Глава 1. Тринадцать

Кадетская форма сидела на Марке Суворове так, будто он в ней родился. Идеальные складки на рукавах — ни одной лишней морщинки, ни одной неровной линии. Начищенная пряжка ремня блестела даже при тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь высокие окна класса. Воротник стоячий, как у настоящего офицера — не просто поднятый, а выглаженный до такой степени, что казался картонным. Даже очки в тонкой чёрной оправе — и те сидели на носу с каким-то врождённым, генетическим спокойствием. Будто они были частью его лица, а не просто аксессуаром. В свои шестнадцать Марк умел смотреть так, что младшекурсники опускали глаза и начинали поправлять форму, даже если с ней всё было в порядке. Взгляд у него был тяжёлый, внимательный, немного оценивающий — не злой, но такой, от которого хотелось вытянуться по струнке и чётко отрапортовать: «Так точно, товарищ кадет!» Он не командовал громко. Он просто смотрел — и люди подчинялись. Это была странная, почти мистическая черта, которую сам Марк не замечал и не понимал. — Суворов, ты опять формулы на стол писал? — Максим Гаврилов плюхнулся на соседний стул, поправляя свои очки — прозрачная оправа с яркими красными дужками, единственное, что нарушало строгость кадетского образа. — Мы не в академии, чувак. Расслабь челюсть. — Это дисциплина, — сухо ответил Марк, но уголки его губ дрогнули в неуловимой усмешке. Максим был единственным, кто умел пробить его броню. Они дружили с первого курса, с того самого дня, когда Максим, новенький и неуклюжий, уронил поднос с кашей прямо на парадные ботинки Марка. Все вокруг замерли, ожидая взрыва — каждый знал, что Суворов помешан на чистоте и порядке. А Марк молча взял тряпку, вытер ботинки, не сказал ни слова упрёка и просто произнёс: «В следующий раз целись в урну». Максим тогда подумал: либо этот парень гений самообладания, либо он меня сейчас прибьёт позже. Позже никто никого не прибил. С тех пор они стали не разлей вода. Максим был блондином с вечно взъерошенными волосами, которые не брал ни гель, ни утюжок, ни даже вода. Каждое утро они торчали в разные стороны, создавая впечатление, что Максим только что встал с кровати и бежал на урок, даже если он вставал за час до подъёма. Он улыбался так часто, что у него на щеках залегли две вечные складки — ямочки, которые появлялись при малейшем намёке на хорошее настроение. А хорошее настроение у Максима было всегда. Когда он улыбался, хотелось улыбаться в ответ. Даже когда вокруг был ад. Даже когда мир рушился. Особенно тогда. — Ты вообще слушаешь, что говорит полковник? — спросил Максим, кивая в сторону доски, где полковник Семёнов в сотый раз объяснял, что делать при химической атаке. — Нет, — честно признался Марк. — Я это уже сто раз слышал. — А если реально химическая атака? — Тогда я надену противогаз и найду укрытие. Всё, что нужно знать. Максим фыркнул. — Ты невыносим. — Знаю, — ответил Марк, и в его голосе послышалась лёгкая улыбка. За партой напротив Вова и Ярик Новиковы спорили, кто больше отожмётся. Вова был кряжистым, коротко стриженным, с вечно сжатыми кулаками и бычьей шеей, которая, казалось, могла выдержать удар молота. Настоящий танк в человеческом обличье. Когда он шёл по коридору, младшие классы расступались перед ним, как трава перед комбайном. Он не был злым — он просто был большим. И тяжёлым. И несгибаемым. Ярик — длинный, гибкий, как трость, с хитрым прищуром и вечной полуулыбкой, которая означала: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты». Он двигался бесшумно, появлялся неожиданно, исчезал незаметно — и всегда знал все секреты школы, включая те, которых официально не существовало. Братья, но такие разные, что никто не верил в их родство, пока те не предъявляли одинаковые родинки на левом запястье и абсолютно идентичную манеру щуриться, когда они злились. — Сто пятьдесят, и ты сдашься, — сказал Вова, накачивая бицепс. — Ты забыл, что я скалолаз, братишка? — усмехнулся Ярик. — У меня выносливость выше крыши. — Ни у кого нет выносливости выше крыши, — заметила Есения Новикова, не отрываясь от своего планшета. — Крыша — это предел. Есения была их сестрой-двойняшкой, хотя никто не верил, что они из одного теста. В ней было что-то кошачье: она появлялась бесшумно, исчезала незаметно, а когда открывала рот, все замолкали. Потому что Есения либо шутила так, что можно было умереть со смеху, либо говорила правду, от которой хотелось спрятаться под парту. И то, и другое происходило неожиданно. И то, и другое всегда было точным. У неё были те же русые волосы, что у братьев, но глаза — ледяного серого цвета, всегда немного насмешливые. Она читала что-то на французском — Есения учила французский просто так, потому что «английский скучный, а французский красивый». Она утверждала, что знание языка поможет ей, если она решит сбежать в Париж. Никто не знал, шутит она или говорит серьёзно. С Есенией это было невозможно понять. — Есения, ты вечно всех подкалываешь, — сказала Камилла Уразалинова, которая сидела рядом и рисовала что-то на полях тетради. Камилла была высокой, с тёмной копной волос, которые вечно падали на лицо, и тёплыми карими глазами, в которых хотелось утонуть. Она говорила тихо, но весомо. Если Камилла что-то сказала, это стоило услышать. Её старшая сестра Екатерина сидела немного поодаль и делала вид, что слушает преподавателя. На самом деле Катя следила за Антоном Ермиловым, который стоял у доски и что-то писал мелом. Она следила за ним так пристально, что могла бы нарисовать его портрет с закрытыми глазами — каждую прядь волос, каждую складку на форме, каждое движение руки. Катя была вспыльчивой, резкой, как спичка. В ней было что-то огненное: русые волосы, но с рыжими прядями, зелёные глаза, которые метали молнии, когда она злилась, и быстрая, порывистая речь, которая могла обжечь неосторожного собеседника. Она влюбилась в Антона полгода назад, с того самого дня, когда он поднял тяжёлый рюкзак, который она не могла донести до пятого этажа, и сказал: «Давай помогу». В тот момент Катя поняла: всё. Она пропала. Она влюбилась в голос — низкий, спокойный, чуть хрипловатый. В ту секунду, когда он сказал «давай помогу», она поняла — это навсегда. Антон Ермилов был самым высоким в классе — метр восемьдесят девять, худой, но не костлявый, с длинными руками и ногами, которые вечно мешались. Он сутулился, стараясь казаться ниже, но это не помогало — он всё равно возвышался над всеми, как добрый великан из сказки. У него были коричневые мягкие волосы, которые падали на лоб, когда он писал, серо-голубые глаза и нос с лёгкой горбинкой. Катя сохла по нему, но Антон либо не замечал, либо делал вид. Скорее второе, потому что Антон был слишком внимательным, чтобы не замечать взгляда, который прожигал в нём дыру на каждой перемене. — Ермилов, вы спите у доски? — рявкнул полковник Семёнов. — Никак нет, товарищ полковник! — вытянулся Антон, чуть не уронив мел. Он выпрямился так резко, что задел плечом доску, и та жалобно скрипнула. Класс захихикал. Катя покраснела — она всегда краснела, когда Антон попадал в неловкую ситуацию, как будто это она сама стояла у доски и роняла мел. Максим закрыл лицо ладонью, пытаясь скрыть улыбку. Марк остался серьёзным, но в его карих глазах плясали чертики. Это был обычный день. Таких дней было много. И никто не знал, что это — последний обычный день в их жизни. Алёна Воробьёва сидела на задней парте и перечитывала конспект по первой помощи. Алёна была маленькой, круглолицей, с вечно сосредоточенным выражением, которое делало её похожей на серьёзного воробья. Она носила короткую стрижку и смешные серьги-котики, которые никто не видел под волосами — их можно было заметить только если специально посмотреть. В свои пятнадцать она знала о медицине больше, чем школьная медсестра, и могла перечислить все кости в теле человека в правильном порядке. Она мечтала стать хирургом, но пока довольствовалась тем, что перевязывала коленки одноклассникам после физры. Паша Громов сидел у окна и смотрел на улицу. Паша был тихим, сильным, немногословным. Он говорил так редко, что, когда Паша открывал рот, все замирали — неужели он скажет что-то важное? Обычно он говорил: «Хлеба купить», — и это был целый монолог в его исполнении. Есения называла его «человек-гора», и это было самое точное описание. Он напоминал утёс, который стоит и молчит, и все знают, что он надёжен, даже если он ничего не говорит. Лена Ковальчук переписывала домашнее задание у Саши Морозова. Лена была вечно голодной и вечно весёлой. Она смеялась так громко, что стекла дребезжали, и так заразительно, что даже полковник Семёнов иногда не выдерживал и улыбался, пряча улыбку в усы. Она была рыжей, конопатой и знала все анекдоты на свете — в том числе те, которые нельзя было рассказывать на уроках, но она рассказывала, потому что запретный плод сладок. Если в группе кто-то начинал паниковать, Лена говорила: «Да ладно, всё будет норм». И все верили. Потому что как можно не верить человеку, который улыбается даже в самых безнадёжных ситуациях? Саша Морозов был самым молодым на вид — его можно было дать тринадцать, а не шестнадцать. У него были светлые пушистые волосы и голубые глаза, которые смотрели на мир с любопытством и доверием, как у ребёнка, который ещё не знает, что мир может быть жестоким. Саша был тем парнем, который всегда подставлял плечо, но никогда не жаловался. Если нужно было помочь — он помогал. Если нужно было молчать — молчал. Если нужно было улыбнуться — улыбался. Он был незаметным и необходимым одновременно. Данила Соболев, специалист по электронике, чинил свой старый плеер на первой парте, разобрав его на мелкие детали и пытаясь понять, почему он не работает. У него были чёрные кудри, которые он заправлял за уши, и голубые глаза, увеличенные толстыми линзами очков. Данила говорил только о музыке и роботах. Всё остальное казалось ему неинтересным. Люди — слишком сложные, а плееры — понятные. Он мог починить всё, что издавало звук, и почти ничего, что издавало чувства. Тринадцать человек. Счастливое число. Или несчастливое — как посмотреть. — Итак, — сказал полковник Семёнов, закончив объяснение и промокнув лоб платком. — Запомните главное: при химической атаке нужно надеть противогаз и найти укрытие. — А если противогаза нет? — спросил Ярик. — Молиться, — серьёзно ответил полковник. Класс засмеялся. Семёнов иногда шутил — редко, метко, как будто выдавал дозу разрешённого неповиновения. Он был старым военным, с седыми усами и уставшими глазами, но в этих глазах иногда мелькали искорки юмора, которые он тщательно прятал за суровым выражением лица. — А если не помогает? — спросил Максим. — Значит, плохо молились. Смех затих. Все вернулись к своим делам. В окно светило мартовское солнце — неяркое, но чистое. На улице было плюс десять, снег таял, образуя лужи на асфальте, по которым ещё не начали бежать ручьи. Птицы пели — первые весенние голоса, робкие и неуверенные, как пробуждение после долгой зимы. Ничто не предвещало беды. Ничто не говорило о том, что через несколько часов этот класс станет могилой для многих, и что тринадцать человек, сидящие сейчас за партами, превратятся в тех, кто будет бороться за свою жизнь в мире, где не осталось правил. Камилла зевнула, прикрыв рот ладонью, и улыбнулась сестре. Она отложила тетрадь, где рисовала что-то на полях, и потянулась. — Ты чего? — спросила Катя, взглянув на неё. — Да так, — ответила Камилла, откидывая волосы с лица. — Спать хочу. Вчера до ночи читала. — Опять свои книжки? — Ага. На этот раз фэнтези. Там про девочку, которая попала в другой мир. Она там драконов спасала и училась магии. Катя фыркнула, но с улыбкой. — Только ты можешь читать про драконов, когда у нас через неделю экзамены. — Экзамены никуда не денутся, — философски заметила Камилла. — А драконы — они всегда. Катя покачала головой, но ничего не сказала. Она знала, что спорить с сестрой бесполезно. Камилла умела смотреть на мир сквозь розовые очки, и это было одновременно её силой и слабостью. Она верила в чудеса, в магию, в то, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Катя не верила ни во что, кроме сестры. Но это было не важно. Камилла верила за двоих. — А мальчик там был? — спросила Катя, чтобы поддержать разговор. — Был. — Камилла мечтательно закатила глаза. — Тёмный принц. С бледной кожей и чёрными глазами. Но он оказался на стороне добра, конечно. У него была трагическая история. — У всех тёмных принцев трагическая история, — усмехнулась Есения, которая услышала их разговор. — Это у них входит в должностные обязанности. — Ну и пусть, — ответила Камилла. — Трагические истории делают героев интереснее. — Как по мне, так трагические истории делают героев мертвее. — Есения, ты циник. — Я реалист. Камилла улыбнулась и вернулась к своему рисунку. На полях тетради уже появился дракон — маленький, смешной, с длинным хвостом и чешуёй, которая переливалась всеми цветами радуги. Она дорисовала ему крылья и написала сверху: «Индра — последний огнедышащий». В мире, где не было магии, она создавала её на бумаге. В окно светило солнце. Птицы пели. Жизнь казалась обычной. Она и была обычной. Последней обычной. Но никто из них не знал об этом. Даже Камилла, которая сидела на парте, улыбалась сестре, рисовала драконов и мечтала о книжках. Она не знала, что через час в класс войдёт девочка с чёрными глазами. Что её мир рухнет. Что она будет бежать по коридорам, залитым кровью. Что она выживет. Но это будет позже. А пока — просто утро. Последнее утро.