Глава 3.

Я узнала его имя через неделю. Мы столкнулись в коридоре после пары по анатомии. Он нёс стопку книг, я смотрела в телефон и не заметила, куда иду. — Осторожно, — сказал он, отшагнув в сторону. Я подняла глаза. Тёмная толстовка, спокойные глаза, лёгкая улыбка. — А, это ты, — сказала я. — А это я, — кивнул он. — Ты так и не спросила, как меня зовут. — А ты не спросил моё. Он усмехнулся. Назвал своё имя. Простое, обычное, ничего особенного. Я повторила про себя, чтобы запомнить. — А тебя? — спросил он. Я назвалась. — Красивое имя, — сказал он. — Пойдём кофе пить? У меня окно между парами. Я должна была отказаться. У меня были планы — почитать, подготовиться к семинару, ответить подруге из интернета. Но я сказала: — Пойдём. Мы сидели в университетской столовой, пили растворимый кофе из пластиковых стаканчиков и говорили ни о чём. О преподавателях, о сессии, о том, кто из одногруппников уже успел взять академ. Он слушал. Правда слушал — не перебивал, не смотрел в телефон, не делал вид. Когда я говорила, он смотрел на меня своими карими глазами и кивал. Я чувствовала себя странно. Неловко и спокойно одновременно. — Ты всегда такая? — спросил он. — Какая? — Серьёзная. Взрослая. Я не знала, что ответить. Никто не называл меня взрослой. Подруги говорили, что я зануда. Мама — что я слишком много переживаю. А он сказал «взрослая». Мне понравилось. — Наверное, — ответила я. — А ты всегда такой спокойный? — Всегда, — сказал он. — Меня это бесит иногда. Но ничего не могу сделать. Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. После того дня мы начали здороваться. В коридорах, на переменах, в столовой. Иногда он подходил и спрашивал, как дела. Иногда я подходила первой. Соседка по комнате заметила. — Ты с кем-то встречаешься? — спросила она, когда я в очередной раз вернулась позже обычного. — Нет, — ответила я. — Просто общаюсь. — С парнем? — С парнем. — А расскажешь? — Нечего рассказывать. Она не поверила, но не стала допытываться. Я сама не знала, что происходит. Он нравился мне. Нравился как человек — спокойный, умный, внимательный. С ним было легко. Не нужно было притворяться, не нужно было быть громкой или весёлой. Можно было просто молчать и чувствовать, что это нормально. Но я боялась. Я боялась, что он мне нравится только потому, что напоминает Д. Боялась, что смотрю на него и вижу кого-то другого. Боялась, что никогда не смогу отличить настоящее чувство от фантома. Дневник знал правду. В декабре я открыла его и написала: «5 декабря Я провожу с ним всё больше времени. Он хороший. Спокойный. Внимательный. С ним легко. Но иногда — когда он поворачивает голову определённым образом или смеётся — мне кажется, что рядом Д. Это нечестно по отношению к нему. Он не заслужил быть заменой. Я не знаю, что делать. Я не хочу его терять. Но я не знаю, люблю ли я его самого или просто его сходство с тем, кого не могу забыть.» Я не показывала дневник никому. Никогда. Эта запись так и осталась между мной и бумагой. Перед новым годом он пригласил меня гулять. Было холодно, снег скрипел под ногами, город украсили гирляндами. Мы шли по набережной, пили горячий шоколад из бумажных стаканчиков и смотрели на замёрзшую реку. — Слушай, — сказал он, остановившись. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — Спрашивай. — Мы уже два месяца общаемся. Мне кажется, между нами что-то есть. Я не ошибаюсь? Я смотрела на него. На его карие глаза, на снежинки в его волосах, на его спокойную, чуть неуверенную улыбку. Он был не Д. У него были другие глаза. Другие черты. Другая улыбка. Но он был здесь. Рядом. Настоящий. — Не ошибаешься, — сказала я. Он улыбнулся шире. Взял меня за руку. — Тогда пойдём дальше, — сказал он. Мы пошли. Держась за руки. Я чувствовала тепло его ладони даже сквозь перчатки. В ту ночь я не писала в дневник. Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Рядом храпела соседка. За окном шумел город. «Ты рада?» — спросила я себя. «Да», — ответила я. Но в глубине, там, где жили все незакрытые вопросы, кто-то тихо спрашивал: «А если бы Д. сейчас позвал? Пошла бы ты?» Я не стала отвечать. Мы начали встречаться. Это были странные отношения — не такие, как у других. Мы не кричали о своей любви на весь мир. Не выкладывали фото в соцсетях. Не ходили на шумные свидания. Мы просто были вместе. Вместе учились, вместе гуляли, вместе молчали. Он был терпеливым. Очень. Я чувствовала, что он хочет большего — больше тепла, больше открытости, больше меня. Но я не умела. Я привыкла держать всё внутри. — Ты какая-то закрытая, — сказал он однажды. — Знаю, — ответила я. — Это из-за прошлого? Я удивилась. Я никогда не рассказывала ему про Д. Ничего. Ни одного имени, ни одной детали. — Почему ты так думаешь? — спросила я. — Потому что ты ведёшь себя так, будто боишься. Будто я тебя обижу, и ты рассыплешься. — Ты не обидишь. — Я знаю. Но ты не знаешь. Он был прав. Я не знала. Я не умела доверять. Не умела верить, что меня могут любить просто так, без условий, без «хз, наверно нет». Он ждал. Я пыталась. Весной, на первом курсе, он пригласил меня к себе домой. Снимал квартиру с одногруппником — маленькую двушку в хрущёвке, с ободранными обоями и вечно текущим краном. Мы сидели на кухне, пили чай, смотрели какой-то фильм на ноутбуке. Одногруппник ушёл к девушке, и мы были одни. — Можно тебя поцеловать? — спросил он. Я посмотрела на него. Карие глаза. Спокойное лицо. Он не торопил. Ждал. Я кивнула. Его губы были мягкими. Тёплыми. Нежными. Я закрыла глаза и постаралась не думать о том, чьи губы я представляю на его месте. Постаралась. Но не смогла. После того вечера я долго не могла уснуть. Я лежала в своей кровати в общежитии и прокручивала в голове момент поцелуя. «Он целовал меня. Настоящий парень. Который выбрал меня. Который ждал меня.» Но в моей голове был другой. Всегда другой. Я достала дневник. «15 марта Мы поцеловались сегодня. Он был нежным. Он ждал, пока я разрешу. Он хороший. Но когда я закрыла глаза, я представила Д. Я не хотела. Это случилось само. Я чудовище? Я использую хорошего человека, потому что не могу забыть того, кто меня даже не замечал? Я не знаю, что со мной не так. Почему я не могу просто любить? Почему я всегда возвращаюсь к нему?» Я не стала перечитывать. Закрыла дневник и убрала в рюкзак. Лето после первого курса я провела в родном городе. Подруги из школы разъехались кто куда — кто работал, кто отдыхал, кто готовился ко второму курсу. Я виделась с ними редко. Лучшая подруга заметила изменения. — Ты какая-то другая, — сказала она, когда мы сидели в парке. — Повзрослела, что ли? — Год в другом городе, — пожала я плечами. — И парень, — она улыбнулась. — Ты про него рассказывала. Как у вас? — Нормально. — Ты его любишь? Я замялась. — Не знаю, — честно ответила я. — Наверное. — Как можно не знать? — А как можно знать наверняка? Она не нашлась, что ответить. Подруга из интернета — мы всё ещё общались, хоть и реже — спросила то же самое в переписке. «Ты его любишь?» — написала она. «Думаю, да», — ответила я. «А про Д. забыла?» Я долго смотрела на экран. Потом написала: «Почти». Я соврала. Но она не узнала. Осенью второго курса мы с ним переехали жить вместе. Он нашёл небольшую однушку на окраине города — дёшево, но своё. Я перевезла вещи: одежду, ноутбук, книги. И дневник. Он видел тетрадь. Спросил, что это. — Дневник, — сказала я. — Старый. — А что там? — он улыбнулся. — Секреты? — Просто мысли, — ответила я. — Не обижайся, но я не хочу, чтобы ты читал. — Хорошо, — сказал он. — Не буду. Он сдержал слово. Никогда не открывал. Никогда не спрашивал. Жизнь вдвоём была… странной. Не плохой — странной. Мы готовили ужин, ссорились из-за немытой посуды, смотрели сериалы, молчали друг рядом с другом. Он был хорошим. Правда. Заботливым, внимательным, терпеливым. Он помнил, что я не люблю молоко в кофе. Помнил, что у меня экзамены, и приносил шоколадку «для храбрости». Помнил, что я боюсь грозы, и обнимал меня, когда начинался дождь. Я должна была быть счастлива. Я была счастлива. Но по ночам, когда он засыпал, я иногда доставала дневник. Не чтобы писать — чтобы перечитывать. Старые записи. Девятый класс. Десятый. Первый курс. Он спал рядом. А я перечитывала о том, как любила другого. Это было неправильно. Я знала. Но я не могла остановиться. Шли месяцы. Второй курс сменился третьим. Мы привыкли друг к другу, как привыкают к старой мебели — не замечая, но чувствуя дискомфорт, если что-то не на своём месте. Я реже доставала дневник. Не потому, что забыла — потому что боялась. Каждый раз, открывая тетрадь, я возвращалась в пятнадцать лет, в ту девочку, которая писала «я буду ждать». И каждый раз мне становилось страшно от того, что эта девочка никуда не делась. Она просто спала внутри меня. А дневник был её будильником. В конце третьего курса он сказал: — Давай поженимся. Мы сидели на кухне. Я мыла посуду. Он натирал тёркой сыр для пасты. Обычный вечер. Я замерла с губкой в руке. — Что? — Давай поженимся, — повторил он. — Я серьёзно. Он поставил тёрку, вытер руки о полотенце, подошёл ко мне. Взял мои мокрые ладони в свои. — Я люблю тебя. Я люблю тебя с первого курса. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда. Я смотрела в его карие глаза. Искала в них что-то — неуверенность, страх, шутку. Не нашла. — Ты правда этого хочешь? — спросила я. — Правда. Я думала о Д. О том, сколько лет прошло. О том, что он давно забыл моё имя. О том, что я устала ждать. Устала надеяться. Устала просыпаться и первым делом думать о том, кого нет рядом. — Да, — сказала я. — Давай. Он обнял меня. Крепко. Я чувствовала, как бьётся его сердце. В ту ночь я не спала долго. Он уснул — спокойный, расслабленный, счастливый. А я лежала рядом и смотрела в потолок. Потом встала, достала из ящика дневник и написала: «15 апреля Он сделал мне предложение. Я сказала да. Я люблю его. Я правда его люблю. По-своему. Я не знаю, достаточно ли этого. Дневник, я хочу быть счастливой. Я хочу забыть тебя, прошлое. Я хочу жить настоящим. Я больше не буду в тебя писать. Это последняя запись. Прощай.» Я закрыла тетрадь. Убрала в ящик. И не открывала её почти два года. Свадьба была скромной. В загсе, с двумя свидетелями — его другом и моей соседкой по общежитию. Родители приехали из родного города. Мама плакала. Отец жал руку моему мужу и говорил что-то про «береги дочку». Я стояла в белом платье, смотрела на него — на мужа — и чувствовала… покой. Не счастье. Не радость. Не любовь до гроба. А покой. Тишину внутри. Мне казалось, что это и есть взрослая жизнь. Не фейерверки, не одержимость, а спокойное «я с тобой, ты со мной, и так будет всегда». Я убедила себя, что это правильно. Что так и должно быть. Через год родилась дочь. Маленькая, морщинистая, с его глазами — карими, как у мужа. Я смотрела на неё и не верила, что смогла создать что-то настолько живое. — Ты счастлива? — спросил он, когда мы остались вдвоём в палате. — Да, — ответила я. Я не врала. Я была счастлива. Просто это счастье было другим — не таким, как я представляла в пятнадцать лет. Оно было тяжёлым, ответственным, уставшим. Но оно было. Дочь росла. Я училась быть матерью — не спала ночами, кормила, укачивала, боялась каждого чиха. Учёбу пришлось отложить — я взяла академ. Муж работал, приходил уставший, но всегда находил время обнять меня и спросить: «Как ты?» Я отвечала: «Нормально». Это была правда. Но где-то в глубине, в том месте, которое я запирала на ключ, что-то шевелилось. Я не хотела это замечать. Я запрещала себе даже думать об этом. Дневник лежал в ящике комода, под детскими распашонками. Я не открывала его. Не перечитывала. Не писала. Я сказала себе: «Всё прошло. Ты взрослая. У тебя семья. Ты поклялась больше не открывать эту тетрадь». Но однажды ночью, когда дочь наконец заснула, а муж уже храпел на диване, я открыла ящик. Не доставая дневник. Просто смотрела на обложку, выглядывающую из-под стопки детских вещей. «Не смей», — сказала я себе. Я закрыла ящик. На следующий день открыла снова. И снова закрыла. Через неделю я достала дневник. Я не писала. Я просто листала. Первая страница. Вторая. Десятая. Запись про Новый год. Про «хз, наверно нет». Про «я буду ждать». Я читала и чувствовала, как в груди разрастается знакомая боль. Она не прошла. Она никуда не делась. Она просто ждала. Я захлопнула тетрадь. Убрала обратно. На следующий день я снова достала её. И на следующий. И через день. Я перечитывала старые записи снова и снова, как молитву. Как наркоман, который не может остановиться. Это был мой секрет. Моя тёмная комната. Моя тайна. Муж не знал. Я не вела дневник — не писала новых строк. Я только перечитывала старое. Каждый вечер, когда он засыпал, я доставала тетрадь из-под детских вещей и читала о том, как любила другого. В какой-то момент он заметил. Не сразу. Он не подозревал ничего плохого. Просто однажды спросил: — Что ты всё время читаешь? Тетрадь какую-то. — Так, — ответила я. — Старые записи. — Можно мне? — Нет, — слишком резко ответила я. Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — боль? подозрение? — но он кивнул и не стал спрашивать больше. Я спрятала дневник глубже. Но он уже видел. И запомнил. Он не лез. Не спрашивал. Не пытался найти тетрадь, пока меня нет. Он ждал. Наверное, надеялся, что я сама расскажу. Я не рассказывала. Проходили дни. Недели. Месяцы. Дочь росла. Муж ходил на работу. Я сидела дома, в декрете, и с каждым днём всё чаще доставала дневник. Иногда я ловила его взгляд. Он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. В его глазах была тоска. Я знала, что он чувствует. Но не могла остановиться. Однажды вечером, когда дочь уже спала, он подошёл ко мне. Я сидела на кухне. Дневник лежал на столе — я забыла его убрать. — Можно я прочитаю? — спросил он тихо. — Нет, — сказала я. — Почему? Я твой муж. Мы пять лет вместе. У нас ребёнок. А ты прячешь от меня какую-то тетрадь. — Это моё личное. — Личное? — его голос дрогнул. — То, что ты каждую ночь плачешь над какой-то старой тетрадью — это личное? То, что ты отдаляешься от меня — это личное? То, что ты смотришь на меня и видишь кого-то другого — это личное? Я замерла. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказала я. — Не знаю, потому что ты не говоришь. Он смотрел на меня. Ждал. Я молчала. Он вздохнул, развернулся и ушёл в спальню. Я осталась на кухне. Дневник лежал передо мной. Я смотрела на потрёпанный корешок и думала: «Почему я не могу это остановить? Почему я не могу его выбросить? Почему я не могу забыть?» У меня не было ответа.