Часть 6. Ведунья.

Она шла долго. Лес кончился, сменился полем, заросшим бурьяном, — там, где раньше колосилась рожь, теперь торчали сухие стебли чертополоха. Марья узнавала это место по излому оврага, по старой, полусгнившей ветряной мельнице на холме. Здесь когда-то пахло хлебом и дымом из труб, здесь лаяли собаки, и дети бегали босиком по росистой траве. Теперь не пахло ничем, кроме пепла и запустения. Деревня открылась внезапно — за поворотом дороги, которой больше не было. Марья остановилась, прижала руку ко рту. Ей показалось, что она ослышалась, ослепла, сошла с ума. Вместо домов — чёрные остовы печей, торчащие из крапивы, вместо заборов — почерневшие колья, вместо улицы — заросшая лебедой колея. Ни души. Ни звука. Только ветер гулял по пустырю, шевелил обгоревшие лохмотья тряпок на кустах. Она узнала эту деревню. Это была её деревня. Та, где она родилась, выросла, вышла замуж, родила Алёну. Та, где её бил муж, где она плакала по ночам, прижимая дочь к груди, чтобы та не слышала. Та, откуда она сбежала в болото, став кикиморой. И та, которую они с дочерью — уже мёртвые, уже слуги Глухого — превратили в пепел. Она пошла между руинами, узнавая. Вот дом старосты — от него осталась только печь, в которой когда-то пекли хлеб. Вот изба тётки Глафиры — та угощала Алёнку мёдом, когда та приходила навещать больную бабку. Вот кузница, где работал отец Марьи — сейчас от неё одни головёшки. Вот колодец — тот самый, у которого она впервые поцеловала своего будущего мужа, того, кто потом сломал ей рёбра. Колодец был завален камнями, доверху, так, что и воды не достать. Она шла и рыдала. Не всхлипывала — рыдала, громко, страшно, как рыдают только на похоронах самых близких. Звук разносился по пустырю, пугал птиц, которые ещё почему-то не улетели из этих мест. — Что мы наделали, — шептала она, хватая ртом воздух. — Что мы наделали, Господи. Она упала на колени перед обгоревшим бревном — когда-то это было крыльцо её собственного дома. Дома, где она жила с мужем, с дочерью, где ставила пироги в печь и вешала сушить бельё на верёвке. Дома, который она ненавидела — и который любила, потому что он был её. Сейчас от него остались только обугленные доски да коробка печи, в которой выли ветер. Марья провела рукой по пеплу. Пальцы окрасились в чёрный, и она вдруг вспомнила — как Алёнка, маленькая, измазалась в саже, когда пыталась помочь ей растопить печь. Как она смеялась, глядя на дочкины чёрные щёки. Как обнимала её, стирала сажу и целовала в макушку. — Алёна, — прошептала она. — Алёнушка. Алёнка. Я же звала тебя Алёнушка. Не просто Алёна. Алёнушка моя. Как же я могла забыть? Как? Но память не вернулась. Ничего, кроме этого имени — Алёнушка. Всё остальное — лица, голоса, события — стёрто, выжжено, как эти дома. Она не помнила, кто был ей добр, а кто — зол. Не помнила, кого они убили — друзей или врагов. Может быть, и тех, и других. Может быть, тех, кто давал хлеб, когда был голод. Может быть, тех, кто закрывал глаза на побои. Может быть, детей, которые играли с Алёной в ловишки. Все они лежали сейчас в земле — или стали прахом, развеянным ветром. — За что? — закричала Марья, подняв лицо к небу. Небу, которое было серым, безразличным, как всегда. — За что мы это сделали? Мы же здесь жили! Здесь наша жизнь была! Наша! А мы… мы сожгли её. Своими руками. По приказу того, кого я даже не видела. И ради чего? Ради пустоты? Она ударила кулаком по пеплу, подняла тучу золы. Зола осела на её волосах, на плечах, на лице, смешалась со слезами, потекла чёрными ручьями по щекам. Марья не вытирала. Она сидела на пепелище собственного дома и плакала, как плачут, когда теряешь всё — не один раз, а дважды. Первый раз — когда уходила в болото. Второй — когда вернулась убийцей. Где-то среди руин послышался шорох. Марья подняла голову — мышь? Птица? Нет. На обгоревшем пне сидел ворон. Огромный, чёрный, с блестящими глазами. Он смотрел на неё, наклоняя голову, будто спрашивал: «Что ты здесь ищешь? Всё уже мертво. Всё, что ты любила, сгорело. И ты сама сгорела, давно, в тот миг, когда вошла в болото». — Знаю, — сказала Марья ворону. — Знаю. Ворон каркнул и улетел. Она сидела и ждала. Сама не зная чего. Может быть, что земля разверзнется и поглотит её. Может быть, что странник придет и скажет, что есть ещё надежда. Может быть, что дочь позовёт. Но тишина была полной. Никто не шёл. Никто не звал. Только ветер гулял по пепелищу, поднимая лёгкий, как память, пепел. Марья поднялась. Колени дрожали, ноги не слушались. Она обвела взглядом руины, пытаясь найти хоть что-то, что уцелело. И вдруг увидела — на окраине, там, где начинался лес, стояла берёза. Одна, уцелевшая, с обгоревшей снизу корой, но живая. Марья пошла к ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Подошла, провела рукой по стволу. И нашла. Едва заметные, чёрные от копоти, но всё ещё различимые буквы: «М» и «А». А рядом — сердечко, которое когда-то вырезала она, девчонкой, дурочкой, поверившей в любовь. Она прижалась щекой к шершавой коре, закрыла глаза и прошептала: — Простите меня. Простите, люди. Простите, Алёнушка. Простите, те, кого мы убили. Я не хотела. Я не знала, что делаю. Берёза молчала. Но Марье показалось, что ветки её чуть склонились, как будто в объятии. Или просто ветер подул с другой стороны. Она постояла ещё немного, потом развернулась и пошла обратно — в лес, к колодцу, к дочери. Позади оставались пепелище, ворон и тишина. Впереди — неизвестность. Но теперь хотя бы она знала, за что просить прощения. И кому. И, может быть, это было началом. Не спасения — очищения

***

Они нашли деревню к полудню. Она стояла на холме, невысокая, с разбросанными кое-как избами, с ветряком на окраине, который лениво поворачивал крылья даже без ветра. Марья узнала это место — здесь жила дочь Полины, та самая, что вышла замуж и уехала из сожжённой деревни за год до того, как пришла беда. Запах дыма здесь не чувствовался, только сено, коровьи лепёшки и цветущая калина под окнами. Дом Игната и Полины стоял на отшибе, у самого леса — старый, но ухоженный, с резными наличниками и свежевыкрашенными ставнями. Алёна и Марья замерли в кустах бузины, на самом краю опушки. Васька прижался к ногам хозяйки, замер, даже усы не шевелились. Странник остался в глубине леса, на случай, если понадобится отвлечь внимание. Но пока внимание было приковано к крыльцу, где только что появилась старуха. Она была маленькой, ссохшейся, как печёное яблоко, в клетчатой юбке и белом платке, из-под которого выбивались седые, жидкие волосы. Руки её, узловатые, с распухшими суставами, держали простыню — белую, свежевыстиранную, пахнущую мылом и ветром. Старуха неторопливо подошла к верёвке, перекинула простыню через бечёвку, расправила складки, приколола деревянными прищепками. Делала она это с такой привычной, спокойной тщательностью, будто каждый день собиралась жить вечность и никуда не торопилась. Алёна смотрела на неё, и внутри, там, где колодец зажёг маленькое тепло, разгоралось что-то ещё. Стыд. Потому что эта старуха могла быть мертва. Их руками. Но не стала. Потому что ушла вовремя. Потому что Бог — или случай — сохранил её для чего-то. — Полина, — прошептала Марья, и губы её дрожали. — Она не изменилась. Только старше. Но глаза те же. Алёна не помнила этих глаз, но верила матери. Она смотрела на старуху и пыталась представить, как та когда-то гладила её по голове, давала молоко, жалела. В памяти всплыло не лицо — ощущение: сухая, тёплая ладонь, пахнущая луком и хлебом, и тихий голос: «Ешь, детка, ешь. Всё наладится». Они сидели в кустах, боясь дышать, и смотрели, как старуха развешивает бельё. Простыня, две наволочки, полотенце — всё белое, свежее, пахнущее утром. Потом она поправила платок, посмотрела на лес — прямо в их сторону, — и Алёна вжалась в землю, думая, что их заметили. Но старуха просто постояла, глядя в одну точку, потом вздохнула и пошла обратно к дому. — Надо ближе, — сказала Марья шёпотом. — Я хочу её услышать. Они переползли к другой куст, поближе, теперь их отделял от калитки десяток шагов. Старуха возилась у крыльца, поправляла горшок с геранью. Алёна заметила, что в доме больше никого не видно — Игнат, должно быть, спал или ушёл по хозяйству. Вдруг старуха выпрямилась, повернулась лицом к лесу, и глаза её — светлые, выцветшие, но внимательные — упёрлись прямо в кусты, где прятались мавки. — Марья, — сказала она спокойно, без крика. — Алёнушка. Я вас ждала. Она направилась к ним. Марья замерла, превратившись в камень. Алёна схватила её за руку, хотела оттащить, спрятаться, но тело не слушалось. Васька выскочил вперёд, зашипел — не на старуху, от неожиданности. Полина не обратила на кота внимания. Она шла, чуть прихрамывая, перешагивая через корни, и лицо её было спокойным, как у человека, который идёт на свидание, а не на встречу со смертью. — Не бойтесь, — сказала она, приблизившись. — Я знаю, кто вы. Я знаю, что вы мертвы. И знаю, зачем пришли. Она остановилась в двух шагах. Марья поднялась на ноги, вся дрожа, готовая то ли защищаться, то ли падать в ноги. — Полина… — начала она. — Молчи, — перебила старуха. Не грубо — устало. — Я всё знаю. Про Глухого, про колодец, про странника. Мне ворон рассказал. Он давно прилетает ко мне, каждое утро. Садится на крыльцо и каркает. А я разбираю. Я старая, но умом ещё не тронулась. Она перевела взгляд на Алёну. В её глазах не было страха — была боль. Тихая, глубокая, как колодец, из которого не достать воды. — Алёнушка, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я кормила тебя грудью, когда твоя мать не могла. Я смотрела, как ты растёшь, как становишься красивой, а потом — как гаснешь. Я молилась за тебя каждую ночь. И за Марью. Я знала, что вы ушли в лес. Знала, что вы стали… другими. Но я не переставала молиться. Она протянула руку — сухую, в синих прожилках вен. Марья сделала шаг вперёд, потом другой, потом упала перед старухой на колени, обхватила её ноги, зарыдала. — Простите, — выдохнула она. — Простите нас. Мы не хотели. Мы не хотели. Полина положила руку ей на голову — туда, где спутанные, грязные волосы, где тина и перья, где кожа, которую никто не гладил много лет. — Знаю, — сказала она. — Знаю, что не хотели. Потому и ждала. Чтобы сказать: я вас прощаю. Обеих. Она подняла глаза на Алёну. Та стояла, не двигаясь, застыв, как берёза. По лицу её текли слёзы — прозрачные, человеческие, такие, какие не текут у мёртвых. Но она была жива. Живее, чем когда-либо за последние годы. — Подойди, — сказала Полина. Алёна шагнула, упала на колени рядом с матерью, и старуха обняла их обеих — хрупкими, старческими руками, которые когда-то месили тесто, стирали пелёнки, гладили по головам. Обняла и зашептала что-то — может быть, молитву, может быть, просто слова, которые хотела сказать много лет, но не могла. Васька сидел в стороне, прижав уши, и смотрел. Он не плакал — он улыбался. По-кошачьи, одними усами. Потому что видел то, чего не видел никогда: две мёртвые женщины, которые плачут на плече у живой. И живая их не боится. И мёртвые не хотят убивать. И это было самым страшным чудом из всех, что случались в этом лесу. Странник стоял за деревьями, сжимая крест, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с седой бородой. Он не знал, есть ли Бог в этом лесу. Но знал, что прощение — есть. И что иногда оно приходит в облике старой женщины с мокрыми от стирки руками и простынёй на верёвке. Они вошли в дом не сразу. Полина сначала отошла, вытерла слёзы краем фартука, велела обождать на крыльце, пока она приберёт в горнице. Марья и Алёна остались снаружи, стояли, держась за руки, и молчали. Васька сидел у ног, настороженно поводя ушами, принюхивался к запахам жилого дома — горячей печи, сушёных трав, свежевыпеченного хлеба. Странник подошёл ближе, остановился у калитки, не решаясь войти без приглашения. — Зови его, — раздался из дома голос Полины. — Всех зови. Места хватит. Они вошли в горницу, низкую, чистую, с иконами в углу и длинным столом, накрытым льняной скатертью. Пахло мятой, душицей и чем-то ещё — старым, мирным, давно забытым. На печи посапывал дед Игнат — грузный, лысый, с окладистой бородой. Он приоткрыл один глаз, глянул на вошедших, крякнул и снова закрыл, будто ничего особенного не случилось. Полина указала на лавку. Марья и Алёна сели, не отпуская рук. Васька прыгнул на лавку, свернулся клубком. Странник остался стоять у двери, сжимая крест. — Ты ведунья? — спросила Алёна, глядя на старуху. Полина поставила на стол миску с мёдом, каравай хлеба, крынку молока. Села напротив, сложила руки на коленях. — Ведунья, — ответила она просто. — От бабки передалось, от прабабки. Род у нас такой. Я всё знала. Ещё до того, как ты, Марья, в болото пошла. Ещё до того, как ты, Алёнушка, животом понесла. Ещё до того, как Глухой родился — и умер. Марья вздрогнула, хотела что-то сказать, но Полина остановила жестом. — Не перебивай. Мне немного осталось, всё скажу. Я видела сон, когда ты, Марья, ещё девкой бегала. Мне явилась мать твоя, царство ей небесное, и сказала: «Смотри, Полина, дочь мою не оставь. Придёт время, она станет нежитью, а внучка — тоже. И будут они мучиться, пока кто-то не скажет им главное». Я тогда не поняла, что за главное. А потом поняла. Главное — что вы не одни. Что есть те, кто знает и не осуждает. Она перевела взгляд на Алёну. — Ты думаешь, мы с Игнатом уехали за месяц до того, как вы пришли? Просто так? Нет. Мы знали. Мне лес сказал. И мы ушли, потому что знали — если останемся, Глухой заставит вас убить нас. А нам не хотелось умирать от ваших рук. И вам не хотелось бы потом жить с этим. — Мы и так живём с этим, — глухо сказала Марья. — Мы всех убили. Всех, кто был в деревне. — Не всех. Вы не нашли нас. И не нашли ещё двоих — тех, кто ушёл в город. Не корите себя за то, что сделали под чужим приказом. Грех — на Глухом. А на вас — только слабость. Но слабость можно простить, если вы сами себя простите. Полина замолчала, разломила хлеб, обмакнула в мёд, протянула Алёне. Та взяла, не понимая зачем — мавки не едят. Но взяла, поднесла ко рту, откусила. Хлеб оказался тёплым, сладким, с мёдом — и вдруг она почувствовала вкус. Настоящий, живой. Впервые после смерти. — Ешь, — сказала Полина. — Это не пища для тела. Это пища для души. Моя любовь. Я в этот хлеб замесила всё, что у меня есть. Берите, сколько хотите. И ты, Марья, возьми. Марья протянула руку, взяла краюху, надкусила. И заплакала — снова, потому что хлеб пах детством, пах домом, пах тем, что нельзя купить и нельзя украсть. — Что нам делать? — спросила Алёна. — Как избавиться от Глухого? Полина вытерла руки, поднялась, подошла к печи, достала оттуда заслонку. Открыла устье — там, внутри, ворошились красные угли. — Ты уже начала. Когда пожалела девочку у окна. Когда бросила волос в колодец. Когда не убила меня сегодня. Глухой боится не силы — он боится любви. Потому что любовь — это то, чего он никогда не имел. Ты убила его, не дав родиться. Он не знал ничего, кроме твоего страха, твоей ненависти, твоей вины. А теперь ты даёшь ему другой пример. Ты прощаешь. Просишь прощения. Сама меняешься. Это его убивает. Не сразу, медленно, но верно. — Он всё ещё внутри меня, — сказала Марья. — Я слышу его. — Он всегда будет внутри, пока вы не вспомните себя до конца. Ты, Марья, не всё вспомнила. Твоя память не в колодце — в тебе самой. В том, как ты любила дочь. Иди к ней. Скажи ей то, что не говорила. Вспомни ласковое имя. И тогда Глухой потеряет опору. Полина села обратно, устало выдохнула. — Я сказала всё. Дальше — сами. Я стара, мне недолго осталось. Игнат тоже. Но мы будем молиться за вас. И ждать, когда вы придёте уже живыми. Хоть и мёртвыми. Она перекрестила их — нет, не староверческим крестом, каким-то своим, древним, женским. И улыбнулась. — А теперь идите. Вам пора. Глухой затаился, но он не ушёл. У вас есть время до заката. Завтра он ударит снова. Вы готовы? Марья и Алёна переглянулись. Взялись за руки. Васька спрыгнул с лавки, мурлыкнул. — Готовы, — сказали они вместе. Странник открыл дверь. В горницу ворвался ветер, пахнущий лесом, свободой и чем-то ещё — началом. Или концом. Они не знали. Но шли вперёд, не оглядываясь. А за их спинами старуха Полина опустилась на колени перед иконами и зашептала слова, которые знала только она. И, может быть, Бог — если он всё-таки был в этом лесу. Лес встретил их привычной сырой тишиной, но теперь в этой тишине не было угрозы. Только усталость, только покой после долгого, выматывающего разговора. Марья и Алёна шли рядом, почти касаясь плечами, а Васька бежал впереди, временами оглядываясь, будто проверял, не отстали ли. Странник остался позади — сказал, что догонит, что ему нужно побыть одному, подумать. На самом деле он просто хотел оставить их вдвоём. Он знал: сейчас должно произойти то, что важнее любых его советов. Они остановились на маленькой поляне, где мох был мягким, как перина, а сквозь кроны сосен пробивался робкий, ещё по-утреннему бледный свет. Марья отпустила руку дочери, повернулась к ней лицом. — Алёнушка, — сказала она, и это имя прозвучало не как вопрос, не как попытка вспомнить — как дыхание. Простое, естественное, давно забытое, но такое родное, что у Алёны перехватило горло. — Мама, — ответила она, и голос её дрогнул. Марья обняла её. Не так, как обнимала раньше — скованно, неловко, боясь причинить боль или получить отпор. А так, как обнимают самое дорогое, что есть на свете, — крепко, до хруста в рёбрах, утыкаясь лицом в плечо, вдыхая запах дочери — не гнилой, не болотный, а тот, прежний, от которого когда-то не хотелось отрываться. Алёна замерла на мгновение, не веря, не решаясь ответить. А потом руки её сами поднялись и обвили мамину спину. Она прижалась щекой к маминым седым, спутанным волосам и закрыла глаза. Так они стояли долго. Время не шло — оно замерло, наблюдая за ними, боясь спугнуть эту хрупкую, только что родившуюся нежность. — Я думала, никогда уже не обниму тебя по-настоящему, — прошептала Марья. — Думала, что руки забыли, как это делается. А они не забыли. Вот. Сами. — И мои не забыли, — так же тихо ответила Алёна. Марья отстранилась, но не отпустила дочь — взяла её за плечи, осмотрела с головы до ног. Глаза её — карие, с золотыми искрами, которые пробивались сквозь зелёную пелену — задержались на распущенных, спутанных волосах. — Сядь, — сказала она. — Я заплету тебе косичку. Как раньше. Алёна опустилась на мох. Марья села сзади, нащупала в кармане старой истлевшей рубахи гребень — откуда он взялся, этот гребень? Может быть, Полина сунула незаметно, может быть, память сотворила его из воздуха. Не важно. Гребень был. Марья начала расчёсывать дочкины волосы — длинные, русые, почти белые на концах, колтунами сбившиеся от времени и горя. Расчёсывала осторожно, терпеливо, разбирая каждый узелок, распутывая каждый завиток. Алёна сидела, не шевелясь, и наслаждалась этим прикосновением. Простым, человеческим, забытым. Пальцы матери легко скользили по голове, иногда задерживались на висках, массировали, успокаивали. — Ты любила косички, — сказала Марья. — Не хотела их расплетать даже на ночь. Я говорила: испортишь волосы. А ты упрямилась. Вся в меня. — Помню, — прошептала Алёна. — Ты заплетала мне туго-туго, чтобы не расплелась. — А ты терпела. Знала, что потом будешь красивая. Марья разделила волосы на три пряди, начала плести. Медленно, со вкусом, вкладывая в каждый стежок что-то такое, что нельзя выразить словами. Пряди ложились одна на другую, перекрещивались, смыкались. Алёна закрыла глаза, и ей казалось, что она снова маленькая, сидит на крыльце, а солнце светит в лицо, а мама напевает что-то без слов. И всё хорошо. И всё будет хорошо. Васька сидел в стороне, на кочке, поджав лапы, и смотрел на них. Он не мурлыкал — боялся спугнуть. Но внутри у него всё пело. Потому что он видел: Алёна гладит его не машинально, как привычку, а любовно, осознанно, как гладила когда-то — проводя пальцами по шерсти, задерживаясь на рваном ухе, чесал за ним, там, где он любил. Она смотрела на кота и улыбалась. Не той страшной улыбкой мавки, которая убивает, — другой, светлой, почти детской. — Васька, — сказала она тихо. — Иди сюда. Кот спрыгнул с кочки, подошёл, потёрся о её колено. Она взяла его на руки, прижала к груди, поцеловала в макушку, прямо в шапку. Васька зажмурился и замурлыкал — громко, на всю поляну, так, что даже сосны, казалось, прислушались. — Ты мой хороший, — прошептала Алёна. — Самый лучший кот на свете. Прости, что я была пустой. Прости, что не гладила тебя. Теперь буду. Кот плакал, но слёзы были счастливыми. Он тыкался носом в её подбородок, лизал холодную кожу, мурлыкал и не мог остановиться. Марья доплела косичку, завязала на конце — не лентой, просто узлом, красивым, крепким. Погладила дочь по голове. — Готово, — сказала она. — Ты у меня красавица. Всегда была. Алёна открыла глаза, повернулась к матери, обняла её снова. Втроём — мавка, кикимора и кот — они сидели на поляне, в лесу, который когда-то был для них тюрьмой, а теперь начинал казаться домом. Странник стоял за деревьями, смотрел и улыбался. Он не молился. Он просто благодарил — лес, небо, старуху Полину, этих двух мёртвых женщин и рыжего кота — за то, что чудо возможно. Даже после всего. Даже когда кажется, что ничего не исправить. Солнце поднялось выше, лучи заскользили по поляне, заиграли в прядях Алёниных волос, заплетённых в тугую, красивую косичку. И Глухой, если он и был где-то рядом, сейчас казался маленьким, ничтожным, как комар, который звенит над ухом, но не может укусить. Потому что любовь — это броня. И у них теперь была эта броня. Хрупкая, только что выкованная, но настоящая.