Часть 5. И снова колодец.

Он не изменился. Тот же сруб, поросший мхом, та же покосившаяся крыша, та же чёрная глубина, которая, казалось, смотрела на них со дна веков. Колодец стоял на поляне, как памятник их прошлому — тому дню, когда Алёна бросила в него волос и сказала: «Забери моё прошлое». Колодец взял. Но не всё. Оставил самое главное — то, что она должна была вспомнить сама, без подсказок, без магии, без Глухого. То, что могло спасти. Они остановились у края. Алёна смотрела вниз, но не видела дна — только тьму, густую, как старая смола. Глухой внутри неё кричал, бился, требовал, чтобы она ушла, чтобы не смотрела, чтобы забыла. Но она уже научилась не слышать. Не полностью — голос оставался, как остаётся звон в ушах после удара колокола, — но она отстранилась от него, как от чужого, ненужного шума. Кикимора стояла рядом, плечом к плечу, и тоже молчала. Глухой метался и в её голове, но она сжимала зубы и смотрела в чёрную воду, отражавшую серое небо. Странник остался на краю поляны, не приближаясь. Он сидел на пне, сложив руки на коленях, и смотрел на них. Васька устроился у его ног, положив голову на лапы, и тоже смотрел — на хозяйку, на кикимору, на колодец, который когда-то забрал волос, а теперь должен был отдать что-то другое. Алёна обернулась. Глаза её были красными, опухшими от слёз, но в них горел огонь — слабый, но упрямый. — Что мы должны вспомнить? — спросила она. В голосе не было отчаяния — только усталая, но цепкая решимость. — Ты сказал: идти к колодцу. Мы пришли. Теперь говори. Алексей покачал головой. — Не я должен говорить. Вы сами. Колодец покажет, если вы готовы. Но я не знаю, что именно. Только вы можете это знать. — Ты что, издеваешься? — Кикимора шагнула к нему, сжав кулаки. — Мы мучились столько дней, мы чуть не сошли с ума, мы еле держимся, а ты говоришь «сами»? Мы не знаем, что искать! Мы не помним! Если бы помнили, не стояли бы здесь! — Поэтому вы здесь, — спокойно ответил Алексей. — Чтобы вспомнить. Не умом — чем-то другим. Сердцем. Кикимора зашипела, но Алёна остановила её жестом. — Мама, не надо. Он прав. Если бы он знал, он бы сказал. Он не знает. Никто не знает, кроме нас. И кроме… — Она замолчала, глядя на колодец. — Кроме того, кто внутри. Она подошла ближе к срубу, провела пальцами по мокрому, склизкому дереву. Мох остался на ладони — зелёный, холодный, пахнущий сыростью и временем. Алёна закрыла глаза. — Чего ты хочешь? — прошептала она, обращаясь к колодцу. — Что я должна вспомнить? Тишина. Глухой затих — может быть, испугался, может быть, тоже ждал. Только ветер шевелил листья на берёзах, да где-то далеко стучал дятел — размеренно, как отсчёт секунд до чего-то важного. Алёна открыла глаза, повернулась к страннику. — Скажи хоть что-нибудь. Направление. Слово. Подсказку. Я не знаю, куда смотреть. Внутри меня пустота. Я боюсь, что если я загляну в себя, то увижу только Глухого. А больше ничего. Алексей вздохнул. Он знал, что должен молчать, должен дать ей самой дойти. Но вид её — растерянной, измученной, готовой разрыдаться в любой момент — ломала его упрямство. — Не в себе, — сказал он тихо. — Не в пустоте. В том, что было до пустоты. До того, как ты стала мавкой. До того, как ты умерла. До того, как ты убила. Вспомни себя — не ту, которая сейчас, а ту, которая бегала по лугу босиком. Ту, которая смеялась. Ту, которая любила. Что она знала такого, чего не знаешь ты? Алёна замерла. Её пальцы впились в край сруба, побелели. — Я не помню её, — прошептала она. — Я пыталась, но не могу. Глухой стёр всё. Оставил только боль, только страх, только вину. А смех... я не помню, как смеяться. Я забыла. — Тогда слушай не головой, — сказал Алексей. — Слушай телом. Оно помнит. Оно не может забыть. Прикоснись к колодцу, как тогда, когда бросала волос. Почувствуй, что изменилось. Не думай — чувствуй. Алёна снова закрыла глаза. Ладони её лежали на мокрых брёвнах, пальцы ощупывали каждую трещинку, каждую неровность. Колодец был холодным, но не мёртвым — под его холодом чувствовалось что-то живое, глубокое, спящее. Она ждала. Долго. Так долго, что Васька забеспокоился, приподнял голову, принюхался. Кикимора замерла, боясь дышать. И вдруг — не видение, не голос, не вспышка. Просто ощущение. Тёплое, мягкое, как мамина рука на лбу, когда болеешь. Алёна почувствовала, как что-то поднимается из глубины колодца — не вода, не воздух — тепло. Оно коснулось её пальцев, поднялось по рукам, дошло до груди и там остановилось. И в груди, там, где была пустота, вдруг что-то ёкнуло. Как удар крошечного сердца. Раз. Потом — ещё раз. Она открыла глаза. На лице её было непонимание — и надежда. — Я что-то почувствовала, — сказала она. — Не знаю, что. Но оно там. В колодце. Оно ждёт. — Иди за ним, — сказал Алексей. — Не бойся. Оно не причинит вреда. Алёна посмотрела на мать. Кикимора кивнула — нерешительно, но с какой-то робкой верой. Алёна перевела взгляд на кота. Васька встал, подошёл к ней, потёрся о ногу. — Я с тобой, — сказал он. — Даже если ты упадёшь в колодец, я прыгну следом. Алёна улыбнулась — впервые за много дней. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. Она наклонилась над срубом, заглянула в чёрную глубину, где больше не было младенца, не было Глухого, не было ничего, кроме маленького, далёкого огонька. Он мерцал на дне, как отражение звезды. И она знала: это тот ответ, который она искала. Осталось только вспомнить, как до него дотянуться. Глухой закричал — в последний раз, отчаянно, бессильно. Но его никто не слушал. Даже эхо его голоса тонуло в тишине леса, который вдруг выдохнул и замер. На поляне было только четверо — и колодец, который хранил тайну дольше, чем они все вместе взятые. Луч пробился сквозь тучи некстати и некстати же упал прямо в колодец, разрезав тьму на две половины. Алёна не отшатнулась — она смотрела, как свет скользит вниз, подсвечивает мох на внутренних стенах, добирается до чего-то там, на дне, чего она не могла разглядеть, но чувствовала. Тепло усилилось, поползло вверх по рукам, по шее, по лицу, и вдруг у неё закружилась голова — резко, как в детстве, когда она раскручивалась на месте, пытаясь поймать горизонт. Из глубины поднималось что-то бесформенное, почти невесомое, прозрачное, как первый лёд на луже. Алёна видела его не глазами — она знала, что оно там, и знала, что оно идёт к ней. Оно не спрашивало разрешения. Оно входило, как входят в родной дом после долгой разлуки — не постучавшись, потому что ключи всегда были у него. Сначала ощущение было чужим — холодное, гладкое, скользкое, как камень. Потом она поняла: это не холод. Это тепло, которое она разучилась распознавать. Оно заполнило пустоту под рёбрами, ту самую, где жил Глухой, и Глухой зашипел, съёжился, попытался оттолкнуть пришельца — но не смог. Алёна пошатнулась. Край сруба ускользнул из-под ладоней, ноги сами сделали шаг вперёд, туда, в чёрную пустоту, которая уже не казалась пустой. Она не испугалась — она почувствовала, как кто-то схватил её за плечи сильными, сухими руками, рванул назад, оторвал от края, прижал к чему-то твёрдому и живому. Странник. Алексей держал её, стиснув так, что затрещали рёбра, и что-то кричал — она не слышала слов, только напряжение в его голосе, мокрый кашель, с которым он выдыхал. — Всё, — прошептал он, когда её тело перестало вырываться вперёд. — Всё. Ты здесь. Ты не упала. Алёна открыла глаза. Она не помнила, когда закрыла. Луч уже погас, тучи сомкнулись, колодец снова стал чёрным, но внутри, там, под рёбрами, теперь было что-то ещё. Не Глухой. Не пустота. Что-то другое, чему она не могла дать имени, но что грело её, как греет горячая кружка замёрзшие пальцы. — Что это было? — спросила она, глядя на странника. — Память, — ответил он. — Твоя собственная. Та, что ты отдала колодцу. Он вернул её. Не всю — только ту часть, которую ты готова принять. Кикимора стояла в стороне, прижав кулак ко рту. Васька сидел у ног Алёны, вцепившись когтями в её подол, и смотрел на неё снизу вверх немигающими глазами. Никто из них не говорил ни слова. Только ветер шевелил волосы на их головах, и где-то далеко стучал дятел — всё тот же, неумолимый, как отсчёт. Но теперь Алёне казалось, что он стучит не время, а что-то другое. Может быть, надежду. Тепло под рёбрами не уходило. Оно пульсировало в такт чему-то, чего Алёна не слышала последние годы — может быть, собственному забытому ритму. Она стояла у колодца, не отрывая рук от мокрого сруба, и ждала. Сама не зная чего. Первым пришёл запах. Не лесной, не болотный — домашний. Пироги с капустой, только что вынутые из печи, с хрустящей корочкой и паром, который щиплет глаза. Лучина, которая чадит, потому что бабка пожалела новую. И ещё — травы. Сушёная мята, зверобой, ромашка, развешанные пучками под потолком. Этот запах был таким густым, таким живым, что Алёна зажмурилась, боясь его спугнуть. И тогда она увидела. Изба. Не та, разваленная, лесная — настоящая, где она родилась. Печь беленая, половики домотканые, в красном углу иконы, потускневшие от времени. За столом сидит мать. Не кикимора в серых космах, а молодая женщина с длинной русой косой и руками, которые пахнут тестом и молоком. Глаза у неё — тёплые, карие, с золотыми искрами. Она смеётся, заправляет выбившуюся прядь за ухо и зовёт: — Алёнка, иди сюда, помоги мне. Алёна — маленькая, лет пяти, в ситцевом платьице, с цыпками на руках — подбегает, обнимает мать за талию, утыкается носом в её живот. Мать пахнет небом. Не метафорой — просто от неё пахнет утром, когда только встало солнце и роса ещё не сошла. Она гладит дочь по голове, и пальцы у неё прохладные, но нежные, такие нежные, что хочется плакать от счастья. — Мам, — говорит маленькая Алёна, — а ты меня любишь? — Больше всего на свете, — отвечает мать. — Больше жизни, больше света, больше всего, что есть на земле. Алёна — та, что стоит у колодца, — почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не чёрные, не болотные — прозрачные, человеческие. Она не вытирала их. Пусть текут. Воспоминание сменилось другим. Мать сидит на крыльце, держит на коленях Ваську — тогда ещё котёнка, рыжего, пушистого, с огромными лапами. Алёна рядом, прижавшись плечом к маминому плечу. Вечер, солнце садится за лес, комары вьются, но их не гонят — некогда, хорошо. Мать что-то напевает тихо, без слов, просто мелодию. Алёна знает эту мелодию, но не помнит, откуда. Она ложится головой на мамино плечо, закрывает глаза и чувствует, как мать гладит её по волосам, а котёнок мурлыкает на коленях. — Мам, — говорит Алёна. — Что, дочка? — Не уходи. — Я всегда с тобой, — отвечает мать. — Даже если меня не будет рядом. Воспоминание дрогнуло, поплыло. Алёна — взрослая, мёртвая, стоящая у колодца, — попыталась удержать его, вцепилась в него, как в последнюю нить. Но оно не исчезло — просто изменилось. Мать стоит у окна. Уже не молодая, уже не та, что пела на крыльце. Под глазами круги, лицо бледное, в углах губ залегла горечь. Она смотрит на лес — тот самый, куда уйдёт потом, чтобы стать кикиморой. Алёна — та, что была тогда живой, двенадцатилетняя, с животом, который пытается скрыть под широкой рубахой, — подходит сзади, кладёт руку маме на спину. — Мам, ты чего? Мать оборачивается. Глаза у неё влажные, но сухие — так смотрят люди, которые уже всё решили и не хотят, чтобы их отговаривали. — Так, дочка. Вспомнила кое-что. — Что? — Как тебя в первый раз увидела. Маленькую, сморщенную, в роддоме. Ты кричала так громко, что медсестры испугались. А я смеялась. Потому что ты была — и всё остальное перестало иметь значение. — Мам, не говори так. Словно прощаешься. Мать не ответила. Только погладила её по голове — теми же пальцами, прохладными и нежными, — и повернулась обратно к окну. Алёна тогда не поняла. Потом поняла, но было поздно. Воспоминание растаяло. Алёна открыла глаза. Колодец смотрел на неё чёрной глубиной, но она уже не боялась его. Внутри, под рёбрами, горело что-то — не огонь, не жар, а просто знание. Мать её звали Марья. Марья Дмитриевна, дочь кузнеца из соседней деревни. Она любила печь пироги с капустой, напевать мелодии без слов и гладить дочь по голове. Она ушла в лес, потому что не могла больше выносить жизнь, где каждый день — боль, страх и унижение. Но она вернулась — в облике кикиморы, страшной, зелёноглазой, чужой, — и всё равно осталась матерью. Алёна повернулась к кикиморе. Та стояла, сгорбившись, и смотрела на дочь с недоумением и страхом. Её серые космы свисали до земли, лицо было изрезано морщинами, которых Алёна не помнила у той, другой — живой, тёплой, пахнущей небом. Но глаза были те же. Карие, с золотыми искрами. Просто их скрывала зелёная, болотная пелена. — Мама, — сказала Алёна, и голос её дрогнул. — Я вспомнила. Тебя звали Марья. Ты пекла пироги с капустой. Ты пела мне по вечерам. Ты… Она не договорила — кинулась к матери, обняла её, прижалась лицом к её груди. Кикимора замерла, не понимая. Её руки — костлявые, с длинными ногтями, которые столько раз сжимались в кулаки для удара — медленно поднялись и легли на спину дочери. Неловко, неумело, как в первый раз. — Марья, — повторила кикимора, пробуя имя на вкус. — Я забыла. Я забыла, как меня звали. — Я помню, — сказала Алёна, не отрываясь. — Я помню за двоих. Васька подбежал, потёрся о их ноги, замурлыкал. Странник стоял у пня, сжимая в руке крест, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с седой бородой. Ветер стих. Даже дятел перестал стучать. Колодец молчал. Он сделал своё дело — вернул то, что хранил. А дальше начиналось то, что ни один колодец не мог предсказать. Жизнь. Или то, что осталось от неё. Но теперь у этого остатка было имя. И прошлое. И, может быть, даже будущее. Они простояли так, казалось, целую вечность. Алёна не отпускала мать, прижималась к ней, всхлипывала, бормотала что-то бессвязное — про пироги, про песни, про тёплые руки, которые она так долго не могла вспомнить. Кикимора — Марья — гладила её по голове, и её костлявые, страшные пальцы вдруг стали мягче, будто память дочери передалась и ей, растопила лёд в суставах. Но тепло, которое Алёна получила от колодца, не было полным. Она чувствовала это — где-то на периферии, там, где воспоминания обрывались, оставляя зияющие дыры. Она помнила мать, помнила её имя, помнила запах пирогов и гладкость её кос. Но не помнила, как мать называла её ласково. Не помнила того особенного, домашнего имени, которое дают только самому родному, и которое забывается последним, а если забывается — теряется что-то важное, скрепляющее мир. — Мам, — сказала Алёна, отстраняясь, заглядывая в лицо матери, — а как ты меня звала? Когда я была маленькая? Не просто Алёна. А как-то иначе? Кикимора замерла. Глаза её — карие, с золотыми искрами, скрытые зелёной пеленой — растерянно заморгали. — Я не… — начала она и замолчала. Внутри неё было пусто. Там, где должна была жить память о дочери, о её детстве, о её улыбке, зияла такая же дыра, как и у Алёны. Глухой старательно, годами выгрызал всё тёплое, всё живое, оставляя только боль и ненависть. И сейчас, когда Алёна спросила, кикимора вдруг поняла, что не помнит. Совсем. Она знала, что любила дочь, знала, что та была маленькой, но как она её называла, какие слова шептала на ночь — всё стёрто. — Я пойду к колодцу, — сказала она хрипло. — Если он вернул тебе память, вернёт и мне. Алёна хотела остановить её, но не успела. Кикимора уже стояла у сруба, положив руки на мокрые, склизкие брёвна, и смотрела в чёрную глубину. Она ждала. Ждала тепла, света, ощущения чего-то родного, что поднимется из тьмы и войдёт в неё. Но ничего не происходило. Колодец молчал. Вода на дне не колыхалась, мох не шевелился, даже ветер стих, будто лес затаил дыхание, наблюдая за её бесплодной попыткой. — Не работает, — сказала кикимора глухо. — Он не даёт мне ничего. Почему? Она обернулась к страннику, и в её глазах — зелёных, болотных — горела такая боль, что Алексей невольно сделал шаг назад. Не от страха — от сочувствия. — Потому что твоя память не здесь, — сказал он тихо. — А где? — Голос кикиморы сорвался на хрип, почти на крик. — Где мне её искать? Я уже полжизни в этом лесу, я забыла, как выглядит мой дом, я забыла своё лицо до того, как стала кикиморой, я забыла, как звала дочь! Если не здесь, то где? Алексей молчал. Он не знал. Он знал только то, что слышал от Герасима: память возвращается через то, что было дорого. Алёна бросила в колодец волос — частицу себя. Кикимора не бросала ничего. Она не хотела расставаться со своим прошлым, она держалась за него так крепко, что Глухой смог вырвать его с корнем. И теперь осколки этой памяти лежали не в колодце — в других местах. В тех, где она когда-то была счастлива. — Вспомни, что ты любила, — сказал Алексей. — Кроме дочери. Что у тебя было? Какая вещь? Какое место? Куда ты ходила, когда хотела успокоиться? Где ты плакала? Где смеялась? Кикимора закрыла глаза. В голове было пусто — Глухой постарался. Но вдруг, откуда-то из глубины, из-под многолетнего слоя тьмы, пробилось что-то. Не картинка — ощущение. Берёза. Старая, корявая, с вырезанными на коре инициалами. Рядом — ручей, холодный, быстрый. И тишина. Такая, какая бывает только в глухом лесу, когда даже птицы замолкают, чтобы не мешать. — Берёза, — прошептала она. — За деревней. Я ходила туда, когда… когда отец Алёны бил меня. Я сидела под ней, плакала, просила у неё сил. А потом вырезала на коре наши имена. Моё и Алёнино. И ещё… что-то ласковое. Она открыла глаза, посмотрела на дочь. — Если я найду ту берёзу, я вспомню. Вспомню, как тебя звала. — Тогда пойдём, — сказала Алёна, беря мать за руку. Но странник покачал головой. — Сначала нужно закончить здесь. Колодец не просто так вернул память Алёне. Он взял её прошлое, а теперь отдаёт. Но ты, Марья, не отдавала ему ничего. Твоя память рассыпана по лесу. Искать её придётся долго. А Глухой не будет ждать. Он уже затаился, но он вернётся. И когда вернётся — ударит сильнее. Кикимора сжала кулаки. Внутри неё боролись два желания: разрыдаться от бессилия и ударить странника за то, что не может дать простого ответа. Но она сдержалась. Потому что знала: он прав. — Тогда что делать? — спросила она. — Искать, — ответил Алексей. — Но не всем сразу. Алёна останется здесь — она ещё не всё получила от колодца. А ты пойдёшь на поиски своей берёзы. Я с тобой. Васька — с нами или с ней? — Я с Алёной, — сказал кот, не раздумывая. — Она нуждается во мне больше. Кикимора кивнула. Посмотрела на дочь, на её лицо, мокрое от слёз, на глаза, в которых снова появился свет — слабый, но живой. — Я вернусь, — сказала она. — И я вспомню. Обязательно. Она шагнула к колодцу, заглянула в чёрную глубину в последний раз, прошептала что-то одними губами — может быть, обещание, может быть, молитву. Потом развернулась и пошла к опушке, туда, где за лесом, за болотами, за годами забвения ждала старая берёза с вырезанными именами. Алёна смотрела ей вслед, прижимая к груди Ваську. Колодец за её спиной чуть слышно вздохнул — то ли предупреждение, то ли напутствие. Странник задержался на мгновение, глядя на мавку. — Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь. Ты уже вернула себе часть души. Остальное — дело времени. — А если Глухой не даст времени? — спросила Алёна. — Даст, — сказал Алексей. — Потому что теперь ты не одна. И он это знает. Он ушёл следом за кикиморой, оставив Алёну и кота у старого сруба, под серым небом, которое начало понемногу светлеть. Где-то там, на востоке, занимался рассвет — не яркий, не торжественный, а бледный, вымученный, но всё же рассвет. Новый день. Новый шанс.