Часть 21

Утром я проснулась одна. Широкая половина кровати Киняева осталась нетронутой. Он здесь не ночевал. Я понятия не имела, где он провел эту ночь: уехал ли куда-то, спал ли в машине или заставил Виктора уступить ему диван в приемной. Голова гудела, во рту пересохло, а стоило сделать глубокий вдох, как грудную клетку разорвал сухой, лающий кашель. Горло нещадно драло. Кое-как натянув свежий домашний костюм, я заставила себя подняться. Ноги были ватными, а к глазам подступала горячая, лихорадочная тяжесть. Похоже, вчерашний променад в тапочках даром не прошел - у меня определенно поднималась температура. Кое-как доковыляв до столовой, я надеялась перехватить хотя бы стакан воды. Деррика нигде не было. Горничная, тихо шуршавшая у кухонного острова, при моем появлении сочувственно поджала губы: - Валерия Андреевна, доброе утро. Дмитрий Александрович уехал. Еще ночью, часа в два, вызвал машину. На завтрак что-нибудь приготовить? - Просто воды принесите пожалуйста, - хрипло попросила я, присаживаясь на стул. Мысль о еде вызывала лишь тошноту. На обратном пути в спальню я столкнулась в гостиной с Виктором. Начальник охраны мазнул по мне своим сканирующим взглядом и тут же нахмурился, заметив мою неровную походку, бледность и то, как я судорожно прижимаю ладонь к груди после очередного приступа кашля. - Валерия Андреевна, вы больны, - констатировал он и тут же полез во внутренний карман пиджака за мобильным. - Я обязан вызвать врача и доложить Дмитрию Ал... - Только попробуй, - сипло, но с максимальным нажимом перебила я его. Виктор замер, его рука с телефоном остановилась у груди. Он посмотрел на меня с недоумением. - Если ты сейчас наберешь Киняева, - я сделала шаг вперед, глядя блондину прямо в глаза, несмотря на то, что перед ними всё плыло, - я устрою тебе такой ад, Виктор, какого ты в своей жизни не видел. Я скажу твоему хозяину, что пока его не было, ты ко мне приставал. Понял? Зажимал здесь, в гостиной. Пытался поцеловать. Лицо начальника охраны мгновенно окаменело, а в глазах промелькнул самый настоящий, шкурный страх. Он слишком хорошо знал характер своего босса и то, в какого зверя превращается Киняев, когда дело касается его личной территории. Доказывать Деррику, что «она всё врет», Виктор явно не горел желанием. Прекрасно знал, что Киняев сначала сломает ему шею, а разбираться будет потом. Метод был грязным, подлым, но в моем арсенале сейчас не оставалось других инструментов. Мне просто нужно было, чтобы меня оставили в покое. - Я вас понял, - ледяным тоном ответил Виктор, медленно убирая телефон обратно в карман. На его лице отпечаталось глухое презрение, но мне было глубоко плевать. Я развернулась и слегка пошатываясь, ушла к себе. Весь день превратился в сплошной кошмарный туман. Аппетита не было совсем, я отказывалась от всего, что пыталась принести горничная. Я просто лежала под тремя одеялами, проваливаясь в тяжелое, липкое забытье и снова приходя в себя от удушливого кашля. Озноб сменялся жгучим жаром. А к ночи мне стало совсем плохо. Воздуха в легких катастрофически не хватало, одеяло казалось неподъемной бетонной плитой, а сознание то и дело уплывало куда-то в темноту, где мне настойчиво мерещился тяжелый, давящий взгляд Киняева. И всё превратилось в кошмарный, удушающий туман. Меня то бросало в ледяной пот, от которого простыни мгновенно становились мокрыми, то сжигало изнутри таким жаром, что перед глазами плыли багровые круги. Кашель сокрушал грудную клетку при каждом вдохе, не давая вздохнуть. Сознание уплыло окончательно. Холодные стены пентхауса растворились, уступая место совсем другому миру, который до сих пор кровоточил внутри меня. Из этого лихорадочного горячего марева, прорывая пелену боли, ко мне шёл тот, кого я потеряла полтора месяца назад. Живой. Родной. Мой. Мы шли по апельсиновому саду, я держала его за руку и думала, что не отпущу никогда. Но он уходил. Уходил в тот страшный дом… Я металась по подушке, пытаясь поймать, удержать ускользающее видение, и из пересохшего, сожженного горла вырывался отчаянный, едва слышный шепот: - Сережа… Сереж, постой… Не уходи, пожалуйста… Я здесь… Но он снова и снова падал из окна, сцепившись с сумасшедшим отцом Клэр Мэттиссон. Я снова видела его тело на траве… А потом меня окончательно накрыла глухая, плотная темнота, из которой выплывало лицо генерала - Серёжино лицо. Но я знала, что это не он, не мой Сергей… Генерал отворачивался, я видела перед собой его широкую спину, но не могла крикнуть ему вслед ни слова. Потом Пашка, который целится в Аню. Лёха с Настей… Гоша… И еще кто-то, но я не понимала, кто… Образы сменялись один за другим, бешеная карусель перед глазами. Очнулась я от резкого, холодного ощущения в тыльной стороне ладони. Реальность возвращалась медленно, неохотно, проступая сквозь серый туман. Первое, что я почувствовала - это то, что дышать стало капельку легче, хотя в груди всё еще кипело. Я с трудом разлепила тяжелые, словно налитые свинцом веки. На потолке тускло светилась диодная подсветка. Рядом с кроватью высилась тонкая металлическая стойка, от которой ко мне тянулась прозрачная пластиковая трубка. На руке был наклеен широкий медицинский пластырь, фиксирующий катетер. Капельница. - Валерия Андреевна, добрый вечер. Постарайтесь не двигать рукой, - раздался негромкий, спокойный голос справа. Я медленно повернула голову. На стуле у постели сидел Борис. Накинутый поверх пиджака белый медицинский халат был расстегнут, взгляд выражал глубокую профессиональную озабоченность. Наручные часы на его запястье показывали начало третьего. За окном темно - ночь. Значит, я выпала из жизни почти на сутки. - Как вы себя чувствуете? - поинтересовался он, слегка подавшись вперед и внимательно вглядываясь в мое лицо. - Температуру мы сбили, так что самое неприятное уже позади. Но рисковали вы серьезно, Валерия Андреевна. Заработать такой острый токсикоз с лихорадкой на пустом месте - это надо было постараться. Результат вашей вчерашней прогулки. Я попыталась что-то сказать, говорить было больно. Горло нещадно драло. - Голос пока поберегите, - спокойно посоветовал Борис, поправляя пластиковый зажим на капельнице, по которой в мою вену послушно капал физраствор. - Я ввел вам мощный жаропонижающий коктейль и витамины, чтобы убрать интоксикацию. Легкие чистые, слава богу, до пневмонии дело не дошло, обычная жесткая простуда. Но два-три дня вам придется провести в постели. Организм полностью истощен. Я не успела ничего ответить. И тут начался Армагеддон. Дверь в спальню не просто открылась - она чуть не слетела с петель, с грохотом впечатавшись в стену от удара ноги. Борис даже не вздрогнул, лишь со вздохом поправил очки, словно заранее знал, что именно так всё и будет. В комнату ворвался Киняев. Весь его безупречный вид полетел к чертям: пальто распахнуто, галстук сбит набок, глаза безумные. От него остро, и сильно пахло авиационным керосином, холодом ночного аэродрома и дорогой кожей вертолетного салона - похоже, он летел сюда на предельной скорости, плевав на все протоколы и запреты. Глаза горели бешеным, опасным огнем. В три широких шага он оказался у кровати. Борис едва успел перехватить иглу и резко снять уже опустевшую капельницу, как Деррик бесцеремонно сгреб меня за плечи и встряхнул, заставляя смотреть на него. Голова взорвалась осколками боли от грохота двери и этой тряски. Я почувствовала приступ тошноты. - Ты рехнулся? – с трудом выкрикнула я – горло болело адски. - Ты что опять устроила, Лера?! - рявкнул он мне прямо в лицо, и его дыхание опалило мои сухие губы. - Что это за цирк?! Решила повторить фокус с йодом? Снова скорую захотела, чтобы сбежать у меня из-под носа?! Отвечай мне! - Дмитрий Александрович, оставь её, у неё был сильнейший криз, - жестко вмешался Борис, перехватывая руку Киняева. - Она едва дышит. Тут Борис, слегка преувеличивал, но я была ему благодарна. Пусть Киняев думает, что мне гораздо хуже, чем есть на самом деле. - Да отпусти ты меня, - резко сказала я, -  И без тебя тошно. Киняев выругался, резко разжал пальцы, почти отталкивая меня на подушки, и развернулся на каблуках. - Виктор! - его голос настиг начальника охраны еще в коридоре. Дверь спальни осталась открытой, и из гостиной мгновенно донеслись звуки такой бойни, что у меня внутри всё сжалось. Киняев разносил мужика в щепки. Он орал так, что, казалось, в пентхаусе задрожат панорамные стекла. Звук глухого удара - очень похоже, что Виктора впечатали в стену, и ледяной, хриплый рык Деррика: -Я тебя предупреждал, что будет, если с ней что-то случится?! Твою ж мать! Что же он так орет то? Каждое слово Киняева наждаком драло по моим натянутым нервам. Стены спальни сотрясались от воплей. Чужая, незаслуженная вина. Виктор не был виноват. Виктор получил от меня такую дозу шантажа, перед которой не устоял бы ни один нормальный человек. А Киняев мог и убить. Мне не хотелось жить с таким грузом. Наплевав на запреты Бориса, я рванула руку с пластырем. Ноги коснулись холодного пола и едва не подогнулись. Меня слегка шатало, к горлу подкатывала тошнота. - Куда?! – воскликнул Борис, но я только отмахнулась. Как была – босиком, в длинной спальной майке, я направилась в гостиную. Расправа была в самом разгаре. Киняев держал бледного, с застывшим лицом Виктора за грудки, прижав к стене, и его кулак уже был занесен для удара. - Деррик!- сипло, на пределе связок выкрикнула я, останавливаясь у дивана. - Ты что творишь? Оба мужчины одновременно обернулись. Виктор - с нескрываемым изумлением в глазах, Киняев - с новой вспышкой ярости. - Не лезь не в свое дело, Лера! - приказал Деррик, не отпуская начальника охраны. - Иди обратно в постель! - Оставь его в покое, - сказала я, делая еще один нетвердый шаг вперед. Голос внезапно вернулся - злой, сорванный, колючий. - Виктор ни при чем. Ты сам виноват в том, что я простудилась. Ты, Киняев! А его я просто не послушала. Деррик медленно разжал пальцы. Виктор плавно осел по стене, поправляя воротник, но его взгляд остался намертво прикован ко мне. Он обалдел - я отчетливо видела это в его глазах. Он промолчал, не проронив ни звука, но этот его взгляд я запомню надолго. - Я виноват?! - Киняев сделал шаг ко мне, сузив глаза. - И могу я поинтересоваться - как? Я купил тебе тонны лучшей одежды, обуви, а ты пошла на набережную в домашних тапках назло мне! - Ты идиот, Деррик, - стараясь говорить спокойно, хрипло ответила я, чувствуя, как пол под ногами начинает медленно уплывать куда-то вбок. - Ты купил мне тонны одежды, только забыл, что погода и климат тебе не подвластны. Октябрь на дворе! Нахрена мне все твои костюмы и туфли? Куда я их буду носить? В столовую?! В гостиной воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Киняев замер. Тень понимания скользнула по его лицу, сменяясь глухим, ошеломленным ступором. Желваки на его челюсти заходили с такой силой, что, казалось, зубы затрещат. До него дошло. Попала. Хваленый прагматик и контролер просчитался в самой элементарной вещи - он всё продумал, но забыл, что на улице бывает осень. Он заткнулся. Взглянул на Виктора. Сжал зубы. Извиняться, конечно, такие, как Киняев, не умели в принципе, в их прошивке не было этой функции. Но весь его бешеный запал мгновенно испарился. Перед моими глазами окончательно поплыли черные круги. Силы просто кончились. Даже на то, чтобы удерживать равновесие. Ноги подогнулись, и я начала заваливаться назад, в темноту. Упасть он мне, конечно, не дал. Горячие руки перехватили меня поперек талии еще в воздухе. Киняев бесцеремонно, но удивительно бережно сгреб меня в охапку, прижимая к своей широкой груди. Я почувствовала жесткую ткань его пиджака, запах его кожи и то, как бешено, просто как сумасшедший, стучит его пульс. Я мысленно усмехнулась. Он был так предсказуем - орал от страха. Весь этот погром, вся эта ярость на Виктора была просто паникой собственника, который испугался, что его дорогая игрушка сломалась. Я была слишком измотана, чтобы сопротивляться или отталкивать его. Я просто уткнулась носом в его плечо, позволяя унести себя обратно. Он аккуратно уложил меня на кровать, но сам не ушел. Залез следом прямо в брюках и рубашке, устроился на подушках и притянул меня к себе, накрывая нас обоих тяжелым одеялом. Его сильная рука обхватила меня за плечи, намертво фиксируя у себя на груди. В голове всё кружилось, но сейчас мне было удивительно… хорошо. Под ухом размеренно и тяжело стучало его сердце. Озноб наконец-то начал отступать, сменяясь мягким, убаюкивающим теплом. Слушая этот стук, я закрыла глаза и впервые за эти бесконечные сутки спокойно заснула.