Часть 11. Чужие тайны

      Утро пришло в Хогвартс медленно — серое, тихое, с инеем на высоких окнах и бледным зимним светом, который лениво стекал по каменным стенам замка, не в силах их согреть. За ночь похолодало сильнее, озеро за подземельями подёрнулось тонкой коркой льда, и ветер за окнами башен выл уже по-настоящему зимне — протяжно, почти жалобно, словно сам замок оплакивал что-то, чего никто не мог услышать. Хогвартс готовился к декабрю, и, кажется, никто из них — тоже.       Гермиона почти не спала, снова, но теперь причина была другой — не Эхо, не вспышки магии, не боль в запястье, а разговор. Ночной. Тихий. Слишком честный. Она резко открыла глаза ещё до звонка часов и несколько секунд просто лежала, глядя в полог кровати, пока перед глазами прокручивались обрывки вчерашнего: снег на каменных зубцах башни, его пиджак у неё на плечах, этот невозможный спокойный голос, которым он спрашивал, как она пережила войну. В комнате было темно, только снег за окном отражал слабый голубоватый свет, и где-то глубоко внутри всё ещё оставалось странное ощущение — тишины, но не вокруг, а внутри, там, где обычно шумело Эхо.       Она медленно села, потирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна и некстати тёплые мысли. На соседней кровати тихо сопела Джинни, закутавшись в одеяло почти с головой, и всё выглядело нормально — обычное утро, обычная спальня, обычный Хогвартс, — только Гермиона уже не чувствовала себя обычной, и это раздражало сильнее всего. Она резко встала, запрещая себе думать об этом, потому что стоило ей хоть на секунду вернуться мыслями в ту башню — в холодный воздух, в его пиджак у неё на плечах, в этот невозможный спокойный разговор — всё снова начинало расползаться, терять чёткие очертания. Малфой не должен был становиться таким — не врагом, не проблемой, не частью её жизни, — но стал, и самое страшное: она не жалела.       Она подошла к зеркалу и тяжело выдохнула, разглядывая своё отражение. Под глазами залегли тени, след на запястье тускло пульсировал под кожей, и она машинально накрыла его рукавом, словно это могло скрыть правду. В голове всплыла вчерашняя фраза — «Теперь это не только твоя тайна» — и сердце неприятно сжалось, потому что он был прав: это уже давно перестало быть только её проблемой, и только его — тоже. От этой мысли хотелось одновременно кричать, спорить и почему-то снова говорить с ним. Она застыла, поймав себя на том, что хочет рассказать ему что-то ещё — что угодно: как она устала, как боится, как ненавидит врать Гарри, как ей иногда кажется, будто замок дышит. Гермиона резко отвернулась от зеркала, схватила расчёску и пробормотала себе под нос: «Господи, Грейнджер, возьми себя в руки». Но внутри уже поселилось это странное, липкое чувство, от которого она не могла избавиться.       Гостиная Гриффиндора уже шумела — камин трещал, кто-то спорил из-за расписания, младшие бегали между креслами, едва не сбивая старшекурсников, несколько человек пытались делать домашнюю работу прямо на полу. И в центре всего этого хаоса, конечно же, был Гарри. Гермиона увидела его сразу — Поттер сидел в кресле возле камина с кружкой кофе и выглядел так, словно последние недели спал исключительно из принципа: волосы ещё более растрёпанные, чем обычно, под глазами синяки, форма помята. Но он смеялся, и вокруг него уже собралось человек десять.       — Гарри, а правда, что Малфоев всё-таки будут судить повторно? — допытывался какой-то третьекурсник, пододвигаясь ближе.       — А авроры нашли остальных? — подхватывал другой.       — А что там вообще происходит в Министерстве? — третий тянул шею, пытаясь пробиться поближе.       — Это правда, что Кингсли… — начал было четвёртый, но осёкся под ледяным взглядом Джинни.       — Мерлин, да отстаньте вы от него хоть на пять минут, — она встала рядом с Гарри, скрестив руки на груди, и смотрела на толпу так, будто готова была лично вышвырнуть половину Гриффиндора из окна.       — Джин, всё нормально, — Гарри устало махнул рукой, поднося кружку к губам.       — Нет, не нормально, — отрезала она, даже не глядя на него. — Ты три дня спишь по четыре часа. Я считала.       — Пять.       — О, великолепно, тогда всё прекрасно, можно сворачивать лазарет.       Несколько человек неловко рассмеялись, кто-то начал отходить, понимая, что Джинни Уизли в режиме защиты — это опаснее любого проклятия. Гарри только закатил глаза и тут заметил Гермиону, его лицо мгновенно смягчилось.       — Ты живая, — он чуть приподнял кружку в приветственном жесте.       — С трудом.       — Отлично, значит, всё как обычно.       Она фыркнула и опустилась в кресло рядом, чувствуя, как внутри разливается знакомое тепло, смешанное с острой, почти невыносимой виной. Потому что всё действительно выглядело как раньше — будто войны не было, будто они снова просто студенты: Гарри рядом, Джинни ворчит, Рон где-то орёт на полгостиной. Только теперь между Гермионой и всем остальным существовала огромная, невидимая трещина, и Гарри её не видел — не потому что не хотел, а потому что сам едва держался. Она смотрела, как он отвечает очередному третьекурснику, и вдруг поняла: Министерство жрёт его заживо. Все хотят Гарри Поттера — героя, Мальчика-Который-Выжил, — но почти никто не спрашивает, а как сам Гарри. И он уже слишком устал, чтобы объяснять разницу.       — Ты выглядишь паршиво, — тихо сказала она, наклоняясь к нему.       Он усмехнулся, отставляя кружку:       — Спасибо, Гермиона, ты всегда знаешь, как поддержать человека.       — Я серьёзно.       — Я тоже.       Джинни ткнула его локтем в бок, и в этом жесте было столько привычной, уютной заботы, что у Гермионы защемило сердце:       — Он вчера уснул прямо над тарелкой, представляешь? Сидел, держал вилку, а потом просто отключился.       — Один раз, — возмутился Гарри, поворачиваясь к ней.       — Два.       — Это клевета.       Гермиона улыбнулась — по-настоящему, почти легко, но червячок внутри знал своё дело — у неё была тайна. И впервые в жизни — осознанно.

*

      В подземельях было тихо — не обычная слизеринская тишина с тяжёлым воздухом, далёкими голосами и скрипом камня, а настоящая, внутренняя. Драко проснулся резко, как всегда, но боли не было, и именно это оказалось страшнее всего. Он лежал, глядя в зелёный полог кровати, и медленно пытался понять, почему внутри так непривычно спокойно, а потом понял — Грейнджер. Мерлин бы её побрал. Он резко сел, проводя рукой по лицу, и мысль, которую он гнал от себя уже несколько дней, снова вернулась: это уже становилось проблемой, слишком большой проблемой, потому что теперь дело было не только в Эхо. Рядом с ней действительно становилось легче, тише, словно магия внутри него — эта уродливая, ломаная, болезненная дрянь — на несколько часов переставала рвать его изнутри. И Драко начинал привыкать. Вот что       было странно — привыкать.       Он медленно выдохнул, опуская ноги на холодный пол. Если бы дело было только в системе, он бы справился, но проблема была в другом: ему хотелось говорить с ней, просто говорить, и это уже выходило за любые разумные границы. Он поймал себя на том, что вчера слушал её не потому, что нужно, а потому что было интересно — как она хмурится, когда думает, как раздражённо поправляет волосы, как злится, когда боится. И от этого становилось совсем хреново, потому что он прекрасно понимал: чем ближе они становятся, тем сильнее Эхо цепляется за неё. Он уже чувствовал это — система постепенно переставала видеть в Гермионе просто резонатор, она становилась частью структуры, главной частью, и если бы он мог, Драко забрал бы всё обратно себе, без колебаний. Потому что смотреть, как её ломает эта дрянь, оказалось неожиданно невыносимо.       Он резко встал с кровати, оглядывая спальню. Нотт спал поперёк дивана, свесив руку на пол и тихо похрапывая. Гойл храпел так, будто собирался снести потолок. Блейз уже не спал — сидел у окна с чашкой кофе и выглядел отвратительно бодрым для человека, который вчера участвовал во всех безобразиях.       — О, наш герой очнулся, — лениво протянул Забини, отпивая кофе.       — Заткнись.       — Как самочувствие?       — Убей меня.       — Позже, сейчас очередь Нотта, — Блейз кивнул в сторону дивана.       Тео что-то простонал, не открывая глаз, и его голос прозвучал глухо, как из могилы:       — Я вас ненавижу.       — Это взаимно, — сообщил Блейз с явным удовольствием.       Драко медленно опустился в кресло, чувствуя, как голова всё-таки гудит. Внизу, в гостиной, кто-то громко смеялся, кто-то пытался петь — очень плохо.       — Кто вчера блевал в доспехи? — хрипло спросил Тео, наконец приоткрывая один глаз.       — Ты, — ответил Блейз, не поведя бровью.       — Нет, это был не я.       — Ты назвал рыцаря «уважаемым сэром» и попросил его подержать волосы. Я свидетель.       Драко невольно фыркнул, и этот звук застал его самого врасплох. Тео открыл второй глаз, медленно сел и уставился на него с выражением искреннего изумления:       — Малфой смеётся. Запишите дату, это исторический момент.       В этот момент дверь спальни распахнулась, и все мгновенно помрачнели. Снейп выглядел так, словно лично пережил эту вечеринку — чёрная мантия, усталое лицо, абсолютно убийственный взгляд, который медленно обвёл комнату: разбросанные бутылки, перевёрнутое кресло, полуспящего Нотта. Очень долгую секунду стояла тишина.       — Если я ещё раз узнаю, что кто-то из вас пытается танцевать на столе с бутылкой огневиски, — холодно произнёс он, — я лично отправлю вас драить котлы до февраля.       Тео, всё ещё полулёжа на диване, поднял палец вверх:       — Технически, сэр, это был Забини.       — Предатель, — мрачно сказал Блейз, отставляя кофе.       Снейп перевёл взгляд на него, и в этом взгляде читался приговор:       — Мистер Забини, вы вчера пытались поджечь камин.       — Это была творческая дискуссия, — Блейз даже не попытался оправдываться.       — Вы использовали Incendio.       — Аргументы закончились, — он пожал плечами.       Даже Снейп на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с силами, и в этом жесте было столько усталости, что Драко вдруг почувствовал укол чего-то похожего на сочувствие:       — Теперь я уверен, что Волдеморт был не самой большой моей проблемой.       — Это очень трогательно, сэр, — пробормотал Тео в подушку.       — Мистер Нотт, если вы не встанете в течение трёх секунд, я лично вас прокляну.       Тео мгновенно сел, сбрасывая с себя остатки сна:       — Уже встаю! Вот видите, какой я дисциплинированный. Образцовый студент.       Снейп смерил их всех взглядом и вдруг Драко понял: он не злится, он просто устал — очень, — и это почему-то ударило сильнее любого наказания. Он развернулся к выходу, но остановился у двери:       — И ещё одно. Сегодня за завтраком директор Макгонагалл сделает объявление. Советую хотя бы сделать вид, что вы — студенты, а не последствия магической катастрофы.       И ушёл. Тишина длилась секунды три, потом Тео простонал, падая обратно на диван:       — Я умру.       — Надеюсь, — сказал Блейз, поднимая свою чашку.       — Кто вообще дал мне огневиски?       — Ты сам.       — Это была ошибка.       — Главная в твоей жизни? — уточнил Драко, закуривая.       — Нет, главная была, когда я решил дружить с вами двумя, — Тео трагически прикрыл глаза рукой.       Блейз лениво поднялся, потягиваясь:       — Пойдёмте завтракать, пока Нотт снова не уснул в цветочном горшке.       — Это было один раз, — возмутился Тео.       — Ты пытался признаться фикусу в любви.       — Он слушал! Я видел, как шевелились его листья!       Большой зал шумел — громко, живо, по-зимнему. За окнами медленно падал снег, свечи плавали под потолком, столы ломились от еды, и кто-то уже спорил из-за квиддича, снова, а кто-то обсуждал каникулы. Хогвартс снова пытался быть школой, и от этого Эхо под кожей неприятно шевелилось, словно предупреждая о чём-то. Драко почувствовал Грейнджер раньше, чем увидел — как всегда теперь, — и что-то внутри мгновенно отозвалось: тихо, тепло, опасно знакомо. Он поднял взгляд: она сидела рядом с Поттером и Уизли, слушала что-то вполуха и выглядела уставшей, очень. И у Драко в сотый раз, наверное, за последний месяц, сжалось внутри что-то неприятное, потому что он знал причину — она тянула слишком много, из-за него.       Грейнджер в этот момент подняла голову, их взгляды столкнулись — всего на секунду, большего они не могли себе позволить, — но этого хватило, чтобы внутри снова стало тихо. Мерлин, это уже превращалось в катастрофу.       — О нет, — протянул рядом Тео, проследив за его взглядом. — Они опять смотрят друг на друга как люди, которые либо поцелуются, либо убьют кого-то.       — Скорее второе, — спокойно сказал Блейз, намазывая тост маслом.       — Пока что.       — Нотт, — очень медленно произнёс Драко.       — Да-да, молчу, — Тео поднял руки в примирительном жесте. — Но я всё ещё хочу понять, почему Грейнджер смотрит на тебя, будто ты загадка века.       — Потому что у неё ужасный вкус, — вставил Блейз, отправляя кусок тоста в рот.       Драко закатил глаза и уже собирался ответить, но именно в этот момент поднялась Макгонагалл. Большой зал постепенно затих.       — Ученики, доброе утро.       — Не всем, — пробормотал Тео.       — Мистер Нотт.       — Уже молчу, — он картинно зажал рот рукой.       Макгонагалл смерила зал усталым взглядом, поправила очки и продолжила:       — Поскольку зимние каникулы приближаются, Хогвартс возобновляет проведение Рождественского бала.       Зал мгновенно взорвался: кто-то заорал, кто-то захлопал, младшие начали спорить прямо через столы. Гермиона почувствовала, как рядом напрягся Драко — почти сразу, — и Эхо дёрнулось тревожно, потому что они оба поняли одно и то же. Бал. Сотни людей, эмоции, музыка, стресс, желания, ревность, толпа. Идеальный шторм.       Макгонагалл продолжала, перекрывая шум:       — Старосты факультетов будут помогать в организации мероприятия. Первое собрание состоится в пятницу после ужина.       Тео застонал, откидываясь на скамье:       — О нет, нас заставят украшать замок.       — Вас никто не заставляет, — заметила Дафна, поправляя волосы. — Просто Грейнджер убьёт любого, кто сделает что-то не по списку.       Гермиона машинально открыла рот, чтобы возмутиться, и вдруг поймала взгляд Драко. Он смотрел на неё слишком внимательно, словно уже думал о том же, о чём и она. Бал станет проблемой — очень большой, — и Эхо под кожей тихо, почти довольно, пульсировало между ними.       Последующие дни начали сливаться в одно бесконечное, холодное, недосыпающее существование. Хогвартс жил: ученики ругались в коридорах, жаловались на домашние задания, готовились к Рождеству, спорили из-за бала, пытались нормально учиться. Но глубоко под всем этим что-то продолжало медленно, неотвратимо расти, и теперь это знали уже трое.       Собрания у Снейпа стали системой, почти ритуалом: после отбоя, подземелья, зелёный свет ламп, запах полыни, чернил и сигаретного дыма. Иногда они работали до рассвета, иногда молча сидели над схемами, слишком уставшие, чтобы спорить. Иногда Хогвартс отвечал так сильно, что стены кабинета дрожали. И с каждой неделей Гермиона всё хуже скрывала, насколько тяжело ей это даётся.       В тот вечер снег шёл особенно густо — белые хлопья бились о высокие окна подземелий, а в кабинете Снейпа было душно от магии. На столе лежали карты замка, исписанные свитки, древние фолианты, несколько чашек давно остывшего кофе. Гермиона сидела на полу внутри диагностического круга, перепроверяя записи и хмурясь от напряжения. Драко развалился в кресле, курил и выглядел так, будто собирался убить кого-нибудь чисто из принципа.       — Ты вообще хоть что-то записываешь? — не выдержала она, поднимая голову.       — Я мыслю концептуально, — он выпустил дым в потолок.       — Ты куришь и мешаешь мне думать.       — Тогда у тебя серьёзные проблемы с концентрацией, Грейнджер.       — Малфой…       — Дети, — устало произнёс Снейп, не поднимая головы от книги. — Если вы хотите устроить семейную ссору, будьте добры сделать это вне моего кабинета.       Они оба мгновенно замолчали и почти сразу почувствовали друг друга через Эхо: раздражение, усталость, тонкое постоянное напряжение. Это уже происходило автоматически, без контроля, без желания, и именно это начинало пугать сильнее всего.       — Сегодня лучше, — вдруг тихо сказал Снейп.       Гермиона подняла голову:       — Что?       — Замок. Лестницы перестали сбиваться, портреты спокойнее, свечи больше не гаснут каждые десять минут.       Драко медленно выдохнул дым:       — Значит, мы всё-таки не бесполезны.       — Это не то слово, которое я бы использовал.       — Какое облегчение.       Снейп перевернул страницу и, не глядя на них, добавил: — Но нагрузка распределяется неправильно.       Тишина. Гермиона сразу напряглась, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Я справляюсь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Разумеется, мисс Грейнджер. Именно поэтому вы выглядите так, будто не спали неделю.       — Я нормально…       — Нет, — резко сказал Драко.       Она замолчала. Снейп медленно перевёл взгляд на Малфоя, и впервые за вечер Драко выглядел не раздражённым, а злым, по-настоящему.       — Она тащит эту блядскую штуку внутри одна, — холодно сказал он, и его пальцы сжались на подлокотнике. — Это видно даже мне.       Гермиона раздражённо поднялась, сжимая пергаменты:       — Потому что ты ничего не делаешь, кроме саркастических комментариев и курения.       — О, великолепно. Хочешь поменяться?       — Малфой…       — Нет, серьёзно. Ты думаешь, я не чувствую, что происходит?       И тут Эхо ударило резко — страх, ярость, усталость, — и Гермиона вздрогнула, потому что эмоции были не её. Драко смотрел на неё так, будто его самого бесило всё, что он сейчас говорил:       — Ты почти не спишь, Грейнджер. Тебя трясёт после каждого ритуала. И ты всё ещё делаешь вид, что всё контролируешь.       Она открыла рот и не нашлась с ответом, потому что часть её понимала: он прав. Но признать это значило признать, что она уже не справляется, а Гермиона Грейнджер ненавидела это больше всего на свете.       Позже, когда Гермиона ушла за очередной книгой, в кабинете стало тихо. Снейп медленно закрыл фолиант, и звук этот прозвучал как приговор. Драко всё ещё стоял у окна, глядя на падающий снег.       — Вы хотите что-то сказать, мистер Малфой?       Он долго молчал, потом глухо произнёс:       — Она не должна это тянуть.       Снейп внимательно посмотрел на него:       — Продолжайте.       Драко раздражённо провёл рукой по волосам, и в этом жесте было столько отчаяния, что даже Снейп, кажется, заметил:       — Эта дрянь… она уже почти перестала цепляться за меня. Всё уходит к ней.       Даже произнести это вслух оказалось отвратительно, потому что это было правдой. Снейп долго молчал, потом тихо сказал:       — Я заметил.       — И?       — И пока я не понимаю, как это остановить.       Драко резко отвернулся от окна:       — Замечательно. Просто замечательно. Сначала эта штука жрала меня, теперь решила, что Грейнджер удобнее, и мы все делаем вид, будто это нормально? — голос сорвался сильнее, чем он хотел.       Снейп медленно поднялся, опираясь на стол:       — Вы привязаны к системе иначе, чем она.       — Какая разница?       — Огромная.       Драко сжал челюсть, чувствуя, как внутри всё кипит:       — Она не выдержит. Вы же видите — она на пределе.       Снейп впервые за вечер посмотрел на него почти внимательно, очень долго, а потом тихо сказал:       — Я подумаю, что можно сделать.       Гермиона ожидаемо отказалась — ещё до того, как Снейп закончил предложение. Она сидела в библиотеке, окружённая книгами, и выглядела так, будто готова была защищать диссертацию на тему собственного упрямства.       — Нет.       — Мисс Грейнджер…       — Нет.       — Вы даже не дослушали.       — Потому что я знаю, что вы хотите сказать. И ответ — нет.       Снейп стоял напротив её стола, и его лицо было непроницаемым:       — Вы истощены.       — Это временно.       — Вы потеряли контроль над магией дважды за неделю.       Она резко закрыла книгу, и звук эхом разнёсся по пустой библиотеке:       — Я. Справляюсь.       Тишина. Снейп смотрел на неё долго, устало, и в этом взгляде было что-то почти человеческое, что-то, что он редко позволял себе показывать:       — Вы очень похожи на Лили в этом. Желание спасти всех вокруг, игнорируя собственное состояние, не делает человека сильнее.       Гермиона вздрогнула — Снейп редко говорил подобные вещи, — и отвела взгляд. Это уже было почти признанием.       — Если мы перераспределим нагрузку, система может стабилизироваться иначе, — тихо продолжил он. — Но для этого мистеру Малфою придётся сознательно принять часть потока обратно.       Она резко подняла голову:       — Нет.       Теперь уже Снейп смотрел внимательно:       — Простите?       — Нет. Это слишком опасно.       — Для кого?       Она замолчала, потому что ответ был очевиден — для него, — и от этого внутри стало совсем плохо. Снейп понял сразу, разумеется.       — Мисс Грейнджер, если вы продолжите тянуть всё самостоятельно, мы получим не одного нестабильного носителя, а двух.       Она медленно закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала: ей страшно. Не за себя. За него.       Ритуал начался далеко за полночь. Хогвартс спал — почти. В кабинете Снейпа горели только зелёные лампы, а на полу светился сложный стабилизирующий контур. Снейп стоял у стола, читая древние записи, а Гермиона и Драко сидели напротив друг друга внутри круга. Воздух уже дрожал — Эхо чувствовало, понимало, что что-то меняется.       — Начинаем медленно, — тихо сказал Снейп. — Не пытайтесь давить систему, только направлять.       — Звучит обнадёживающе, — пробормотал Драко, поправляя манжеты.       Гермиона нервно выдохнула и почти сразу почувствовала его состояние — тревогу, раздражение, страх, глубокий, постоянный. Он почти никогда не показывал его внешне, но теперь она чувствовала. Всегда.       — Сконцентрируйтесь, — сказал Снейп.       Магия вспыхнула, контур под ногами загорелся серебром, и Гермиона мгновенно ощутила знакомое давление — замок, эмоции, потоки, шум чужой магии. Хогвартс словно дышал через неё. Боль прострелила запястье, и она резко втянула воздух. Почти сразу Драко сделал шаг вперёд:       — Дай мне часть потока.       — Малфой…       — Просто сделай это.       Снейп коротко кивнул:       — Попробуйте.       Гермиона медленно направила магию, и в тот же момент всё пошло не так. Эхо взбесилось — буквально. Воздух загудел, свечи вспыхнули белым, стены дрогнули. Драко резко согнулся, пытаясь перехватить поток, но магия не шла — словно сопротивлялась, словно отказывалась. Гермиона почувствовала это первой: ужасающее, неестественное ощущение. Эхо не хотело возвращаться к нему, оно держалось за неё, как паразит, нашедший идеального носителя.       — Нет… — выдохнула она.       И в следующую секунду кабинет тряхнуло. Свечи взорвались, где-то в коридорах Хогвартса одновременно захлопнулись двери, замок загудел низко, почти живо. Драко резко схватил Гермиону за руку, их магия столкнулась, и боль ударила сразу обоих. Но вместе с ней пришли эмоции: паника Гермионы, ярость Драко, и под ней — абсолютный, ледяной ужас. Не за себя. За неё.       — Отпустите поток! — резко сказал Снейп.       Но было поздно — Эхо уже реагировало. Гермиона задыхалась, след на руке раскалился так, что казалось — кожу сейчас разорвёт. Драко попытался забрать больше, но система буквально отбросила его. Он ударился о камень, но тут же снова поднялся.       — Хватит! — рявкнул Снейп.       Контур вспыхнул, и магия резко схлопнулась обратно. Тишина ударила почти болезненно. Гермиона пошатнулась, и Драко оказался рядом раньше, чем она успела упасть, — подхватил за локоть.       — Стоять можешь? — его голос был хриплым.       — Не ори на меня…       — Тогда не падай.       Но голос дрожал, совсем чуть-чуть, и Гермиона почувствовала это слишком ясно. Снейп тяжело опустился в кресло и впервые выглядел по-настоящему испуганным:       — Оно адаптировалось быстрее, чем я предполагал.       Драко медленно отпустил Гермиону:       — То есть?       Снейп посмотрел прямо на него:       — Система больше не считает вас основным носителем.       Тишина. Гермиона застыла, не веря услышанному:       — Что?       Снейп закрыл глаза на секунду:       — Мисс Грейнджер стала главным стабилизатором.       Мир словно качнулся. Гермиона почувствовала, как Драко рядом застыл — полностью, — и через Эхо её накрыло его эмоциями так резко, что стало тяжело дышать: вина, ярость, страх, такой сильный, что её саму затрясло. Он винил себя. Полностью.       — Нет, — хрипло сказал Драко.       Снейп молчал.       — Нет, — он резко отвернулся, проводя рукой по лицу.       И Гермиона вдруг поняла: он боится сильнее неё. Гораздо.       — Малфой…       — Не надо. — Голос был слишком резким, слишком живым. — Не говори, что всё нормально, Грейнджер, потому что это нихера не нормально.       Она замолчала, потому что впервые не могла спорить.       Следующие дни стали хуже и ближе. Эхо усилилось после ритуала, и теперь они чувствовали друг друга почти постоянно — не мысли, а состояния. Гермиона могла внезапно ощутить, как Драко злится на кого-то за завтраком. Драко среди урока ловил её усталость так резко, будто сам не спал двое суток. И чем сильнее становилась связь, тем тяжелее было притворяться, будто между ними ничего не происходит.       — Ты опять не ела, — сказал он однажды, проходя мимо неё в коридоре.       — Господи, Малфой, отстань.       — Это был не вопрос.       — А ты опять куришь.       — И?       — Ты отвратителен.       — А ты упрямая.       — Ненавижу тебя.       — Врёшь.       И оба мгновенно чувствовали: да, врёт.       Снейп всё чаще уходил в архивы, в Запретную секцию, возвращался раздражённый, уставший, иногда с новыми книгами, иногда ни с чем:       — Должен быть способ перераспределить связь. Или хотя бы снизить нагрузку.       — А если нет? — тихо спросила Гермиона.       Снейп не ответил, и именно это стало самым страшным ответом из всех возможных.       Позже, когда Северус ушёл за очередным фолиантом, они остались вдвоём в кабинете. Тихо потрескивал огонь, Гермиона сидела на полу среди записей, растирая виски, Драко курил у окна. Потом вдруг сказал:       — Ты выглядишь ужасно.       Она закатила глаза:       — Спасибо.       — Не за что.       Тишина. Он долго смотрел в окно, на падающий снег, потом тихо добавил:       — Я не хочу, чтобы это тебя сломало.       Гермиона замерла. Эхо дрогнуло между ними — честно, слишком честно. Она медленно подняла голову и впервые увидела, насколько он действительно напуган. Не за себя. За неё. Драко поймал её взгляд и мгновенно разозлился — на себя, на ситуацию, на неё:       — Даже не смотри так, Грейнджер.       — Как?       — Будто сейчас начнёшь меня жалеть.       Она неожиданно усмехнулась:       — Ты невозможен.       — Это взаимно.       Но сигарету он всё-таки затушил — молча, потому что она кашляла от дыма. И Гермиона почему-то почувствовала, как внутри стало теплее, что было абсолютно, совершенно, катастрофически неправильно.

*

      Собрание старост по организации Рождественского бала началось ровно через два дня после объявления Макгонагалл, и уже через пять минут Гермиона поняла: это будет катастрофа — не магическая, хуже, организационная. Маленький зал рядом с библиотекой был заставлен длинными столами, пергаментами, образцами тканей, старыми схемами украшений и чашками с давно остывшим чаем. За окнами медленно валил снег, и Хогвартс стремительно уходил в зиму.       Гермиона пришла первой, разумеется. На столе перед ней уже лежали расписание, список задач, предварительная смета, схема рассадки, три варианта украшения Большого Зала и список возможных проблем — потому что если уж устраивать школьный бал, то нормально. Она как раз перепроверяла количество свечей, когда дверь распахнулась.       — О, Мерлин, — Теодор Нотт остановился на пороге, посмотрел на стол и трагически закрыл глаза, прижимая руку к сердцу. — Грейнджер, ты решила организовать бал или захватить Министерство? Я просто пытаюсь понять масштаб катастрофы.       Она даже не подняла головы, продолжая делать пометки:       — Нотт, если ты сейчас скажешь, что «главное — атмосфера», я тебя задушу собственными гирляндами.       Он усмехнулся, плюхаясь на стул напротив и закидывая ногу на ногу:       — Видишь? Вот поэтому мне уже нравится с тобой работать. Ты сразу переходишь к угрозам.       — А мне нет.       — Врёшь, — он подпёр подбородок рукой и уставился на неё с откровенным любопытством.       Тео выглядел удивительно бодрым, учитывая, что ещё вчера вечером половина Слизерина пыталась научить Блейза танцевать на столе. Следом вошли остальные: староста Пуффендуя — вежливая, но уже явно нервная девочка по имени Мэри, которая сразу начала перебирать образцы тканей дрожащими пальцами; когтевранец — высокий, слишком серьёзный семикурсник, который принёс четыре книги об истории зимних магических церемоний и тут же принялся их раскладывать; и, разумеется, Джинни, которую Гермиона взяла как поддержку.       — Если это займёт больше двух часов, я кого-нибудь укушу, — объявила Джинни, садясь рядом с Гермионой и тут же придвигая к себе вазочку с печеньем.       — Ты говоришь это каждый раз, — заметила Гермиона.       — И каждый раз это правда.       Тео одобрительно кивнул, указывая на неё пальцем:       — Уизли, мы с тобой определённо сработаемся.       — Не разговаривай со мной так, будто мы друзья, Нотт, — отрезала Джинни, но без настоящей злости.       — Пока нет, — согласился он.       Гермиона устало прикрыла глаза. Уже начиналось.       Через десять минут они спорили, через двадцать — орали, через сорок — когтевранец предложил «исторически аутентичные ледяные арки», и Тео, откинувшись на спинку стула, поинтересовался, не хочет ли он заодно устроить массовое обморожение. Мэри пыталась всех успокоить, её голос дрожал, но она упорно продолжала. Джинни ела печенье и наслаждалась происходящим. А Гермиона стремительно теряла желание быть разумным человеком.       — Нет, мы не будем использовать зачарованный снег внутри Большого Зала! — она хлопнула ладонью по столу.       — Почему? — лениво спросил Тео. — Романтично же. Представь: пары танцуют, снежинки кружатся…       — Потому что половина школы поскользнётся и сломает себе шеи.       — Тогда естественный отбор наконец заработает, — он развёл руками с таким видом, будто предлагал гениальное решение.       — Нотт!       — Грейнджер!       — Ты предлагаешь идиотские идеи!       — А ты предлагаешь превратить бал в похороны Министерства Магии!       Джинни тихо шепнула Мэри, наклоняясь к ней:       — Не мешай. Это уже интересно.       Спор про алкоголь начался случайно и стал худшим решением вечера. Гермиона, сверяясь со списком, спокойно произнесла:       — Итак, очевидно, что алкоголь на балу запрещён.       Тео медленно поднял голову, очень медленно, и в его глазах зажёгся опасный огонёк:       — Прости. Что?       — Алкоголь запрещён.       — На Рождественском балу?       — Да.       — После войны?       — Именно после войны.       Он несколько секунд молча смотрел на неё, потом перевёл взгляд на остальных, словно ища поддержки:       — Она серьёзно?       — Абсолютно, — мрачно подтвердила Джинни, не отрываясь от печенья.       — Грейнджер, люди пережили апокалипсис. У них была битва в Большом Зале! — Тео драматично взмахнул руками.       — Это не аргумент.       — Это буквально главный аргумент! Ты что, хочешь, чтобы они ещё и на балу страдали?       — Алкоголь на школьном мероприятии — ужасная идея, особенно сейчас.       Тео откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди:       — Хорошо. Тогда предлагаю заменить огневиски на травяной чай и коллективное чтение правил безопасности. Будет весело.       — Ты невыносим.       — А ты убиваешь атмосферу.       — Нотт, если кто-то напьётся и устроит магический выброс…       — О, так это твоя настоящая проблема, — он подался вперёд, и выражение его лица мгновенно изменилось, став внимательнее.       Гермиона резко замолчала, потому что он попал — очень точно. Тео тоже это понял, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Тишина затянулась на несколько секунд, а потом он уже спокойнее сказал:       — Ладно. Тогда компромисс.       — Нет.       — Ты даже не знаешь какой.       — Он мне уже не нравится.       — Сливочное пиво, — он откинулся обратно. — Там почти нет алкоголя, никто не умрёт, все счастливы, и ты перестаёшь смотреть так, будто готовишься к концу света.       Джинни подняла руку:       — Я за Нотта.       — Предательница, — Гермиона повернулась к ней.       — Гермиона, если ты запретишь людям даже сливочное пиво, тебя возненавидит весь Хогвартс.       — Меня уже возненавидел весь Хогвартс, когда я ввела график подготовки к экзаменам на пятом курсе.       — Справедливо, — кивнул Тео.       Она смерила его взглядом и вдруг поняла: он специально её бесит — не со зла, а с интересом, с удовольствием, как будто ему правда нравится с ней спорить. И почему-то это было не так раздражающе, как должно было быть.       К концу второго часа они всё-таки распределили обязанности: когтевранец отвечал за музыку и зачарованные украшения, пуффендуйцы — за еду и оформление столов, Джинни — за организацию самого вечера, потому что «если кто-то начнёт драку, я хотя бы буду рядом». А потом Тео очень небрежно, словно речь шла о погоде, сказал:       — Ну, значит, мы с Грейнджер занимаемся декорациями и координацией.       Гермиона резко подняла голову:       — Мы что? — Поздравляю. Теперь мы коллеги, — он ухмыльнулся.       — Нет.       — Да.       — Почему именно с тобой?       — Потому что остальные боятся тебя, а я нет. К тому же, — он подмигнул, — нам будет весело.       — Это ненадолго.       — Видишь? Уже почти дружба.       После собрания они вышли в коридор одновременно. Хогвартс уже погрузился в поздний вечер, где-то далеко шумели лестницы, за окнами кружил снег. Тео засунул руки в карманы и замедлил шаг, подстраиваясь под неё.       — Ты правда всё это расписываешь заранее? — спросил он, кивая на её папку.       — Конечно.       — Ужас.       — Это называется «организация».       — Это называется «психологическая проблема», — он усмехнулся, но без злобы. — А ты всё делаешь хаотично?       — Разумеется. Именно поэтому жизнь интересна.       Гермиона фыркнула, и Тео неожиданно улыбнулся шире, будто поймал что-то важное:       — Ого. Ты умеешь смеяться рядом со слизеринцами. Какое историческое событие.       — Не привыкай.       — Поздно.       Они медленно шли по коридору, и впервые за долгое время Гермиона поймала себя на том, что разговаривает с кем-то из Слизерина просто нормально — без войны, без ненависти, без необходимости защищаться каждую секунду. Странное ощущение. Непривычное.       — Кстати, — вдруг сказал Тео, и его голос стал чуть тише, — Малфой выглядит так, будто ещё немного — и убьёт кого-нибудь.       Гермиона моментально напряглась, слишком быстро, и Тео это заметил, разумеется:       — О, интересно.       — Ничего интересного.       — Грейнджер, я буквально видел, как ты следила за ним весь матч. Ты не смотрела на игру. Ты смотрела на него.       — Нотт…       — И как он следил за тобой, — он остановился, и ей пришлось остановиться тоже. — Вы оба думаете, что никто ничего не замечает. А я замечаю. Я вообще наблюдательный.       У Гермионы неприятно сжалось внутри:       — Между нами ничего нет.       — Я не говорил, что есть.       — Тогда к чему этот разговор?       Тео пожал плечами и снова зашагал вперёд:       — Просто наблюдение. И, может быть, предупреждение. Вы становитесь слишком заметны.       И пошёл дальше по коридору, оставляя её стоять посреди каменного прохода с бешено колотящимся сердцем, потому что он был прав — они действительно стали слишком заметны.       Следующие несколько встреч они с Тео почти постоянно ругались, и, к огромному ужасу Гермионы, это оказалось весело. Он раздражал её постоянно: специально путал списки, оставлял язвительные комментарии на её схемах, однажды подписал её таблицу словами «Министерство бюрократии имени Гермионы Грейнджер». Она в ответ зачаровала его перо писать только розовыми чернилами, и Тео ходил с этим полдня, пока Блейз не начал ржать так сильно, что свалился с дивана в гостиной Слизерина.       И именно поэтому Гермиона не сразу поняла, что начала ждать этих встреч — даже после самых тяжёлых ночей у Снейпа, даже когда Эхо выматывало её так, что хотелось просто лечь на пол и не двигаться. Споры с Тео вдруг стали лёгкими, живыми, нормальными — как будто Хогвартс всё ещё умел быть школой.       — Ты выглядишь дерьмово, кстати, — сказал он однажды вечером, когда они сидели над схемами украшений в отдалении от других.       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста, — он покрутил перо в пальцах, а потом неожиданно добавил: — Ты вообще спишь?       Гермиона напряглась:       — Конечно.       — Врёшь хуже Малфоя, — он даже не посмотрел на неё.       — При чём здесь Малфой? — её голос прозвучал резче, чем она хотела.       Тео медленно улыбнулся, очень слизерински:       — А вот теперь мне действительно интересно.       — Нотт…       — Ладно, ладно. Живи пока, — он поднял руки в примирительном жесте. — Но знай, я всё вижу.       Взгляд у него остался внимательным, слишком внимательным, и Гермионе это совершенно не нравилось, потому что слизеринцы замечали больше, чем должны были. Особенно Тео. Особенно Блейз. И однажды это могло стать проблемой — очень большой проблемой.       Гермиона поняла, что с Теодором Ноттом очень легко разговаривать, примерно на четвёртой совместной встрече, и это раздражало — очень. Он был саркастичным, ленивым, невыносимым, постоянно ухмыляющимся слизеринцем, но при этом оказался хорошим собеседником. Не добрым, не милым — просто живым. С ним не нужно было выбирать слова так осторожно, как с Гарри, который и без того был на пределе; не нужно было делать вид, что всё нормально, как с Роном; не нужно было постоянно быть «Гермионой Грейнджер, которая знает ответы». Тео спорил с ней, перебивал, подкалывал, выводил из себя, но слушал. И это было неожиданно приятно, что, разумеется, делало ситуацию ещё хуже.       — Нет, если мы повесим гирлянды только под потолком, внизу будет темно, — сказала она однажды, склонившись над схемой.       — Тогда люди будут казаться красивее, — невозмутимо ответил Тео, развалившись на стуле.       — Это не аргумент.       — Очень даже аргумент. Ты недооцениваешь освещение.       — Нотт, это школьный бал, а не подпольный бордель.       — Пока Макгонагалл не слышит — всё возможно.       Она закатила глаза, а он лениво наблюдал за ней, сидя на полу у камина в пустом классе:       — Ты всегда такая напряжённая?       — Ты всегда такой раздражающий?       — Да, это мой главный талант, — он ухмыльнулся, а потом вдруг прищурился. — Кстати. У тебя есть парень?       Она моргнула:       — Что?       — Ну, Уизли не отходит от тебя последние шесть лет, поэтому я решил уточнить.       — Рон — мой друг.       — Ага.       — Это правда.       — Грейнджер, я не спрашивал, врёшь ли ты себе. Я спросил — есть ли у тебя парень.       Она уставилась на него:       — Почему тебя вообще это интересует?       — Любопытство.       — Очень слизеринское любопытство.       — Лучший вид любопытства.       Она покачала головой, пытаясь скрыть внезапное раздражение и непонятное смущение:       — Нет. У меня нет парня.       Тео кивнул так, будто подтвердил какую-то собственную теорию.       — А у тебя? — тут же резко спросила она.       — О, у меня ужасный вкус в женщинах.       — Это не ответ.       — Ладно, тогда нормальный вопрос. У вас на Гриффиндоре есть Матильда Харпер, да? — он кивнул куда-то в сторону окна. — Шестикурсница, светлые волосы. У неё есть парень?       Гермиона уставилась на него, а потом всё-таки не сдержала короткий смешок:       — Ты сейчас серьёзно пытаешься через меня выяснить личную жизнь девушки?       — Я стратегически собираю информацию.       — Это жалко.       — Это эффективно.       — Насколько я знаю — нет.       — Прекрасно.       — Ты собираешься пригласить её на бал?       Тео сделал вид, что глубоко оскорблён, прижав руку к сердцу:       — Грейнджер, я шокирован. Неужели ты думаешь, что я способен на такие очевидные вещи?       — Да.       — Абсолютно права, — он ухмыльнулся.       Гермиона снова невольно улыбнулась, и Тео довольно кивнул в ответ, как будто ему нравился сам факт, что рядом с ним она иногда переставала выглядеть человеком, который держит на плечах конец света.       Позже вечером, когда Гермиона уже ушла, Тео вернулся в слизеринскую гостиную — усталый, пропахший пергаментом и чужими нервами. В подземельях было шумно: кто-то играл в карты, кто-то спорил из-за квиддича, кто-то курил прямо у камина. Блейз лежал поперёк дивана с книгой, которую явно не читал. А Малфой сидел в кресле у окна, мрачно глядя в темноту за стеклом. Тео понял, что проблемы начнутся, ещё до того, как подошёл ближе, — Драко выглядел слишком тихим, а это всегда было плохим знаком.       — О, смотрите, Грейнджеров муж вернулся, — лениво протянул Блейз, не отрываясь от книги.       Тео усмехнулся:       — Завидуешь?       — Безумно. Я тоже хочу, чтобы на меня орали из-за украшений.       Малфой медленно поднял глаза:       — Ты опять был с Грейнджер?       Тео моргнул, потом очень медленно улыбнулся:       — А вот и началось.       — Нотт.       — Малфой.       — Ты проводишь с ней слишком много времени.       Блейз моментально отложил книгу, и его лицо озарилось предвкушением:       — О нет, только не это. Дайте мне попкорн.       Тео плюхнулся в соседнее кресло, закидывая ноги на подлокотник:       — Во-первых, мы готовим ваш идиотский бал. А во-вторых, что значит «слишком много»?       — Это значит, что ты постоянно рядом с ней, — Драко даже не пытался скрыть раздражение.       — И?       — И меня это заебало.       В гостиной на секунду стало тише, потому что даже для слизеринцев это прозвучало слишком прямо. Блейз медленно повернул голову к Драко:       — Ого.       — Заткнись, Забини.       — Нет, подожди, дай насладиться моментом, — он откровенно наслаждался.       Тео уже откровенно веселился:       — Малфой, ты сейчас звучишь как ревнивый муж. Я серьёзно. Ещё немного — и ты начнёшь метить территорию.       — Ещё слово — и я тебя с лестницы спущу, — Драко подался вперёд.       — Смотри-ка, он даже не отрицает, — заметил Блейз.       — Вы оба совсем ебанулись?       — Нет, это ты ебанулся, — спокойно сказал Блейз, всё ещё ухмыляясь. — Потому что нормальные люди не смотрят на девушку так, будто готовы убить любого, кто рядом с ней стоит.       — Я на неё вообще не смотрю.       Тео и Блейз переглянулись очень       выразительно.       — Блять, — выдохнул Тео. — Он ещё и слепой.       — Или просто идиот, — добавил Блейз.       — Да пошли вы оба нахрен, — Драко отвернулся, пытаясь закурить, но пальцы раздражённо дрогнули, потому что они были правы, и это бесило сильнее всего.       — Серьёзно, Малфой, — уже спокойнее сказал Тео, закинув ноги на стол. — Что с тобой вообще происходит?       — Ничего.       — Пиздёж.       — Следующий.       Блейз усмехнулся, потягиваясь:       — Ты начал смотреть на Грейнджер так, будто она последняя сигарета в Британии. И беситься каждый раз, когда рядом с ней кто-то есть.       — Это неправда.       — А Уизли? — невинно спросил Тео.       Драко замолчал — всего на секунду, но этого хватило. Тео тихо присвистнул:       — О-о-о.       — Не начинай.       — Нет, подожди, мне интересно. Тебя реально бесит Уизли?       — Он меня всегда бесил.       — Нет, раньше он тебя бесил как гриффиндорец. А сейчас — как мужик, который слишком близко стоит к Грейнджер.       Драко резко выдохнул дым. Внутри вдруг неприятно, совершенно по-идиотски, всплыло: Рон касается её плеча слишком свободно, слишком привычно, наклоняется к ней слишком близко, смеётся, и она смеётся в ответ. И Драко это бесит — не как Малфоя, не как слизеринца, а как… Он резко оборвал мысль. Нет. Это всё Эхо, связь, магия. Только поэтому. Только потому, что система тянется к ней, только потому, что рядом с ней тише. Только поэтому он замечает, как она поправляет волосы, когда думает, как хмурится, читая, как начинает кусать губу, если злится. Только поэтому. Да?       — Блять, — тихо сказал Блейз, глядя на него уже без смеха. — Ты реально влип.       — Не неси хуйню.       — Я тебя с первого курса знаю, Малфой. Ты сейчас выглядишь так, будто тебя собственные чувства оскорбляют. Как будто ты сам в шоке от того, что способен на такое.       Тео заржал:       — Это самое точное описание Драко Малфоя, которое я слышал. Можно выбить на надгробии.       Драко медленно прикрыл глаза, потому что внутри стало слишком шумно — не из-за Эха, а хуже, из-за самого себя. И где-то глубоко, совсем глубоко, впервые появилась мысль, от которой хотелось либо снова закурить, либо разбить что-нибудь о стену. Может быть, дело уже действительно не только в связи. Может быть, ему просто интересна Гермиона. Гермиона, блять, Грейнджер.

*

      Гостиная Гриффиндора гудела — не так, как Слизеринскаы после победы в квиддиче, громко, хаотично, почти агрессивно, а по-другому: тепло, уютно, по-зимнему. За окнами медленно валил снег, камин трещал так, будто пытался перекричать сразу несколько разговоров, а воздух пах пергаментом, сливочным пивом, корицей и мокрыми шарфами. Хогвартс постепенно переодевался в Рождество — даже после войны, даже после всего, — и, может быть, именно поэтому студенты цеплялись за подготовку к балу с таким отчаянием, будто от украшений и музыки действительно могло стать легче.       Гермиона сидела прямо на полу возле низкого столика, заваленного списками, ленточками, схемами рассадки и уже четвёртой кружкой чая, который давно остыл. Джинни лежала на диване вниз головой, болтая ногой в воздухе и лениво перебрасывая из руки в руку маленький золотой снитч.       — Нет, я тебе говорю, если Лаванда ещё раз предложит золотые ленты — я кого-нибудь прокляну, — заявила она, не открывая глаз.       — Она хочет «атмосферу зимней сказки», — устало пробормотала Гермиона.       — Она хочет ослепить людей. Это не сказка, это покушение.       — Тоже вариант.       Джинни фыркнула и повернула голову:       — А Нотт? Он всё ещё спорит с тобой по каждому поводу?       — Да, — Гермиона помедлила совсем чуть-чуть. — И это раздражает.       Джинни подозрительно прищурилась:       — Только раздражает?       — Джинни.       — Что?       — Не начинай.       — Я ничего не начала, — она перевернулась на живот и опёрлась на локти, глядя на Гермиону сверху вниз. — Просто ты впервые за долгое время разговариваешь с кем-то не как староста, не как лучшая ученица и не как человек, который спасал мир.       Гермиона отвела взгляд, потому что в этом было слишком много правды, и правда заключалась в том, что с чужими разговаривать было в разы легче, чем со своими.       По всей гостиной шли похожие разговоры — бал стал новой одержимостью школы. После месяцев тревоги, кошмаров, судов и разговоров о погибших всем вдруг отчаянно захотелось думать о чём-то нормальном, даже если это «нормально» было хрупким, как лёд. Симус спорил с Дином о мантиях, размахивая вешалкой так, будто это была дуэльная палочка:       — Я не надену зелёное! Это цвет Слизерина!       — Это тёмно-изумрудный, — терпеливо объяснял Дин.       — Это цвет врагов!       — Это цвет денег и роскоши, Симус.       — Ты выглядишь как богатая штора!       Невилл пытался объяснить Лаванде, почему украшать Большой зал живыми зачарованными ветками — плохая идея:       — Они реагируют на магию! Кто-то чихнёт — и ветка его задушит!       — Это и красиво!       — В прошлый раз одна попыталась задушить Кормака.       — Ну, может, она была права, — подала голос Джинни с дивана.       Рон сидел у камина, развалившись в кресле, и выглядел так, будто тема бала причиняла ему почти физическую боль:       — Почему это вообще так сложно? Почему нельзя просто прийти в мантии и всё?       — Потому что девушки почему-то любят, когда вы делаете хоть что-то нормально, — невозмутимо сказала Джинни.       — Это шантаж.       — Это базовые социальные навыки, Рон.       Гарри, сидящий рядом, устало усмехнулся в кружку. Он выглядел лучше, чем в день возвращения, но только если не смотреть слишком внимательно — тогда становилось видно: синяки под глазами, хроническую усталость, слишком резкие движения человека, который давно не чувствовал себя в безопасности. Даже здесь. Даже дома. Каждые несколько минут кто-то подходил к нему с вопросами, просьбами, историями, благодарностями, будто весь Хогвартс пытался убедиться, что Гарри Поттер действительно вернулся. И Джинни постепенно начинала звереть.       — Нет, он не хочет обсуждать заседания Визенгамота! — она встала перед очередным третьекурсником, скрестив руки.       — Джин… — попытался вмешаться Гарри.       — Нет, Гарри! Ты всё ещё спишь по четыре часа, это НЕ нормально!       — Я правда…       — И если ещё хоть один человек спросит тебя, как там пожиратели на судах, я начну кусаться, — она обвела гостиную грозным взглядом.       Рон заржал:       — Я бы посмотрел.       — Ты первый кандидат.       — За что?!       — За существование.       Гермиона улыбнулась автоматически, по привычке, но внутри неприятно кольнуло, потому что она смотрела на Гарри и чувствовала себя ужасно. Он был здесь — живой, уставший, но настоящий, её лучший друг, человек, которому она всегда рассказывала всё, всегда, даже самое страшное, даже то, чего сама боялась. А теперь существовало нечто, о чём она молчала уже неделями, и это начинало разъедать её изнутри.       — Гермиона? — Гарри смотрел на неё чуть нахмурившись, и она вздрогнула.       — Что?       — Ты сегодня какая-то тихая.       — Просто устала, — это прозвучало слишком быстро, слишком автоматически, и она поняла это сразу.       Гарри медленно кивнул, но взгляд не отвёл. Он начал замечать — не всё, не правду, но что-то. И это было опасно.       Позже, когда разговоры в гостиной снова распались на десятки отдельных шумных диалогов, Гарри сел рядом с Роном тише обычного и, понизив голос, спросил:       — Слушай, тебе не кажется, что с Гермионой что-то не так?       Рон моргнул:       — Она просто устала. Она всегда уставшая.       — Нет, я серьёзно.       — Гарри, она выглядит уставшей с первого курса. Она Гермиона.       — Я не про это, — Гарри нахмурился, глядя через комнату на Гермиону, которая что-то объясняла про списки украшений, но при этом словно находилась где-то очень далеко, будто часть её вообще отсутствовала здесь. — Она постоянно куда-то уходит. Почти каждую ночь.       — Старостские дела.       — И Снейп.       — А что Снейп?       — Он же дёргает её и Малфоя. Ты не замечал?       Рон сразу скривился:       — Малфой вообще ведёт себя как псих.       — Вот именно.       — Это не новость, Гарри.       — Нет, я серьёзно, — Гарри понизил голос ещё сильнее. — Ты заметил, что он стал другим?       — Если под «другим» ты имеешь в виду «ещё более ебанутым» — то да, — Рон пожал плечами.       Но Гарри не улыбнулся, и Рон постепенно перестал шутить, потому что Поттер выглядел слишком напряжённым, слишком внимательным:       — Я не знаю. Просто ощущение странное. Как будто в школе снова что-то происходит.       Рон резко посмотрел на него, и на секунду в воздухе мелькнуло то самое старое чувство, которое они оба слишком хорошо знали, — ощущение, что беда уже рядом, просто пока ещё без имени.       А через всю гостиную Гермиона в этот момент чувствовала, как внутри медленно нарастает паника, потому что Гарри начинал замечать — не связь, не Эхо, не их со Снейпом ночные попытки удержать Хогвартс от срыва, но изменения. Её ложь. Её усталость. Её исчезновения. А Гарри смотрел на неё с беспокойством, с доверием — тем самым, которое она всегда считала нерушимым, — и ей хотелось провалиться сквозь землю.       — Ты опять ушла в себя, — тихо сказала Джинни, садясь рядом.       Гермиона вздрогнула:       — Прости.       Джинни внимательно посмотрела на неё, слишком внимательно:       — Всё нормально?       И вот тут Гермиона вновь почти сказала правду — почти, — уже открыла рот, уже почувствовала, как слова поднимаются к горлу: «Мне страшно, в школе происходит что-то неправильное, я больше не понимаю собственные эмоции, я связана магией с Драко Малфоем, замок реагирует на нас, мы не справляемся». Но вместо этого она только выдавила:       — Просто много всего навалилось.       И снова соврала. Джинни медленно кивнула, но не выглядела убеждённой.       Поздно вечером, когда большинство уже обсуждало, кто с кем пойдёт на бал, Гарри снова поймал взгляд Гермионы, и внутри неприятно сжалось, потому что он слишком хорошо её знал. Она что-то скрывала — определённо, — но он пока не понимал, что именно, и даже представить не мог, насколько глубоко всё зашло. Что дело уже не только в странностях Хогвартса, не только в Малфое, не только в Снейпе, а в том, что между Гермионой и чем-то тёмным, древним и почти живым уже начала формироваться связь, которую невозможно было разорвать. И самое страшное: часть этой связи она больше не хотела разрывать сама.