Часть 8. У Полины и Игната.

Они вернулись к дому Полины и Игната к полудню. Деревня спала — тихая, притихшая, будто знала, что идут те, кто приносит смерть, но на этот раз смерть пришла не убивать. Алёна и Марья ступали осторожно, стараясь не шуметь, но Полина уже ждала их на крыльце — сидела на лавке, перебирала сухую мяту, и лицо её было напряжённым, как струна перед разрывом. — Знаю, зачем пришли, — сказала она, не поднимая глаз. — Память Марьи. Я думала, где она может быть. Перебрала всё — берёза, река, дом, могилы. Но нет. Её память не в местах. Она в людях. В тех, кто её любил. Я люблю. Но моей любви мало. Нужен кто-то ещё. — Игнат, — догадалась Алёна. Полина кивнула, отложила мяту. — Он всегда любил тебя, Марья. Как дочь. Когда ты пропала, он ходил в лес, искал, звал. Потом перестал, но каждую ночь ставил свечку за упокой твоей души. Он знал, что ты не умерла, но молился, как за мёртвую. Его память — самая сильная. Если он вспомнит, как ты смеялась, как плакала, как называла его «дядя Игнат», — ты тоже вспомнишь. — Позови его, — сказала Марья. Полина покачала головой. — Не могу. Он спит. И не просыпается уже второй день. Я пробовала будить — не слышит. Лежит, дышит, глаза закрыты, а разбудить нельзя. Я думала, старость, но нет. Что-то держит его. Что-то тёмное. Странник, стоявший до этого в тени, шагнул вперёд. — Глухой, — сказал он глухо. — Он опередил нас. Он внутри Игната. Марья рванулась к двери, но Алёна схватила её за руку. — Стой. Если он внутри — нельзя просто ворваться. Он ждёт. Он хочет, чтобы мы вбежали, увидели старика в его власти, и сломались. — Она права, — Полина поднялась с лавки, выпрямилась, и в ней вдруг проявилась та стальная жила, которая когда-то делала её самой сильной ведуньей в округе. — Мы пойдём вместе. Я, ты, Алёна, кот и ты, странник. Он не всесилен. Он боится любви. А здесь любви много. Они вошли в горницу. Игнат лежал на кровати, укрытый стёганым одеялом, лицом к потолку. Глаза его были открыты — но не живые, не старческие, а чужие, пустые, будто смотрели откуда-то изнутри, из глубокой, чёрной ямы. И когда они вошли, рот старика искривился в улыбке — не его улыбке, детской, леденящей. — Пришли, — сказал Игнат голосом Глухого. — Мои любимые мавки. Привели с собой попа, кота и старуху. Как трогательно. Вы думаете, я боюсь вас? Теперь у меня есть тело. Настоящее, живое. Я могу ударить, задушить, зарезать. А вы не сможете защититься — потому что если вы убьёте это тело, вы убьёте того, кто вас любил. Марья шагнула к кровати, но Полина остановила её. — Не подходи, — шепнула ведунья. — Он ждёт. Он хочет, чтобы ты приблизилась, чтобы вселиться и в тебя. — Умная старуха, — Игнат засмеялся, закашлялся, но кашель был тоже чужим. — Но ты не сможешь меня изгнать. Я сильнее. Я — её грех. Её нерождённый сын. Я имею право быть здесь. Алёна подошла с другой стороны, встала рядом с матерью. Взяла её за руку. Рука Марьи дрожала, но пальцы сжались в ответ. — Ты не имеешь права, — сказала Алёна твёрдо. — Ты — боль, которую мы причинили. Но боль не имеет права владеть живыми. Ты должен уйти. — А если не уйду? — Тогда мы будем стоять здесь, пока ты не устанешь. Мы не боимся тебя. Мы уже прошли через твои пытки. Ты не можешь дать нам ничего, чего мы уже не знаем. А мы можем дать тебе только одно — прощение. Но ты не готов его принять. Глухой замер. Тело Игната выгнулось, забилось в судороге, но Полина положила руку на лоб мужу, зашептала что-то древнее, женское, на языке, которого не понимали даже мавки. Странник опустился на колени, вынул крест, но не подносил к старику — просто держал в руках, молился. Васька прыгнул на кровать, улёгся на грудь Игната, замурлыкал — негромко, но настойчиво, как в тот раз, когда Глухой мучил Алёну. — Ты не нужен здесь, — сказал кот. — Это дом любви. А ты — только голод. Уходи. Твоё место в пустоте, а не среди живых. Глухой закричал — тонко, по-детски, и этот крик шёл не из горла Игната, а отовсюду, из стен, из пола, из потолка. А потом тело старика обмякло, глаза закрылись, и он задышал ровно, спокойно, как спят после долгой болезни. — Ушёл, — выдохнула Полина, падая на колени рядом с мужем. — Ушёл. Вы его прогнали. — Не мы, — сказал Алексей, поднимаясь. — Он сам ушёл. Потому что не выдержал. Здесь слишком много света. Даже для него. Игнат открыл глаза. Свои — старческие, выцветшие, но живые. Посмотрел на жену, на Марью, на Алёну, на кота на своей груди. — Марья, — сказал он тихо, сипло. — А я ведь помню. Как ты бегала к нам босиком по росе, когда тебе было пять. Как просила: «Дядя Игнат, покажи молот». Я поднимал тебя, ты хваталась за молот, а он был тяжёлый, ты падала. И смеялась. Ты так звонко смеялась… Он замолчал, закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Марья упала на колени перед кроватью, обняла старика, прижалась щекой к его груди. — Вспомнила, — прошептала она. — Вспомнила. И смех, и босые ноги, и молот. Вспомнила всё. Полина обняла их обоих. Алёна стояла рядом, гладила Ваську, который спрыгнул с кровати и тёрся о её ноги. Странник перекрестил всех — молча, без слов, потому что слова были лишними. Глухой проиграл. Не навсегда — он вернётся. Но сегодня он ушёл, оставив после себя только память. Ту самую, которую так долго искали. И она наконец вернулась. Они вышли на веранду, когда солнце уже клонилось к закату. Деревянные ступени скрипели под ногами, перила были тёплыми от дневного жара, пахло левкоями и сухой землёй. Полина поставила на стол кувшин с квасом, разрезала каравай, положила творог в миску. Еда для живых — но мавки смотрели на неё без прежнего безразличия, и Алёна даже взяла кусочек, покрошила, покормила Ваську, который устроился у её ног. Игнат сидел в старом, продавленном кресле, укрытый пледом, хотя жара не спадала. Лицо его было бледным, с синими прожилками вен, руки дрожали — Глухой не прошёл бесследно. Но глаза смотрели ясно, и голос, когда он заговорил, был твёрдым. — Вы хотите знать, что стало с деревней, — сказал он, не спрашивая. — Мы расскажем. Не всё видели сами, но проезжие рассказывали. Странники, торговцы, нищие. Кто шёл через те места, кто ночевал на пепелищах. Многое пересказывали. Он замолчал, собираясь с мыслями. Полина села рядом, взяла его за руку. — Первыми умерли Захаровы, — начала она. — Молодые, с тремя детьми. Мужик, Кузьма, зарубил жену топором, а потом повесился в хлеву. Детей соседка забрала, но они всё видели. Младший, Пашка, потом не разговаривал полгода. Только мычал и трясся. Марья вздрогнула, прижала кулак ко рту. — Это мы, — прошептала она. — Потом — Ларионы. Старики, девяносто лет обоим. Она задушила его подушкой, сама выпила уксус. Нашли через три дня. Старуха ещё дышала, когда пришли. Сказала: «Мне кто-то велел. Я не хотела». И умерла. Алёна закрыла глаза. Перед ними проплывали лица, которых она не помнила, но теперь они становились реальными — с морщинами, с родинками, с запахом старости и смерти. — Потом — семья кузнеца Демьяна, — продолжил Игнат. — Он сжёг свой дом вместе с женой и тремя детьми. Соседи слышали, как они кричали. Никто не успел помочь. Огонь был быстрый, как будто кто-то полил стены дёгтем. — Я держала лучинку, — сказала Марья. — Алёна нашиптывала. Он не хотел, но не мог остановиться. — Мог бы, — жёстко сказал странник. — Всегда есть выбор. Но вы лишили его выбора. Это ваш грех. — Мы знаем, — ответила Алёна, открывая глаза. — Мы не оправдываемся. Рассказывайте дальше. Полина вытерла щёку — то ли слезу, то ли капельку пота. — Много ещё. Тётка Фрося утопилась в колодце. Её дочь, Матрёна, сошла с ума, убежала в лес и пропала. Мальчик Ванька, двенадцать лет, убил своего младшего брата камнем. Говорил потом: «Мне голос сказал, что он змей». Повесили его? Нет, в деревне не повесили. Он сам потом в реку бросился. Полина замолчала, глядя в стол. — А была одна девка, — сказала она тихо. — Дашка, дочка Михеевых. Ей шестнадцать. Она убила своего жениха, когда он спал. С ножом. А потом пришла к нам, вся в крови, и кричала: «Простите, я не хотела, кто-то шептал мне, кто-то шептал». Мы её отправили в монастырь, к тётке. Она там и осталась. Марья зарыдала. Алёна обняла её, прижала к себе, и они обе плакали — чёрными, болотными, прозрачными слезами, которые падали на дощатый пол и не оставляли следов. — Вы можете винить себя вечно, — сказал Игнат. — Но толку от этого не будет. Вы не вернёте тех людей. Не оживите. Единственное, что вы можете — остановиться. Не делать больше. И помочь другим, кто стал таким же, как вы. — Другим? — Алёна подняла голову. — Есть другие? Полина кивнула. — Слухи ходят. В соседних лесах тоже появились мавки. Не вы одни. Глухой не единственный дух. Есть и другие — мертвецы, которые служат тёмным. Кто-то тоже ищет искупления. Вы могли бы им помочь. Не все потеряны. Странник положил руку на плечо Алёны. — Это путь. Долгий, трудный. Но вы уже не одни. И не только я с вами. Есть те, кто верит в вас. Даже те, кого вы не знаете. Они сидели на веранде, пока не стемнело. Говорили о тех, кого убили, о тех, кто остался, о тех, кому ещё можно помочь. Васька урчал у ног, и его урчание сливалось с шелестом леса. А в доме горела свеча, и Полина шептала молитвы за упокой душ — всех, кого уже не вернуть. Глухой не показывался. Может быть, он ждал. Может быть, боялся. А может быть, впервые за долгое время ему просто нечего было сказать. Потому что слова мавок и кикиморы, их слёзы, их память — всё это было сильнее его шёпота. Пока что. На сегодня. Водка на столе давно кончилась, но никто не заметил. Пили в основном Полина и странник — по маленькой, чтобы смочить горло, когда голос начинал срываться. Алёна и Марья не пили, они не могли, да и не хотели. Игнат сидел в кресле, укутанный пледом, и говорил. — Первыми ушли Захаровы. У них трое детей — старшему семь, среднему пять, младшей два годика. Кузьма был мужик крепкий, работящий, жену свою Татьяну любил до безумия. Никто не мог подумать, что он способен поднять руку. А в ту ночь он взял топор. Соседи слышали крик, потом тишину. А потом он вышел во двор и повесился на воротах. Дети остались одни в избе с мёртвой матерью. Старший, Витька, вылез в окно, добежал до бабки через три двора. Бабка прибежала — а там кровь по стенам, разбрызгано, и маленькая Маша сидит на полу, в крови, пальцем рисует. Не плачет. Рисует. А посередине — Татьяна. Витька потом два года не говорил. Только мычал, как телёнок, и трясся. Я сам видел его, когда ездил в соседнюю деревню. Он сидел на завалинке, смотрел в одну точку, и пальцем — вот так, по доске, водил. Рисовал. Как тогда. Игнат замолчал, откашлялся, отпил квасу. — Потом Михеевы. У них дочка Дарья, шестнадцать лет. Жених у неё был, Степан, из соседней деревни. Добрый парень, работящий, они собирались пожениться на Покров. Дарья его зарезала ночью, когда он спал в сенях. Кухонным ножом, в горло. Три раза. Степан даже не проснулся. Дарья потом прибежала к нам, вся в крови, босая, плачет: «Не я, не я, кто-то шептал мне, кто-то велел, я слышала голос, он сказал, что Степан — змей, что он убьёт меня после свадьбы». Она до сих пор в монастыре, ни к чему не пришла. Мать её повесилась через месяц. Марья заплакала. Алёна хотела взять её за руку, но та отстранилась — не от злости, от стыда. — Ларионовы, старики, — продолжал Игнат. — Ей было восемьдесят семь, ему девяносто. Они поженились ещё до революции, всю жизнь вместе прожили, детей похоронили, внуков вырастили. Она задушила его подушкой, когда он спал. Говорили, что старуха потом сама пришла к старосте, вся в слезах, и сказала: «Я не хотела. Мне кто-то велел. Я не знаю, кто». Выпила уксус. Умерла на руках у старосты. Он потом запил. Пьёт до сих пор. Полина вытерла слёзы краем фартука. — А Фрося? — спросила она мужа. — Про Фросю расскажи. Игнат кивнул. — Фрося, тётка наша двоюродная. Жила одна, на отшибе. Хорошая была, добрая. Каждое воскресенье пекла пироги и раздавала ребятишкам. А в один день ушла к колодцу и прыгнула. Её нашли через три дня. Вода была холодная, она не мучилась. А перед этим она пошла в церковь, поставила свечку, помолилась, попросила у Бога прощения. За что — никто не понял. Теперь поняли. Васька, который всё это время лежал у ног Алёны с закрытыми глазами, вдруг открыл здоровый глаз и сказал тихо: — Я там был. Не во всех домах, но я был. Я слышал их крики. Я не мог ничего сделать. Только сидел в кустах и плакал. — Ты не виноват, — сказала Алёна, наклоняясь к нему. — Я тоже не могла, — прошептала Марья. Странник сидел, сжав крест, губы его шевелились — он молился. О ком — о живых, о мёртвых, о мавках, о коте — никто не знал. — Был ещё один случай, — сказал Игнат после долгого молчания. — Двое мальчишек, Ваня и Петька, братья. Ване — двенадцать, Петьке — восемь. Они играли на реке. Потом соседи видели, как Ваня тащил Петьку за волосы к воде. Младший кричал, но старший не отпускал. Утопил. Сам вышел, молча сел на мостки, сидел, пока люди не пришли. А когда спросили — почему? — ответил: «Голос сказал, что он чужой. Что он подменыш. Я поверил». Ваньку не посадили — пожалели, он же ещё ребёнок. Сослан в монастырь, на послушание. Через полгода сбежал. Говорят, в лесу живёт, одичал. Может, сам теперь нежитью стал. Алёна встала, подошла к перилам веранды, посмотрела на лес. Там, в глубине, кто-то стоял — может быть, ветка качалась, может быть, мальчик Ваня, который когда-то слушал голос Глухого. — И это только те, о ком мы знаем, — сказала Полина. — А сколько их, кто не дошёл до людей? Кто повесился в лесу, кто утонул в болоте, кто сжёг себя в сарае? Вы не одни такие — вы первые, кто пришёл и сказал: мы виноваты. Марья встала, подошла к дочери, обняла её со спины. — Я не могу их вернуть, — сказала она. — Но я могу никогда больше не убивать. — И я, — ответила Алёна. Они стояли, глядя в лес. А там, в сумерках, Полине показалось, что она видит огоньки — не костры, свечи. Тысячи свечей, которые когда-то горели в тех домах, где теперь пустота. Или просто светлячки зажглись на болоте. Кто знает. Странник вышел на крыльцо, посмотрел на небо. — Завтра пойдём дальше, — сказал он. — Нам нужно многое исправить. Не всё, но то, что в наших силах. А на сегодня хватит. Васька зевнул, потянулся, поправил лапой шапку и сказал: — Я есть хочу. И спать. А потом — завтра. И они ушли в дом, где Полина топила печь, где пахло хлебом и травяным отваром, где на стене висели иконы, и где, может быть, впервые за долгое время, две мавки и кикимора почувствовали себя дома. Не там, где родились, а там, где их приняли. Со всеми их грехами, слезами и чёрной, невыплаканной болью.