Часть 22

Когда я открыла глаза следующим утром, я чувствовала себя гораздо лучше. Можно сказать - практически хорошо. Было уже совсем светло. Значит, как минимум десять утра. Неудивительно, если учесть прошлую ночь. Моя голова лежала на груди Киняева, который так и спал в рубашке и брюках. Под моей щекой через тонкую ткань мерно и спокойно бился его пульс. Ровный. Сильный. Я замерла, не шевелясь, боясь выдать, что уже не сплю. Мне впервые представилась возможность рассмотреть его вот так - без его привычной маски абсолютного контроля, без этого жесткого, давящего взгляда, от которого всегда хотелось защищаться. Во сне Киняев выглядел... уставшим. Не расслабленным, а именно измотанным. Вокруг глаз залегли темные тени. Резкая складка у губ обозначилась отчетливее. На подбородке темная щетина, которой я раньше не видела. Значит, не брился. Значит, торопился. Прилетел. Узнал и прилетел. Я, неожиданно для себя, едва заметно улыбнулась, вспомнив, как он ночью сносил двери в пентхаусе и тряс меня как грушу, заподозрив, что я снова симулирую болезнь. Явился феерично, конечно. Подробности всплыли в памяти: Борис, которого привезли в два ночи, сидевший у моей кровати с виноватым видом. И Деррик - взбешенный, перепуганный, пытавшийся скрыть этот дикий испуг за яростью. Интересно, кто меня сдал? Звонил ему, понятное дело, Борис. А вот кто высказал первые опасения? Виктор или горничная? Я снова посмотрела на Деррика. В таком положении - мирный, спящий, с этой тяжелой усталостью на лице - он был почти нормальным. Почти человеком. Я вдруг вспомнила, как он подошел ко мне в то утро после ночи моего падения, обнял, прижался лицом к волосам. Вспомнила, с какой необычной для него нежностью он выдохнул тогда: «Доброе утро». Киняев - романтик. Обхохотаться можно. Кому скажи - не поверят. Но это было. Его рука на моих волосах. Его дыхание на моей щеке. То, как он сидел здесь всю ночь в мятой рубашке, не раздеваясь, держа меня, словно боялся отпустить. Что-то сжалось в груди. Что-то горячее, томительное и очень опасное. Стоп. Стоп. Стоп. Тормози. Не надо. Я почувствовала, как изменилось его дыхание. Он просыпался. Открыл глаза и посмотрел на меня. Мрачно посмотрел. Без всякой нежности, без утреннего тумана в глазах. Сразу тот самый взгляд, от которого внутри всё инстинктивно сжималось в комок. Понятно. Романтического продолжения утра не будет. Я внутренне подобралась, мгновенно выстраивая глухую защиту. - Твою мать, Лера, я оставил тебе карточку, - сказал он раздраженным, хриплым от сна голосом. В горле у него пересохло, но тон был рубящим. - Почему ты не пошла и не купила всё, что тебе нужно? Вот так. С этого начал. Без «как ты себя чувствуешь?», без «хорошо, что тебе лучше». Сразу к делу. Это, почему-то задело. Неожиданно для мне самой. Лежать на его груди больше не было смысла. Я пошевелилась, попытавшись отстраниться, но он не пустил - его рука на моем плече резко напряглась, прижимая меня к себе еще сильнее. Машинально. На уровне инстинктов, как будто его тело отчаянно бунтовало против того, что говорил разум. - Я вопрос задал, - сурово напомнил он, и я почувствовала, как тяжело вздрагивает его грудная клетка под моей щекой. Я посмотрела на него снизу вверх. На тени под глазами. На мятую рубашку. На то, что он всю ночь не ложился нормально - просто сидел, держал меня в своих руках. И выбрал вот это для начала разговора. - А с чего ты взял, что я должна тебе на него отвечать? - удивленным, нарочито спокойным тоном спросила я. - Ты мне кто? Под моими пальцами его тело мгновенно превратилось в камень. Замерла его ладонь, запутавшаяся в моих волосах. - Правильно - никто, - продолжила я, и каждое мое слово падало между нами, кусками льда. - То, что ты со мной спишь, не дает тебе абсолютно никаких прав. И ничего не значит. Молчание. Густое, горячее, как воздух перед грозой. Я видела, как потемнели его зрачки, затапливая радужку. - Какая же ты все-таки идиотка, - тихо, со злой обреченностью, сквозь зубы сказал он. Я вздохнула. Вот и поговорили. С силой оттолкнула его грудь и села на кровати, резко отвернувшись от него и рывком придерживая одеяло. Выпрямила спину и расправила плечи. Никаких признаков того, что минуту назад я смотрела на него с нежностью. Отлично. Сзади послышалось его короткое, рваное дыхание. Я не смотрела на него, но кожей, каждым натянутым нервом чувствовала, в какое бешенство его привело мое напускное равнодушие. - Если я такая идиотка, - спросила я сквозь зубы, глядя прямо перед собой, - нахрена ты меня тут держишь? - А куда ты собралась идти, интересно узнать? - едко усмехнулся он позади меня. Голос так и вибрировал от подавляемой ярости. - Без жилья, без денег, без документов. Ты - никто в этом мире. Это было жестоко. Точно и прицельно. Он умел бить под дых с хирургической точностью, напоминая, что я в чужой реальности. - Спасибо, что напомнил. Я встала с кровати. Голова тут же отозвалась легким, противным головокружением - всё-таки болезнь не прошла бесследно, но я упрямо удержала равновесие. Подошла к панорамному окну, до боли скрестив руки на груди. За стеклом расстилалась Москва. Чужая, равнодушная, залитая холодным солнцем. Город, в котором я действительно была призраком. Никем. - Я дал тебе карту, чтобы ты могла купить себе всё, что захочешь, - раздельно, чеканя каждое слово, снова заговорил Деррик. Я услышала шуршание простыней. Он поднялся с постели, резким движением расправляя помятую рубашку. - Я приставил к тебе лучших людей, чтобы ты не сидела в четырёх стенах, а могла спуститься в торговый центр или в зал. А ты снова устроила светопредставление. - Светопредставлений не было, - я упорно не поворачивалась к нему. - Обычная простуда. Люди болеют иногда, ты в курсе? - Температура сорок - это не «обычная простуда», Лера! - Ты прилетел из-за температуры? - я наконец развернулась, в упор посмотрев на него. - Серьезно? Бросил все дела, сорвался ночью из-за того, что у меня подскочила температура? Что-то дикое, беззащитное мелькнуло в его глазах и тут же скрылось за глухой стеной. Он не ответил. Зато меня было не остановить. - Деррик... - я чуть наклонила голову, безжалостно изучая его лицо. - Ты в курсе, что это выглядит немного... тревожно? В психическом смысле? - Заткнись, - бросил он, делая шаг ко мне. - Нет, я серьезно, - я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает обида. Я продолжала добивать его. - Мужчина летит через полстраны среди ночи, потому что его... как бы это назвать... наложница приболела. Это ненормально, Деррик. Это патология. Одержимость. - Я сказал - заткнись. - И потом спит всю ночь в одежде, чтобы караулить её дыхание. - Я атаковала дальше, со злорадством наблюдая, как опасно темнеют его глаза. Это мило, правда. Почти трогательно. Если, конечно, забыть контекст нашего знакомства. - Лера... - его голос упал до угрожающего, вибрирующего ультразвука, но мне было плевать. Мне нужно было сделать ему так же больно, как он сделал мне секунду назад. - И сколько тебе стоит ночь со мной, позволь полюбопытствовать? - ледяным, деловым тоном спросила я. - Сколько на карточке? Чтобы я знала, на какую сумму могу рассчитывать. А то приду в магазин, выберу шубу, а денег на карточке не хватит. Он смотрел на меня несколько секунд. Молча. Лицо его превратилось в застывшую маску, и только бешеная жилка билась на шее. - Не дури, - наконец медленно выдохнул он. - Я не дурю. -я вызывающе развела руками. - Это же классика жанра: переспал - купил побрякушку. Я просто хочу понять твою систему ценообразования, Деррик. В один шаг он преодолел расстояние между нами. Рывок - и его пальцы мертвой хваткой впились в мое запястье, разворачивая меня к себе так близко, что я почувствовала жар его тела. - Я не платил тебе за ночь, - произнес он раздельно, сквозь зубы, и я видела, какого колоссального труда ему стоит не поднять руку снова. - То есть это был акт благотворительности с моей стороны? - я выдержала его взгляд, хотя сердце испуганно забарабанило по ребрам. - Решил сэкономить? - Лера, заткнись, - прорычал он прямо мне в губы. Его дыхание обжигало. - Не переходи черту. Не испытывай мое терпение. - А что не так, Деррик? - Мой голос сорвался на шепот, но я продолжала смотреть на него снизу вверх, в самую глубину его взбесившихся зрачков. - Ты же привык платить за любовь. Покупать лояльность, покупать жизни, управлять Пашей как куклой... Это твоя классика жанра. - Хватит мерить меня своими убогими штампами! - его голос сорвался на глухой, раненый рык. Он тряхнул мое запястье так, что пластырь на коже натянулся. - Это не штамп, Деррик, - так же тихо, но отчетливо отозвалась я, внезапно уводя взгляд в сторону, потому что смотреть на его скрытую боль стало невыносимо. - Это моя реальность. Пауза затянулась. Воздух в комнате стал удушливым. Я почувствовала, как его пальцы на моем запястье медленно разжимаются. Он не отпустил - просто его хватка стала мягче, почти умоляющей. - Одного не могу понять, - продолжила я еще тише, возвращаясь к окну. - Я тебе зачем? Зачем тебе этот... поломанный объект со скверным характером, который никогда не скажет то, что ты хочешь услышать? - Я тебя когда-нибудь убью, - сказал он медленно, глухо, словно пробуя это страшное обещание на вкус. - Когда ты меня доведешь окончательно. Он отпустил мою руку и отступил на шаг, словно испугавшись собственной близости. Резким, нервным движением провел ладонью по волосам. Посмотрел на меня долго, тяжело, с такой бесконечной, выжженной изнутри усталостью в глазах, что у меня внутри снова предательски полыхнуло жалостью. Но я тут же остановила себя. Нет. Не надо его жалеть. Соберись. Он монстр, он не пожалеет тебя, если ты сломаешься. - Завтрак, — сказал он наконец. Голос стал абсолютно ровным, сухим, деловым. Будто и не было этой секунды на грани взрыва. - Завтрак через двадцать минут. Развернулся к зеркалу. Начал застегивать рубашку, которую помял за ночь. Методично, пуговица за пуговицей. Не глядя на меня. Я смотрела на его широкую, напряженную спину,обтянутую дорогой тканью, но сейчас такую... уязвимую, и упрямо думала об одном. О том, что он прилетел ночью. Бросил всё. Приехал. И первое, что сказал утром - про проклятую карточку. - Двадцать минут, - повторил он, не оборачиваясь, и вышел из спальни. За завтраком мы молчали. Горничная накрывала на стол с видом человека, разминирующего бомбу. Деррик смотрел в планшет. Я смотрела в окно. Взяла чашку чая. Сделала глоток. Поморщилась - слишком горячий. Поставила чашку обратно. - Деррик. - Что? - Кто тебе позвонил? Борис или Виктор? Он поднял глаза. Посмотрел на меня. - Горничная, - сказал он. Я удивилась. - Серьезно? - Она видела, как тебе плохо, и решила позвонить мне напрямую. Не через охрану. Горничная. Та самая женщина, которая все видела с первого дня. Разбитую посуду. Мебель в окна.  Она позвонила Киняеву. Охренеть. На нее бы я не подумала никогда. А Виктор, значит, после моего шантажа звонить не решился. Я усмехнулась. - Итак, она позвонила и ты прилетел, - медленно сказала я. -Я прилетел. Простые слова. Без объяснений. Без оправданий. Он вернулся к планшету. Я взяла круассан, откусила. Отпила чай. Смотрела в окно на Москву. За окном шел снег. Первый снег в этом году. Я поставила чашку. Посмотрела на него. На мятую рубашку, которую он так и не сменил. На тени под глазами. Он был слишком спокоен. - Знаешь, что меня поражает, Деррик? - Уверен, ты мне расскажешь. - ответил он, не отрываясь от планшета, -  Даже если я скажу тебе, что мне это не интересно. - Ты прилетел ночью из-за моей температуры. - я наклонила голову. - Бросил все дела. Сидел здесь в одежде до утра. И ни разу не спросил, как я себя чувствую. - Ты выглядишь нормально. - Это не ответ. - Это наблюдение, - он перевернул провел пальцем по экрану, меняя страницу в планшете. - Ешь, все остывает. - Не указывай, что мне делать. Ты мне не муж, - я откинулась на спинку стула. - Хотя, судя по поведению, ты сам в этом не уверен. Он опустил планшет. Посмотрел на меня. - Что ты имеешь в виду? - Я имею в виду, - я говорила медленно, с удовольствием, чувствовала, что он наконец, попался на крючок, - что ты ведешь себя как человек, у которого есть права на меня. Прилетаешь. Сидишь ночами. Следишь, чтобы я поела. Я усмехнулась. - Это трогательно. Немного пугающе, но трогательно. Особенно учитывая, что я здесь не по своей воле. - Лера, - его голос стал тише. Опаснее. - Нет, я серьезно, - я продолжала, наблюдая, как темнеют его глаза. - Ты создал себе очень удобную иллюзию. Держишь женщину в плену, спишь с ней, заботишься о ней. И где-то в своей голове решил, что это... что? Отношения? Его пальцы сжались на планшете. - Но, нет, Деррик, - я отпила чай. -Всё твоё «прилетел ночью, сидел рядом, поешь» - это не романтика. Это симптом. - Симптом чего? О, да! Он попался! - Психического расстройства, - любезно пояснила я. - Там целый букет, я думаю. Навязчивость, нарушение границ, неспособность принять отказ... - Заткнись. - ...эротомания, возможно. Это когда человек убеждает себя, что объект его навязчивого интереса на самом деле отвечает взаимностью, несмотря на все очевидные признаки обратного. Он бросил планшет на стол. Резко. Горничная за его спиной вздрогнула и мгновенно испарилась из столовой. - Ты хочешь поговорить о расстройствах? - Он встал, медленно, как хищник. - Давай поговорим. Как называется расстройство, при котором человек намеренно разрушает всё хорошее в своей жизни? - Здравый смысл, - ответила я. - Как называется расстройство, при котором человек говорит одно, а тело делает другое? - Он обошёл стол, двигаясь ко мне. - При котором человек цепляется за мёртвого мужчину, потому что боится живого? Я вздрогнула. Бить прицельно он тоже умел хорошо. - Не подходи. Он подошёл. Встал сзади над моим стулом, упёрся руками в подлокотники по обе стороны от меня. - Ты хочешь диагнозы? Вот тебе диагноз, Лера. Ты трусишь. Прячешься за своим ядом, за своим сарказмом, за своей ненавистью, потому что если остановишься - придётся признать то, что ты чувствуешь. - Я ничего не чувствую, - ровно сказала я, глядя ему в глаза. - Правда? - Он наклонился, почти прижимась ко мне щекой. Его лицо было в сантиметре от моего. - Тогда почему ты не уходишь прямо сейчас? Вставай. Дверь открыта. Горничная ушла. Я не держу тебя. Пауза. - Вставай, Лера. Я не встала. Потому что мы оба знали - дело было не в двери. - Вот именно, - прошептал он. - Ты чертов манипулятор, - сказала я тихо. - А ты - трусиха в красивой упаковке. Это был удар. Точный, выверенный. Я почувствовала, как что-то вспыхнуло внутри. - Иди к черту, Деррик! - С удовольствием. - Он выпрямился, вернулся к своему стулу, схватил пиджак со спинки. - Не скучай без меня.

***

Вечером он пришел в спальню, я только успела переодеться. - Я буду спать в гостиной,-  проинформировала я его и подхватив свою подушку, направилась к выходу. - Стой,-  резко скомандовал он. – Ты останешься здесь. В моей спальне. - Нет. -  Я покачала головой. – Как наложница я тебе сейчас не нужна – болею, а спать с тобой в одной постели я не буду. - Будешь,-  сказал он спокойно и жестко. - Попробуй, заставь меня,-  прошипела я. – Или собираешься силой меня уложить? - Нет,-  он насмешливо кивнул,- Сама придешь, сама ляжешь. - Помечтай,-  я усмехнулась и взялась за ручку двери. - Павел в Припяти, -  вдруг сказал Киняев. Я замерла, как вкопанная. Внутри все перевернулось. Резко развернулась. - Что ты сказал? - Ложись в кровать, Лера,-  спокойно и насмешливо сказал он, - Не испытывай мое терпение. - Я тебе вопрос задала,-  ледяным тоном сказала я. - А я не намерен на него отвечать,-  развеселился он, возвращая мне мою утреннюю фразу. - Что с Пашкой? Он не ответил, только молча кивнул мне на кровать. Я сцепила зубы. Вернулась от двери. Положила подушку на место. - Доволен? – спросила зло. - Нет,-  он покачал головой, - Ложись Лера, и жди меня. Я выйду из душа и потом поговорим. Может быть. - Я тебя ненавижу, Деррик. - Я знаю,-  он усмехнулся и направился в ванную. Я легла. Натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Думала о Пашке. За дверью ванной шумела вода. Я ждала. Две минуты. Пять. Десять. Он не торопился. Намеренно не торопился - я это чувствовала. Давал мне время злиться, накручивать себя, дергаться. Прекрасно знал, что я лежу здесь и закипаю. Пашка в Припяти. Что это значит? Что он жив? Что Киняев знает, где он? Или это просто крючок - брошенная наживка, чтобы держать меня на поводке? Я перевернулась на бок. Потом на другой. Уставилась на дверь ванной, из-под которой пробивалась полоска света. Пятнадцать минут. - Деррик! - не выдержала я. Тишина. Только шум воды. - Ты там утонул? Ничего. Я села на кровати, скрестив руки на груди. Смотрела на дверь с ненавистью. Шум воды в ванной смолк минут десять назад, но Деррик не торопился. Он издевался. Методично, хладнокровно, получая от этого удовольствие. Намеренно заставлял меня вариться в собственном соку, выжигал остатки моего утреннего сарказма этим звенящим, пустым ожиданием. Я сидела в кровати, натянув одеяло до груди, и мне казалось, что я слышу, как скрежещут мои собственные зубы. Внутри всё клокотало от бессильной ярости и глухого страха за Пашку. Припять. Он снова там. Когда дверь ванной наконец открылась, я даже не вздрогнула - окаменела. Киняев вышел неторопливо, на ходу вытирая мокрые волосы черным полотенцем. Как обычно – в чем мать родила, никакого уставшего вида. Чистая, хищная сила. На идеально гладко выбритом подбородке больше не было той уязвимой щетины. Он вернул себе безупречный вид. И абсолютную власть. Бросив полотенце на кресло, он даже не посмотрел в мою сторону. Спокойно подошел к тумбочке, налил себе стакан воды из графина, сделал несколько глотков. Каждое его движение было издевательски размеренным. - Ты долго собираешься цирк устраивать? - не выдержала я, и мой хриплый голос разрезал тишину спальни. - Что с Пашкой? Где он? Деррик медленно повернул голову. Поставил стакан на место. В его серых глазах не было ни утренней ярости, ни раздражения - только холодная, сытая уверенность человека, который точно знает, что выиграл этот раунд. Он подошел к кровати, откинул одеяло с пустой половины и спокойно лег. Вытянулся, закинув одну руку за голову, и только после этого повернулся ко мне лицом. Нас разделяло полметра, но воздух между нами можно было резать топором. - Павел, - раздельно произнес он, словно пробуя имя на вкус, - сейчас там, на ЧАЭС, работает на Сорокина. Под очень надежным присмотром моих людей. - Почему я должна тебе верить? - я подалась вперед, впиваясь пальцами в одеяло. - Может ты врешь! - А ты проверь, - тихо, почти ласково отозвался Деррик, и от этого его тона у меня по спине пробежал мороз. - Куда, ты думаешь, я летал позавчера, когда ты валялась в лихорадке? Я отвозил в Припять твоего непутевого брата. И, Лера, раз уж ты утром так авторитетно заявила, что у меня на тебя нет никаких прав… Я подумал и решил, что спорить с юристом-глупое занятие. Проще создать условия, при которых ты сама эти права мне отдашь. Я смотрела на него с недоумением и злостью. Что он еще придумал? - Я не угрожаю, - он поднял руку, как будто успокаивая. - Я объясняю механику. У меня есть рычаги влияния на ситуацию в Припяти. Пока ты ведешь себя разумно, я эти рычаги не использую. Как только ты решаешь, что твои принципы важнее практических соображений... Он снова пожал плечами. - Понятно? - спросил он мягко. Именно эта мягкость была страшнее всего. Я смотрела на него и понимала, что вот оно. Вот настоящее лицо. Не тот, кто прилетает ночью из-за температуры. Не тот, кто гладит волосы во сне. Не тот, кто смотрит с темной нежностью. Вот кто он на самом деле. - Ты... - мой голос был тихим. Даже для меня неожиданно тихим. - Ты используешь Пашку. - Я использую то, что есть, - просто ответил он. - Он не имеет к этому отношения. - Он имеет к этому прямое отношение, - Деррик повернулся ко мне всем корпусом, глядя на меня не мигая. - Ты думаешь, что можешь делать всё что угодно, потому что последствия несёшь только ты. Это было ошибочное допущение. Его голос не был злым. Не был жестоким. Он был совершенно спокойным - и именно это леденило. - Значит, отныне всё просто, - продолжил он. - Ты ведёшь себя как взрослый человек. Я делаю всё возможное, чтобы Павел оставался в безопасности. Ты решаешь снова испытывать моё терпение - я снимаю с себя ответственность за то, что происходит там. Я сглотнула. - Ты чудовище, - прошептала я. - Возможно, - он сел на кровати рядом со мной. Протянул руку, убрал прядь волос с моего лица - медленно, почти нежно. - Но я твоё чудовище, Лера. И это кое-что значит. Я отстранилась от его руки. - Не прикасайся ко мне. Он убрал руку. Откинулся спиной на подушки. Взял планшет. - Ты не можешь это делать, - сказала я в темноту. - Ты не можешь использовать его как заложника. - Я уже это делаю, - он листал что-то в экране. - Спи, Лера. Ты ещё не до конца поправилась. - Деррик. - Что, дорогая? - Если с ним что-нибудь случится... - я не закончила. Не нашла слов, которые были бы достаточно страшными. Он повернул голову, посмотрел на меня. В полумраке его глаза были тёмными. - Ничего не случится, - сказал он просто. - Пока ты здесь. Пока ты со мной. Он в безопасности. Он вернулся к планшету. Я лежала рядом с ним, не касаясь, глядя в потолок. Чувствовала, как сжимается что-то внутри - медленно, неотвратимо. Как захлопывается ловушка, которую я не заметила. Пока ты здесь. Пока ты со мной. Вот оно. Вот настоящий поводок. Не стены. Не охрана. Не отсутствие документов. Пашка. Я смотрела в потолок и думала о том, что прилетел ночью из-за температуры - и сегодня вечером спокойным голосом объяснил, как будет ломать меня через брата. Два человека в одном теле. Или один человек, который умеет быть разным, когда ему это нужно. - Ты чудовище, Киняев… - повторила я. - Я стратег, - перебил он, и в его голосе звякнула сталь. - Утром ты очень красиво рассуждала о моих психических расстройствах. О навязчивости, о границах. Мне было интересно послушать, правда. Ты у нас умная, гордая, ядом брызжешь - загляденье. Но у любого удовольствия есть своя цена, Лера. И с этого вечера прайс-лист меняется. Он придвинулся ближе. Так близко, что я почувствовала кожей исходящий от него жар после душа и тонкий запах дорогого парфюма. Его рука поднялась и медленно, с намеренной, пугающей нежностью коснулась моей щеки, заправляя прядь волос мне за ухо. Я дернулась, но он перехватил мое лицо за подбородок, фиксируя на месте. Пальцы держали жестко, не повернуться. - Слушай меня сюда, - тихо, прямо мне в губы прошептал Деррик. - Мне надоел твой сарказм. Надоели твои голодовки, твои прогулки без куртки и твои попытки устроить мне допрос за завтраком. Отныне правила такие: один твой закидон - и Паше в Припяти станет крайне не комфортно. А если ты решишь еще раз сбежать или выкинуть фокус вроде вчерашнего - твой Паша из этой зоны отчуждения просто не выйдет. Живым. Ты меня хорошо услышала? Внутри меня всё рухнуло в темноту. Я смотрела в его обжигающе близкие, безжалостные глаза и понимала: он не блефует. Этот Киняев - не тот влюбленный идиот, которого я пыталась препарировать утром. Это человек, который ломает чужие жизни щелчком пальцев. - Если бы ты знал, Киняев, как я тебя ненавижу. У меня никого нет в этой реальности, кроме Пашки, - прошептала я, чувствуя, как к горлу подступают слезы бессилия. - Я знаю, Лера. А у меня в этой реальности есть только ты и твой сволочной характер, который мне нужно исправить. Он отпустил мой подбородок, но руку не убрал - его тяжелая ладонь опустилась мне на шею, чуть сжав пальцы на пульсе, демонстрируя, у кого сейчас в руках моя жизнь. - А теперь ложись, - приказал он. Голос снова стал ровным, будничным, словно он просто просил передать соль. - Выключай свет и спи. Тебе нужно восстанавливаться после болезни. Я заставила себя лечь обратно на подушку. Киняев повернулся на бок, лицом ко мне, и его тяжелая рука привычно и по-хозяйски легла мне на талию, притягивая к себе. Намертво. Я замерла, ожидая новой волны издевок, но он молчал. Уткнулся лицом куда-то мне в макушку, в полурассыпавшиеся волосы, и я почувствовала, как он тяжело, прерывисто вздохнул. Словно этот раунд психологической войны отнял у него не меньше сил, чем у меня. За панорамным окном пентхауса продолжал валить первый снег, укрывая Москву белым саваном. Я лежала в темноте, зажатая в его удушающих, горячих объятиях, и понимала, что ловушка захлопнулась окончательно. Но самым страшным было то, что в этой ловушке мы, кажется, были заперты вдвоем.