеска пространство с идеальным порядком. Открывала ящик за ящиком, методично осматривая полки, когда в дверях показалась горничная. - Валерия Андреевна,-  удивленно спросила она, -  Вам что-то надо? Я распрямилась и посмотрела на нее. - Надо,- сказала спокойно,-  Мне нужна аптечка. - Но… - нерешительно начала она,-  Дмитрий Александрович запретил давать ее вам . - Дмитрий Александрович повредил руку и ему нужно оказать медицинскую помощь,-  я старалась, чтобы мой голос звучал ровно. - Я вызову Бориса Львовича,-  кивнула горничная. - Не надо дергать его из-за банальной царапины,-  с нажимом сказала я. – Просто скажите мне где аптечка, я возьму сама. Так ведь можно? Женщина сомневалась, я видела на ее лице страх.   - В конце концов, я все равно ее найду, - я пожала плечами, - Просто сэкономьте мне время. Горничная прошла в кухню, открыла дверцу нижнего шкафчика. Не двигалась дальше. Ага, я просто до него еще не дошла. Я наклонилась, достала пластмассовый ящик с крестом. - Спасибо,-  кивнула ей на ходу и вышла. Полоска света из-под двери кабинета резала полумрак коридора. Я не стала стучать - в нашей реальности вежливость казалась глупым рудиментом. Просто толкнула тяжелую створку плечом, удерживая аптечку обеими руками. Деррик сидел за своим массивным столом. Пиджак сброшен на пол, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей. Он откинул голову на высокую спинку кресла и закрыл глаза. На звук открывшейся двери он даже не шелохнулся, только желваки на резко очерченной челюсти заходили ходуном. В кабинете тяжело пахло виски. Стакан стоял прямо перед ним, а рядом, на полированной темной древесной столешнице, безжизненно лежала его правая рука. Костяшки уже начали опухать, покрываясь рваными корками запекшейся крови, которая успела испачкать и манжет рубашки, и кожаную подкладку на столе. - Что тебе здесь надо, Лера? - его голос прозвучал глухо, без утренней ярости, но в нем вибрировала опасная, вымотанность пьяного человека. - Ты заливаешь кровью мебель, Деррик, - так же ровно ответила я, проходя вглубь кабинета. - Не выношу беспорядок. Я подошла к столу, с глухим стуком опустила пластиковый ящик прямо перед его искалеченной кистью и щелкнула замками. Звук получился резким, как выстрел в этой странной тишине. Киняев медленно открыл глаза. Взгляд затуманенный, тяжелый, но в глубине черных зрачков мгновенно вспыхнуло опасное, острое удивление. Он посмотрел на аптечку, потом перевел тяжелый взгляд на меня, оценивая мой домашний свитшот и собранные в небрежный пучок волосы. - Как ты её нашла? - он усмехнулся уголком рта, не меняя позы. - Я приказал убрать всё, чем ты можешь отравиться или вскрыть себе вены. - Пусть это останется моим маленьким секретом, - я достала флакон с перекисью водорода и ватные тампоны. Руку давай. Он не пошевелился. Только смотрел на меня в упор - так, словно пытался разгадать, какую новую петлю я затягиваю на его шее. - Зачем ты пришла, Лера? -тихо спросил он, игнорируя мою протянутую ладонь. - Час назад ты кричала, что я ничто. Что я пустое место. Так почему ты сейчас не празднуешь победу в своей спальне? - Не льсти себе Деррик, — я сама перехватила его руку за запястье. Жестко, не позволяя вырваться. Его кожа была горячей, почти обжигающей после алкоголя. - Эта мелкая стычка не стоила того, чтобы ее праздновать. Так что сиди тихо и не дергайся. Будет щипать. Я щедро плеснула перекись на ватный тампон и приложила к  разорванным костяшкам. Жидкость мгновенно зашипела, взбиваясь в густую белую пену. Провела тампоном по коже, смывая грязь и капли запекшейся крови. Киняев даже не дрогнул. Только челюсть у него сжалась так, что, казалось, зубы сейчас затрещат, а пальцы левой руки мертвой хваткой вцепились в подлокотник кресла. Но глаз он не сводил с моего лица. Его взгляд - тяжелый, пьяный, пронзительный - буквально прожигал меня насквозь. Черные зрачки то расширялись, то сужались, фиксируя каждое мое движение, каждую черточку. - «Мелкая стычка»? - хрипло, с едва уловимой опасной усмешкой повторил он, пока я аккуратно промакивала пену стерильной салфеткой. - Ты только что влепила мне пощечину, Лера. Назвала ничтожеством. Размазала. А теперь стоишь здесь и лечишь меня. Ты сама-то понимаешь, насколько это безумно выглядит со стороны? - Безумно - это пить виски в темноте и ломать руки о бронированные окна, - я отбросила испачканную салфетку в мусор и потянулась за мазью. - А я просто ликвидирую последствия. Не переживай за свое здоровье. Я все детство тренировалась на собаках. Хотела стать ветеринаром. Желваки на его челюсти качнулись - я физически ощутила, как глубоко под кожу ему зашел этот словесный укол. Но Киняев вдруг тихо, страшно рассмеялся. Низко, с какой-то пьяной, темной иронией. - На собаках, значит? - он подался вперед, сокращая расстояние между нашими лицами до опасного минимума, но руку не вырвал. Наоборот, позволил мне нанести мазь на поврежденную кожу. - Ну, смотри, Лера. Дворняги кусают без предупреждения, когда им больно. - Ну, ты-то у нас породистый, не дворняга, - перебила я, даже не поднимая глаз и преувеличенно усердно забинтовывая ему руку. - Умеешь терпеть. Киняев осекся на полуслове. Резко подался вперед. Дистанция между нами сократилась до минимума. Его здоровая левая рука медленно поднялась и легла на мой бок, прямо поверх тонкой ткани свитшота. Ладонь была тяжелой и пугающе спокойной. -Мы оба знаем, почему ты здесь, - тихо, почти интимно выдохнул он . От него пахло горьким алкоголем и чистым, концентрированным упрямством. -Тебе просто не спалось в той пустой комнате… без меня. Тебе нужен был этот повод. Я замерла. Сердце предательски ухнуло куда-то вниз, но я заставила себя не отпрянуть. Его пальцы на моей талии чуть сжались, и по телу снова прошла та самая позорная, горячая волна, которую я так отчаянно пыталась в себе задушить. - Я пришла, потому что ты идиот, Деррик, - спокойно сказала я, глядя ему прямо в глаза и прододжила медленно, туго бинтовать его руку. - И если ты сейчас не уберешь от меня свою левую клешню, я затяну этот бинт так, что у тебя пальцы отвалятся к утру. Я предупредила. Он тихо, страшно рассмеялся - но на этот раз без злости. В его смехе было какое-то мрачное, сытое торжество. Рука вернулась обратно на стол. Он больше не спорил. Только смотрел на меня в упор, тяжело, не отрываясь, пока я закрепляла край повязки. Хмель постепенно уступал место глухой, изматывающей боли, но в его черных зрачках по-прежнему читалось то же самое, что и час назад у окна: первобытная, голодная жажда. Я с глухим стуком закрыла пластиковую аптечку и сделала шаг назад, разрывая эту удушливую, интимную близость. - Спокойной ночи, Деррик. Постарайся больше ничего не сломать до утра. Он ничего не ответил. Только лениво откинулся на спинку кресла, провожая меня долгим, нечитаемым взглядом, в котором сквозь пьяный туман отчетливо проступало что-то новое. Я понимала: игра на грани фола не закончилась. Она просто сменила правила. И он эти правила принял. Дверь кабинета закрылась за мной с тихим щелчком.