Часть 9. Любовь спасёт мир.

Луна уже поднялась высоко, когда они вернулись в горницу. Полина зажгла свечи — не лучину, а настоящие восковые, из тех, что берегла для больших праздников. Свет их был ровным, тёплым, без чада, и в этом свете лица мавок казались почти человеческими — только слишком бледными, слишком неподвижными, когда они не плакали. Странник сидел в углу на табурете, подобрав под себя ноги, и смотрел на огонь. Игнат задремал на кровати, укрытый до подбородка, но иногда вздрагивал и открывал глаза — проверял, не ушли ли гости. — Мы должны его изгнать, — сказала Марья. — Насовсем. Не отступить, не затаиться, а уничтожить. Чтобы больше никогда не вернулся. — Уничтожить нельзя, — тихо ответил Алексей. — Он часть вас. Часть твоей вины, Марья. Часть Алёниной боли. Вы не можете убить себя, не убив друг друга. — Тогда что? — Алёна подняла голову, глаза её блестели в свете свечей. — Запереть в колодце? Привязать к яблоне? Он будет рваться, мучить нас, мучить других. Вечно. Полина разлила по кружкам травяной отвар, пахнущий мятой и душицей. Села на лавку, поставила кружки перед собой. — Я знаю одну историю, — сказала она. — Давнюю, ещё от моей бабки. Была в наших краях нежить — полудница, которая детей воровала. Приходила в полдень, забирала малышей, которые без присмотра оставались. Долго с ней боролись — и молитвами, и заговорами, и осиновыми кольями. Ничего не брало. А потом одна баба, у которой она ребёнка украла, пошла в поле, села на меже и заплакала. Не зло — горестно. Стала звать полудницу не ругательством, а по имени. Имя у неё было забытое, древнее. Баба его случайно узнала от старой ведуньи. И когда позвала — полудница пришла. Стоит, не двигается. А баба говорит: «Ты моё дитя взяла. У тебя своих нет. Я тебе свою любовь отдам, только ребёнка верни». Полудница замерла, потом заплакала. Оказалось, она сама была мёртвой девочкой, которую в поле бросили родители, и она не знала любви, только голод и холод. Баба обняла её. Не испугалась. И полудница растаяла. Не исчезла — стала обычным ветром, полевым, тёплым. И больше детей не воровала. Марья слушала, не дыша. — Ты хочешь сказать, что Глухого нужно… обнять? — Обнять, — кивнула Полина. — Или хотя бы пожалеть. Он ведь не родился. Не увидел света. Не услышал колыбельной. Не почувствовал материнского тепла. Он застрял в том мгновении между жизнью и смертью, когда ты, Алёнушка, накрыла его подушкой. И всё, что он знает, — это страх. Твой страх, твоя боль, твоя ненависть к себе. Он не знает другого. Алёна закрыла лицо руками. — Как я могу жалеть того, кто заставил нас убивать? Кто мучил нас, мучил маму, мучил Ваську? Кто вселился в Игната? Я его ненавижу. — А он — тебя, — сказал странник. — И эта ненависть держит его в этом мире. Если вы научитесь не ненавидеть, а понимать — он потеряет силу. Не сразу, медленно, но потеряет. — Научить любить того, кто не умеет, — прошептала Марья. — Это как… учить слепого видеть. — Слепой может научиться слышать сердцем, — ответила Полина. — Я старая, я видела. Самое чёрное сердце открывается, если найти к нему ключ. Но ключ не в заклинаниях. Ключ — в прощении. Не его — себя. Когда вы простите себя за то, что убили его, — он перестанет быть вашей тенью. Васька, лежавший на коленях у Алёны, поднял голову. — А если он не захочет? Он же злой. Он питается болью. Зачем ему любовь? — Он не знает, что любовь слаще, — сказал Игнат с кровати. Все обернулись — старик не спал, слушал. — Я чувствовал его внутри. Там нет ничего, кроме пустоты. И он боится эту пустоту заполнить, потому что не знает, чем. Он как волк, который никогда не пробовал хлеба. Зачем ему хлеб, когда есть мясо? Но если дать хлеб — может, привыкнет. Алёна долго молчала, гладила кота, смотрела на свечи. Потом подняла голову. — Я попробую, — сказала она. — Не завтра. Не сейчас. Я сначала должна себя простить. А потом я попробую его пожалеть. Он же мой сын. Мой нерождённый сын. Я убила его, но я его и родила. Это мое тело. Моя плоть. Может быть, если я скажу ему, что люблю его, — он поверит. — Поверит, — сказал странник. — Не сразу. Но когда поймёт, что ты не врёшь, — поверит. А когда поверит — перестанет быть Глухим. Станет просто тенью. Которая уйдёт. Марья взяла дочь за руку. — Я с тобой. Я тоже его убила — своим молчанием, своей трусостью, тем, что не уберегла тебя. Мы пойдём вместе. — И я, — сказал кот. — Я буду мурлыкать. Мурлыканье лечит. Даже таких. Они сидели в горнице, держась за руки, пока свечи не догорели. А когда во тьме осталась только одна — последняя, — она горела долго, ровно, не мигая. И всем показалось, что в пламени улыбается кто-то маленький, невидный, но тёплый. Может быть, просто отблеск. А может быть, и не просто. Они не спали эту ночь. Сидели в горнице при свете одной свечи, слушали, как поскрипывает половица под тяжестью невидимого гостя, как вздыхает печь, остывая, как кот иногда открывает глаза и снова закрывает. Ждали. Потому что знали — он придёт. Не выдержит их спокойствия, их тихих голосов, их рук, сплетённых на столе. Глухой явился не из угла, не из подпола — он соткался из воздуха прямо над столом, маленький, бесформенный, пульсирующий тьмой. Голос его был тоньше обычного, злее, но в нём впервые проскользнуло что-то, похожее на растерянность. — Вы думаете, что победили? — зашипел он. — Что ваши слёзы, ваши обнимания, ваша старая ведьма с её сказками помогут? Я сильнее. Я — ваша совесть. Ваша вина. Я никогда не уйду. — Здравствуй, — сказала Алёна спокойно, не поднимая головы. — Мы тебя ждали. — Не смей со мной здороваться! — Глухой дёрнулся, его тень заметалась по стенам. — Я — твой приговор! Ты убила меня! — Да, — Алёна подняла глаза. — Убила. И каждый день жалею об этом. Не потому, что ты мучаешь меня, — потому, что ты мучаешься сам. Глухой замер. Впервые он не знал, что ответить. — Я не мучаюсь, — прошипел он. — Я питаюсь. Я расту. Я — сила. — Ты — боль, — сказала Марья, вставая из-за стола. — Чужая боль, которую ты не умеешь переварить. Ты сам голоден, но не знаешь, чем утолить голод, кроме страха. А страх не насыщает. Только раззадоривает. Ты вечно голоден. Вечно пуст. Вечно один. Глухой завибрировал, его контуры стали расплываться. — Замолчи! Вы не смеете жалеть меня! Вы — убийцы! — А ты — убитый, — тихо сказал странник. — Это не делает тебя лучше. Но и не делает хуже. Ты просто застрял. Между жизнью и смертью. Между любовью и ненавистью. Мы хотим помочь тебе выбраться. — Помочь? — Глухой рассмеялся — нервно, с надрывом. — Вы хотите меня уничтожить! Вы хотите, чтобы я исчез! Чтобы забыли! — Мы хотим, чтобы ты перестал бояться, — сказала Алёна. — Ты боишься. Всё время. С того самого мгновения, как я накрыла тебя подушкой. Ты не знал света, не знал тепла, не знал материнской руки. Только тьму и тишину. А потом — мою панику и стыд. Ты думал, что это всё, что есть в мире. Но это не так. — Неправда! — голос Глухого сорвался на детский плач. — Я знаю всё! Я видел, как вы убивали! Как люди мучились! Как вы радовались! — Мы не радовались, — сказала Марья. — Мы были пустые. Ты наполнял нас своей злобой, но радости не было. Никогда. Только пустота. Ты сам пустой — вот что ты нам передавал. Васька спрыгнул с лавки, подошёл к столу, под которым клубилась тень, и сел, глядя прямо в пульсирующую тьму. — Знаешь, чего я хочу? — спросил кот. — Чтобы ты погладил меня. Хотя бы раз. Не рукой — у тебя нет рук. Мыслью. Доброй. Я чувствую добрые мысли, даже от духов. Ты никогда не пробовал. Попробуй. — Я не умею, — прошептал Глухой, и в этом шёпоте впервые не было злобы, только детское, беспомощное признание. — Научись, — сказала Алёна. — Я научу. Я — твоя мать. Я не убила тебя. Я убила твоё тело. Но душу твою я не убивала. Она здесь. И она может жить. Не так, как живут люди, — по-другому. Ты можешь стать ветром над полем. Светлячком над болотом. Памятью о том, что даже страшное можно отпустить. Глухой затих. Тьма под столом сжалась, стала меньше, плотнее. Он больше не кричал, не метался. Он слушал. — Ты боишься, что тебя никто не полюбит, — сказал странник. — Потому что тебя не любили с самого начала. Даже мать, которая носила тебя под сердцем, испугалась и оттолкнула. Но она здесь. Она говорит: «Приди. Я не оттолкну». Алёна протянула руку к столу, к тому месту, где клубилась тьма. Не боясь, не дрожа. — Иди ко мне, — сказала она. — Я обниму тебя. Не как убийца — как мать. Глухой молчал долго. Так долго, что свеча почти догорела. А потом тьма под столом шевельнулась, потянулась к Алёниной руке, коснулась пальцев — холодная, колючая, чужая. И вдруг стала теплеть. Не сразу, понемногу, как оттаивает земля весной. — Мне страшно, — прозвучало едва слышно. — Я не знаю, что будет. — Не знаю и я, — ответила Алёна. — Но мы узнаем вместе. Ты больше не один. Обещаю. Она сжала руку, сжимая тьму, которая постепенно обретала форму — маленькую, хрупкую, похожую на только что родившегося котёнка. Или на ребёнка. Или просто на свет, который учится быть светом. Полина перекрестилась. Игнат заплакал. Странник опустился на колени. Васька тихо замурлыкал. Глухой не исчез. Он стал другим. И это было только началом.