Глава 4.

После того разговора на кухне между нами повисла тишина. Не злая. Не громкая. Такая, знаете, бывает в квартире, когда все живы, но никто не дышит. Мы делали вид, что ничего не случилось. Он уходил на работу — целовал меня в щёку. Я готовила ужин — спрашивала, как прошёл день. Дочь смеялась, мы улыбались. Всё как у людей. Но по ночам я по-прежнему доставала дневник. А он притворялся, что спит. Я знала, что он не спит. Он знал, что я знаю. Мы оба делали вид, что не замечаем. Так прошёл ещё месяц. В один из вечеров я вернулась из магазина. Дочь спала в коляске. Я зашла в квартиру, разулась, прошла на кухню — и остановилась. Дневник лежал на столе. Открытый. Муж сидел на стуле, смотрел в стену и не двигался. Я не спрашивала «ты читал?». Это было очевидно. По его лицу. По тому, как он сидел — сгорбившись, как будто нёс на плечах что-то тяжёлое. По его рукам — они лежали на коленях, белые, сжатые в кулаки. — Ты… — начала я. — Не надо, — перебил он. Голос был ровным. Слишком ровным. — Пожалуйста. Не надо ничего объяснять. Я молчала. Стояла в дверях кухни с пакетом продуктов в руках и смотрела, как он сидит напротив моего дневника. — Ты знаешь, что я прочитал? — спросил он. — Знаю. — Всё. От первого слова. До последнего. Я кивнула. Горло сжалось. Он медленно поднял на меня глаза. Карие. Мои любимые. Раньше я думала, что люблю их. Сейчас я видела в них только пустоту. — Кто он? — спросил он. — Никто. — Не надо мне врать. Пожалуйста. Я десять минут назад прочитал дневник своей жены. В котором она клянётся в вечной любви какому-то Д. Ты убила меня, ты понимаешь? Убила. Так скажи хотя бы сейчас правду. Я села напротив него. Пакет с продуктами поставила на пол. — Его зовут Д., — сказала я. — Мы учились в одном классе. Я влюбилась в него в пятнадцать. Мы переписывались. Он не ответил взаимностью. Всё. — Всё? — его голос дрогнул. — Ты писала этот дневник почти десять лет. Десять лет, — он ткнул пальцем в тетрадь. — Ты писала, что не можешь без него дышать. Что он — единственный. Что ты никогда никого не полюбишь. А потом ты встретила меня. И я, получается, был… кем? Заменой? Утешением? — Нет. — А кем? Кем я был, если ты каждую ночь читала про него? Я молчала. Потому что не знала, что ответить. — Ты вышла за меня замуж, — сказал он. — Ты родила моего ребёнка. Ты говорила, что любишь меня. Я верил. Я правда верил, что у нас всё хорошо. А ты каждую ночь плакала над старым дневником. Каждую ночь. Ты думала, я не замечаю? Я всё замечал. Но я думал… я надеялся… что это пройдёт. Что ты меня разлюбишь? Нет. Что ты его забудешь. — Я пыталась, — сказала я. — Пыталась? — он усмехнулся. Это была невесёлая усмешка. — Ты прятала дневник под детскими вещами. Ты читала его, когда я засыпал. Ты врала мне в глаза. Это называется «пыталась»? Я не выдержала. — А что мне было делать? — мой голос сорвался. — Выбросить? Сжечь? Притвориться, что ничего не было? Я не могу. Я не могу это остановить. Я не знаю, как это остановить. — Могла бы, — сказал он тихо. — Если бы захотела. — Ты не понимаешь. — Не понимаю, — он встал. — Потому что ты никогда не рассказывала. Потому что ты закрылась от меня. Потому что я всё это время жил с человеком, который любил не меня. Он пошёл к выходу. Я вскочила. — Куда ты? — Подышу. — Останься. Пожалуйста. Давай поговорим. Он остановился в прихожей. Повернулся ко мне. Я увидела его лицо — и мне стало страшно. Не потому, что он был злым. А потому, что он был пустым. — О чём говорить? — спросил он. — Ты любишь другого человека десять лет. Ты не можешь его забыть. Я не могу с этим жить. — Но я люблю тебя. — Как? Как ты меня любишь? На втором месте? Пока он не вернулся? — Он не вернётся. Его нет в моей жизни. Его никогда не было. — В твоей голове он есть, — он покачал головой. — И это хуже. Он надел куртку и вышел. Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без крика. Просто щёлкнул замок. Я осталась стоять в коридоре. Дочь спала в коляске. На кухне на столе лежал открытый дневник. Я подошла, закрыла его. Убрала в ящик. Потом достала снова. Потому что не знала, что делать с руками. Он вернулся через три часа. Я не спала. Сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела в стену. Он разулся, прошёл на кухню, сел напротив. — Я не хочу разводиться, — сказал он. — Я тоже. — Но я не знаю, как жить дальше. Ты понимаешь? Я не знаю. Я смотрю на тебя и вижу, что ты не моя. Ты всегда была не моя. — Я твоя, — сказала я. — Я здесь. С тобой. Каждый день. — А ночью ты с ним, — он посмотрел мне в глаза. — Ты читаешь про него. Ты думаешь о нём. Ты не можешь уснуть, потому что он тебе снится. Я прав? Я не могла соврать. — Прав, — прошептала я. Он кивнул. Как будто знал ответ заранее. — Что нам делать? — спросил он. Я покачала головой. — Я не знаю. Мы прожили так ещё два месяца. Два месяца тишины, фальшивых улыбок, притворства. Он ходил на работу, я сидела с дочкой. Вечерами мы смотрели телевизор, не разговаривая. Спали в одной постели, не касаясь друг друга. Я перестала доставать дневник. Не потому, что захотела. Просто боялась, что он увидит. Что сломается окончательно. Он и так ломался. Я видела. Он перестал целовать меня перед сном. Перестал спрашивать «как дела». Перестал обнимать без причины. Мы жили как соседи по квартире, которых связывает общий ребёнок и привычка. Однажды вечером, когда дочь уже спала, он сказал: — Я не могу больше. — Я знаю, — ответила я. — Я устал притворяться. Я устал смотреть на тебя и знать, что ты думаешь о нём. Я больше не чувствую себя твоим мужем. Я чувствую себя жильцом. — Ты не жилец. — А кто? Я не знала, что ответить. Он ждал. Я молчала. — Я предлагал нам пойти к психологу, — сказал он. — Ты отказалась. — Я не верю в это. — А во что ты веришь? В дневник? В него? В то, что когда-нибудь он вернётся и вы будете вместе? — Не говори так, — попросила я. — Почему? Это правда. Я прочитал твой дневник. Там всё написано. Ты ждёшь. Ты ждёшь его десять лет. И будешь ждать дальше. Мне нет места в этой истории. Я заплакала. Впервые за долгое время. Слёзы потекли сами, я не могла их остановить. — Я не хочу тебя терять, — сказала я сквозь слёзы. — Ты уже потеряла, — ответил он тихо. — Просто не заметила. Он встал, подошёл к шкафу, достал чемодан. — Что ты делаешь? — Собираю вещи. — Не надо. Пожалуйста. Давай попробуем ещё раз. — Мы пробовали два месяца, — он даже не обернулся. — Не получилось. — Два месяца — это мало. Давай… — Хватит, — он повернулся. Его глаза были красными. Он тоже плакал, просто я не сразу заметила. — Хватит. Я не могу быть вторым. Я не хочу быть вторым. Я заслуживаю быть первым. Я молчала. Потому что он был прав. Он собрал чемодан за десять минут. Вещей у него было немного — несколько футболок, джинсы, зарядка, документы. Всё. На пороге он остановился. — Я не забираю дочь, — сказал он. — Ты её мать. Но я хочу видеться. По выходным. Если ты не против. — Не против, — выдавила я. Он кивнул. Посмотрел на меня. Долго. Как будто запоминал. — Прощай, — сказал он. — Прощай. Он вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. Дочь спала в комнате. Дневник лежал в ящике кухонного стола. Я подошла, достала его. Открыла на первой странице. Второе января. «Я буду ждать». Я ждала. Дождалась. Дневник лежал передо мной, а в квартире было пусто. Муж ушёл. Дочь спала. Я осталась одна. Я смотрела на строчки, написанные детским почерком, и не чувствовала ничего. Пустоту. Как будто внутри выключили свет. Я закрыла дневник. Убрала в ящик. Прошла в спальню, легла на кровать, где ещё пахло им. Плакала я недолго. Минут десять. Потом слёзы кончились, и наступила тишина. Я лежала, смотрела в потолок и думала о том, как дошла до этой точки. Как любовь, которой десять лет, убила любовь, которая могла бы быть. Я думала о муже. О том, что он был хорошим. Что я правда его любила. Не так, как Д. По-другому. Тихо. Спокойно. Без фейерверков. Но это была любовь. Просто он не поверил. А может, и правильно. Если я каждую ночь перечитывала дневник про другого — какая это любовь? Я не знала. Я не знала уже ничего. Через неделю я переехала. Сняла маленькую однушку на окраине города. Туда, где подешевле. Дневник я взяла с собой. И детские вещи. И коляску. Всё остальное осталось в той квартире — я не хотела туда возвращаться. Новая квартира была пустой. Белые стены, скрипучий пол, запах чужой жизни. Я расставила вещи, положила дневник в ящик письменного стола и долго смотрела на него. «Может, выбросить?» — подумала я. Я открыла ящик. Достала тетрадь. Полистала. Вспомнила всё. Как писала эти строки ночью, прячась под одеялом. Как замирала, когда слышала шаги мамы. Как боялась, что кто-нибудь найдёт. Никто не нашёл. Кроме мужа. И теперь я сидела в пустой квартире, с дневником в руках, и понимала, что не могу его выбросить. Не потому, что ждала. А потому, что он стал частью меня. Как рука или нога. Как шрам. Я убрала дневник обратно. Прошёл месяц. Я привыкала жить одна — с дочкой, но одна. Готовила, убирала, гуляла, спала. Иногда звонил муж — спрашивал, как дочь, когда можно приехать. Мы говорили вежливо, как чужие люди. Подруга из интернета — мы всё ещё общались, хотя редко — спросила, как у нас. «Развелись», — написала я. «Из-за него?» — спросила она. «Из-за меня», — ответила я. Она не стала спрашивать подробности. Наверное, поняла. Лучшая подруга из школы позвонила, когда узнала. — Ты дура, — сказала она без приветствия. — Он был хорошим мужиком. А ты из-за какой-то детской любви всё разрушила. — Я знаю, — ответила я. — И что теперь? — Не знаю. — Он что, до сих пор у тебя в голове? Этот Д.? Я промолчала. — Господи, — вздохнула она. — Ты себя вообще слышишь? Сколько лет прошло? Десять? Он уже забыл, как тебя зовут. А ты из-за него семью разрушила. — Я не из-за него. — А из-за кого? Из-за дневника? Из-за того, что не могла остановиться? Это одно и то же. Она была права. Я знала. Но от этого не легче. Я повесила трубку, достала дневник, открыла на середине и перечитала запись: «Я не хочу его забывать. Я не хочу. Пусть будет больно, пусть я буду страдать. Но если я забуду — кто я тогда?» Кто я тогда? Я не знала ответа тогда, в пятнадцать. Не знала и сейчас. Прошёл ещё месяц. Позвонила мама. Сказала, что заболела. Серьёзно. Нужна помощь. — Приезжай, — сказала она. — Пожалуйста. Я не была в родном городе несколько лет. Не хотела возвращаться. Боялась, что прошлое накроет с головой. Но мама есть мама. Я купила билет на поезд. Упаковала вещи. Дневник взяла с собой — не могла оставить его в пустой квартире. Дочь оставила с бывшим мужем. Он обрадовался — соскучился. Поезд отправлялся ночью. Я сидела у окна, смотрела на убегающие огни и думала. Десять лет прошло. Десять лет я жила с этой историей. С этим дневником. С этим именем. Оно стало моим проклятием. Моим лекарством. Моей тюрьмой. Я ехала в город, где всё началось. Где я впервые увидела серо-голубые глаза. Где я написала первое «привет». Где я услышала «хз, наверно нет». Я не знала, зачем еду. Помочь маме — да. Но что-то внутри подсказывало: не только. Дневник лежал в рюкзаке. Я чувствовала его тяжесть. Всю дорогу я не спала. Смотрела в окно и вспоминала. Родной город встретил меня серым небом и холодным ветром. Всё было таким же, как десять лет назад. Или мне просто казалось. Я вышла из поезда, вдохнула знакомый воздух — и сердце пропустило удар. Просто потому, что я вернулась. Туда, где всё начиналось. Я села в такси, назвала адрес маминого дома. И поехала. Мама встречала меня на пороге. Похудевшая, бледная, но с той же улыбкой. — Приехала, — сказала она и обняла меня. Я обняла её в ответ и заплакала. Не потому, что мама болела. А потому, что я наконец-то поняла: я не могу убежать от прошлого. Оно здесь. Оно всегда было здесь. В этом городе. В этой улице. В этом воздухе. Дневник в рюкзаке казался тяжёлым, как кирпич. Я зашла в дом, разобрала вещи, поставила чайник. — Ты надолго? — спросила мама. — Не знаю, — ответила я. — Насколько нужно. Вечером, когда мама легла спать, я сидела на кухне и смотрела в окно. Тот же двор. Та же детская площадка. Те же фонари. Я достала дневник. Открыла на первой странице. «2 января. Я спросила. Он сказал хз, наверно нет. Я знала, что так будет. Я знала с самого начала. Но всё равно спросила.» Мне было пятнадцать. Я не знала, что эта запись будет преследовать меня всю жизнь. Я закрыла дневник. Убрала в рюкзак.