Глава 1.

Он появился в восьмом классе. Я помню это потому, что у нас тогда поменялась половина класса – из параллели пришли несколько новеньких. Д. был одним из них. Я не обратила на него внимания. Ну, то есть я его, конечно, увидела — сложно не заметить новых людей, когда они заходят в кабинет и все головы поворачиваются, — но он не задержался в моей голове дольше, чем на пару минут. Он был такой же, как все. Ну, почти как все. Патлы, мешковатая толстовка, рюкзак на одно плечо. Не громкий, не тихий. Когда его вызвали к доске по алгебре, он спокойно вышел и написал пример без ошибок, но без блеска в глазах. У него были серо-голубые глаза. Я заметила это не сразу, а где-то через месяц. Он сидел на третьей парте у окна, и когда свет падал определённым образом, его глаза становились совсем светлыми, почти прозрачными. «Ну, бывает», — подумала я и перевела взгляд на доску. Восьмой класс прошёл ровно. Я жила своей жизнью: тренировки, школа, переписки с подругами, тупые сплетни, глупые конфликты, первые серьёзные ссоры с родителями. У меня была лучшая подруга в классе, ещё две подруги там же, и одна с тренировок. Мы собирались в коридорах на переменах, обсуждали, кто кому нравится, смеялись над тупыми мемами, ненавидели физру и делали вид, что нам всё равно на оценки. Д. был где-то рядом, но я его почти не замечала. Иногда наши взгляды случайно пересекались — и я тут же отводила глаза, потому что так положено, когда смотришь на кого-то слишком долго. Он был просто фигурой на заднем плане, как стенд с объявлениями или скрипящая дверь в туалет. А потом начался девятый класс. Первое сентября. Я зашла в кабинет после лета, пахло новой формой и старыми партами. Все обнимались, орали, рассказывали, кто где был. Я искала глазами подруг и нашла их у окна. Лучшая подруга помахала мне рукой, я улыбнулась и пошла к ним. И тут я его увидела. Он сидел на том же месте — третья парта у окна. В такой же мешковатой толстовке, только другого цвета. Патлы отросли за лето, падали на лоб, и он постоянно их сдувал, когда писал. Я замерла на полсекунды. В груди что-то щёлкнуло. Буквально — как выключатель. Я не знаю, как это объяснить. Он не изменился. Он был точно таким же, как в прошлом году. Но я смотрела на его руки, на то, как он поправляет воротник, на эти его серо-голубые глаза — и у меня перехватывало дыхание. — Ты чего? — лучшая подруга дёрнула меня за рукав. — Ничего, — я моргнула и отвела взгляд. — Ты на него смотрела. — На кого? Она закатила глаза так выразительно, что даже не пришлось уточнять. — На Д., ты думаешь, я слепая? — Не смотрела я, — буркнула я и села за парту. — Просто задумалась. Она не поверила. Я это знала. Но она ничего не сказала. Весь день я ловила себя на том, что ищу его глазами. На переменах — где он стоит. На уроках — как он пишет. Когда учительница вызывала его к доске, я смотрела не на доску, а на его спину. На то, как он мнёт мел в пальцах. Как заправляет прядь за ухо. Как облизывает губы, когда молчит и думает над ответом. «Ты больная», — сказала я себе в тот вечер. — «У тебя просто каникулы были долгие, ты отвыкла от людей». Но ночью я открыла ВК и вбила его имя в поиск. Страница нашлась сразу — аватарка пустая, фотографий нет, стена закрыта. Только список друзей и несколько репостов музыки. Я просидела полчаса, разглядывая его друзей (кого я знаю, кто с ним общается, нет ли среди них девчонок из параллели), и чувствовала себя при этом полной идиоткой. «Что ты делаешь», — спросила я себя. — «Зачем он тебе вообще?» У меня не было ответа. Мы начали общаться в конце октября. До этого я месяц собиралась с духом. Месяц придумывала отмазки, отбрасывала их, придумывала новые. Месяц смотрела на пустое поле в Telegram и не могла написать ни буквы. Подруги знали. У нас не было секретов в нашем маленьком кругу. Ну, почти не было. — Серьёзно? — подруга с тренировок скривилась, когда услышала. — Этот патлатый? Ты можешь найти кого-то нормального. — Он нормальный, — ответила я. — Он даже не разговаривает с тобой. — Мы просто мало знакомы. —Если бы хотел познакомиться — познакомился бы. Я промолчала. Я не умела спорить, когда знала, что она, возможно, права. Лучшая подруга была жёстче. — Послушай меня, — сказала она, когда мы шли из столовой в класс. — Он тебе не нужен. Он какой-то никакой. Что ты в нём нашла? — Не знаю, — честно ответила я. — Ну и забей. Я не забила. В конце октября у нас была тренировка. Не помню, по какому виду спорта — какая разница. Я сидела на скамейке, ждала своей очереди, смотрела на потолок и вдруг поняла, что если не напишу сейчас, то не напишу никогда. Я открыла Telegram. Нашла его. Пальцы дрожали, когда я печатала: «Привет, не против пообщаться?» Отправила. И сразу пожалела. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все в зале. Я смотрела на экран, на галочку «доставлено», на статус «был недавно». Он видел сообщение? Не видел? Почему так долго? Три минуты. Пять. Семь. Я уже решила, что он проигнорирует, что я дура, что надо было слушать подруг, когда телефон завибрировал. «Привет. Нет, не против» Я выдохнула. Я не заметила, что задержала дыхание, пока не закружилась голова. Дальше была переписка. Короткая. Он отвечал не сразу, иногда через час, иногда через два. Но отвечал. Я писала много — про тренировки, про школу, про тупые новости, которые казались мне важными. Он отвечал: «ага», «норм», «круто», «спокойной ночи». Я перечитывала его сообщения по десять раз. Искала в них подтекст. Ему правда «норм»? Или он просто не хочет меня обидеть? Может, он стеснительный? Может, он тоже… — Он тебе написал? — спросила меня одна из подруг в классе, когда увидела, что я улыбаюсь телефону. — Написал. — Что? — «Спокойной ночи». Она посмотрела на меня так, будто я сказала, что выиграла в лотерею. — И всё? — И всё. Она не стала ничего говорить. Просто переглянулась с лучшей подругой. Но в школе он молчал. Это было самое странное. Ночью мы могли переписываться — я спрашивала, что он смотрит, он кидал название сериала, я говорила, что посмотрю, он отвечал «ок». А днём мы проходили мимо друг друга в коридоре, и он смотрел сквозь меня. Ни кивка. Ни «привет». Ни даже того неловкого взгляда, когда не знаешь, здороваться или нет. Он просто шёл к своим друзьям, а я — к своим. И всё. — Ты ему не нужна, — сказала лучшая подруга после того, как я в сотый раз рассказала, что мы вчера переписывались до часу ночи, а сегодня он прошёл мимо, как мимо пустого места. — Если бы ты ему нравилась, он бы хоть что-то делал. — Может, он стесняется, — сказала я. — Стесняется у себя в телефоне писать, но в живую не стесняется игнорировать? Ты сама-то в это веришь? Я не верила. Но я не могла остановиться. В ноябре и декабре переписка стала реже. Я всё ещё писала первой. Он отвечал — не сразу, но отвечал. Иногда я не писала день-два, чтобы проверить, напишет ли он сам. Он не писал. Тогда я сдавалась и писала первой. — Ты себя не уважаешь, — сказала вторая подруга из класса. — Чего ты за ним бегаешь? Он же тебя даже не замечает. — Замечает, — тихо сказала я. — Просто… — Просто ничего. Забей ты на него. — Вы все говорите «забей», — я почувствовала, как к горлу подступает злость. — А как? Объясните мне, как? Они замолчали. Никто не знал ответа. В декабре я сказала себе, что спрошу. Прямо. На Новый год. Потому что если не сейчас, то никогда. Я репетировала. Строчила и стирала сообщения в черновиках. Писала подругам: «Мне спросить?», они отвечали — кто «нет, не надо», кто «а вдруг он скажет да?», кто «если тебе так будет легче, спроси». Но никто не верил в хороший ответ. Я это чувствовала. Тридцать первого декабря я сидела в своей комнате. Родители смотрели телевизор в гостиной, за окном взрывались салюты, кто-то из соседей орал «С Новым годом!». А я смотрела в телефон и не могла заставить себя нажать «отправить». Взяла телефон. И написала: «Я тебе нравлюсь?» Отправила. И замерла. Десять минут. Я смотрела на статус «был(а) недавно». Он видел сообщение. Он видел его через минуту после того, как я отправила. И молчал. Девять минут. Десять. Пятнадцать. Я уже решила, что ответа не будет, что он просто проигнорирует, что это и есть ответ. Телефон завибрировал. «хз... наверно нет» Я перечитала это раз десять. «хз». Не «нет». Не «прости». А «хз» — как будто ему всё равно. Как будто вопрос был настолько неважным, что он не потратил время даже на полноценный ответ. Я ждала продолжения. «Прости», «давай останемся друзьями», «ты хорошая, но…» — хоть что-то. Ничего. Тишина. Я закрыла телефон, положила его на стол. Легла на кровать. Смотрела в потолок, пока за окном люди кричали «С Новым годом! С новым счастьем!». Никакого счастья не было. Я не плакала. Я просто лежала и смотрела в белую трещину на потолке, похожую на карту реки. Где-то там, за стеной, смеялась мама. Второго января я пошла в канцелярский магазин. Просто гуляла, просто зашла. И взяла с полки толстую тетрадь в клетку. На обложке был глупый рисунок — единорог и радуга. Я взяла её, потому что она была дешёвой и потому что не хотела тратить на красивый блокнот деньги, которые дали на Новый год. Дома я села за стол, открыла чистую страницу и долго смотрела на белый лист. Потом взяла ручку и написала: «2 января Я спросила. Он сказал хз, наверно нет. Я знала, что так будет. Я знала с самого начала. Но всё равно спросила. Теперь я знаю точно. Ему всё равно. Я думала, когда узнаю точно, станет легче. Не стало. Подруги говорят, что он того не стоит. Может быть. Но я его люблю. Я не знаю, когда это пройдёт. Мне кажется, что никогда. Я хочу, чтобы он передумал. Хочу, чтобы он написал „слушай, я погорячился“. Но он не напишет. Я буду ждать. Даже если он никогда не передумает. Потому что я не могу представить, что полюблю кого-то другого. Это не я придумала. Это просто правда.» Я закрыла тетрадь и спрятала под кровать. Подруги не знали. Никто не знал. После Нового года всё покатилось вниз. Я пыталась писать ему, как раньше. «Привет, как дела?», «Что делаешь?», «Как учёба?». Он отвечал односложно. «Норм», «Ничего», «Хорошо». Потом через день. Потом через три. Потом я написала — и он не ответил вовсе. Я ждала сутки. Двое. Трое. Проверяла телефон каждые пять минут. Статус «был(а) недавно» сходил с ума. «Может, он занят?», — думала я. «Может, я что-то не то сказала в прошлый раз?» Я перечитывала переписку, искала ошибку, которую могла сделать. Нашла? Не нашла? Я уже не понимала. В феврале я перестала писать первой. Сказала себе: «Если он не напишет — значит, всё». Он не написал. Я не удаляла диалог. Я открывала его каждый вечер и листала назад — к октябрю, ноябрю, декабрю. Перечитывала его старые «ага» и «спокойной ночи», находила в них то, чего там не было. Нежность. Внимание. Намёк на то, что я ему хоть сколько-нибудь нужна. В школе он по-прежнему не замечал меня. Однажды в марте я шла по коридору, он шёл навстречу с друзьями. Я опустила голову, прижалась к стене, чтобы пропустить их. Он прошёл мимо. Задел плечом мою руку. Не обернулся. Даже не замедлил шаг. Я остановилась посреди коридора и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. — Пойдём, — лучшая подруга взяла меня за руку. — Ты что, хочешь ещё сильнее себе настроение испортить? Я кивнула. Пошла за ней. — Ты его забудешь, — сказала она. — Да, — ответила я. Я не верила в это ни секунды. Весной я начала готовиться к экзаменам. Я сдавала химию и биологию. Готовиться было легко: в формулах и схемах не было Д., в строении клетки не было серо-голубых глаз, в химических реакциях не было его «хз». Учёба стала моим убежищем. Я сидела с учебниками до ночи, решала задачи, рисовала таблицы. В апреле, когда снег наконец растаял и запахло весной, я начала общаться с девочкой из интернета. Она была из моего города — мы даже гуляли с ней пару раз.  — Ты так до сих пор по нему страдаешь? — спросила она. — Не знаю, — ответила я. — Наверное. — А он? — А что он? — Ну, он как-то себя ведёт? Пишет? — Нет. — Так почему ты не забудешь его? Я не знала, что ответить. Все задавали этот вопрос. Никто не понимал, почему я не могу просто взять и забыть. — Не знаю, — сказала я. — Не получается. Она не стала давить. Она была мягче, чем мои школьные подруги. Может, потому что не знала меня так долго. Может, потому что сама через что-то похожее проходила. Экзамены в девятом классе я сдала хорошо. Химия — на пять, биология — на пять. Я смотрела на оценки в ведомости и чувствовала… ничего. Пустоту. Я должна была радоваться. Я радовалась. Но радость была какая-то плоская, как будто не моя. В последний учебный день мы с подругами сидели на лавочке у школы, ели мороженое и обсуждали, кто куда идёт. Кто-то уходил в колледж, кто-то оставался в десятом. Д. не оставался. — Слышали, он уходит? — сказала лучшая подруга. Я сделала вид, что не поняла, о ком речь. — Д., — уточнила она. — В лицей какой-то или в колледж, я не помню. — Ну и ладно, — пожала плечами вторая подруга. — Всё равно он никто. Я молчала. — Ты слышишь? — лучшая подруга посмотрела на меня. — Слышу. — Ну и как тебе? — Нормально. Она долго смотрела на меня, потом вздохнула и ничего не сказала. Я пошла домой той дорогой, которой ходила каждый день. Мимо того же забора, тех же деревьев, той же скамейки у подъезда. Всё было как всегда. Ничего не изменилось. Я зашла в комнату, достала из-под кровати тетрадь с единорогом и радугой. Открыла на первой странице. Перечитала то, что написала второго января. «Я буду ждать. Даже если он никогда не передумает. Потому что я не могу представить, что полюблю кого-то другого.» Я закрыла тетрадь. Убрала обратно под кровать. В тот вечер я в сотый раз открыла диалог с Д. в Telegram. Листала вверх, к октябрю. Перечитывала его «ага», «спокойной ночи», «норм». И вдруг поняла, что не могу вспомнить цвет его глаз. Не то чтобы забыла — нет. Я знала, что они серо-голубые. Я знала это наверняка. Но я не могла их увидеть. Не могла представить его лицо целиком. Только патлы. Только руки. Только голос — но голос я вообще не помнила, потому что он никогда не говорил со мной вживую. У меня не было его фотографий. Его страница в ВК была пустой. Все фото с ним со школы я удалила. Он существовал только в моей голове. Только в переписке. Только в тех старых сообщениях, которые я перечитывала каждую ночь. А теперь он уходил. Совсем. Я лежала на кровати, смотрела в потолок на ту же трещину, похожую на карту реки, и думала: «Как разлюбить человека? Как?» У меня не было ответа. И я поняла, что не успокоюсь, пока не найду его.