Часть 12. Цвет его факультета

      Гермиона проснулась не от будильника и не от света — её выдернул из сна шум голосов, доносившийся откуда-то снизу, из общей гостиной, где девчонки, кажется, не спали уже минут двадцать, а Хогвартс, судя по всему, официально сошёл с ума из-за Рождественского бала. Она несколько секунд просто лежала, глядя в полог кровати в своей комнате старосты, пытаясь понять, почему проснулась настолько разбитой, будто вообще не спала, — голова не просто болела, она гудела, словно где-то под кожей медленно проворачивали раскалённую иглу, а след на руке горел, уже почти привычно.       И тут внутри что-то дёрнулось — резко, раздражение, сонливость, тяжёлый запах дыма, чужой смех, хриплый голос Забини, доносившийся словно сквозь толщу воды. Гермиона резко села, и сердце зашлось коротким болезненным ударом, потому что это были не её мысли, не её ощущения, — это был он, Драко, где-то далеко в подземельях, и связь стала слишком сильной. Раньше Эхо реагировало на прикосновения, эмоции, всплески магии, а теперь она чувствовала его, слышала им, даже когда они были в разных концах замка, и это уже выходило за пределы любой нормы. Она замерла, пытаясь отдышаться, прижимая ладонь к груди, и в голове билась только одна мысль — как далеко это может зайти.       Джинни, которая, видимо, зашла к ней перед завтраком, сидела на соседней кровати, заворачиваясь в одеяло. Она сощурилась, разглядывая Гермиону так, словно пыталась прочесть мелкий шрифт на упаковке зелья, а потом отставила кружку с чаем в сторону — слишком аккуратно для человека, который только что хотел шутить.       — Знаешь, когда ты говоришь «просто голова болит», я уже начинаю считать, сколько ты не спала. Сейчас выходит, что неделю.       — Джинни… — Гермиона потёрла лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки чужого присутствия.       — Я серьёзно. У тебя лицо человека, который пытается нести что-то тяжёлое уже очень долго.       Гермиона сжала пальцы на кружке, которую машинально взяла с тумбочки, и ничего не ответила — потому что, в сущности, так и было.       Через полчаса гостиная Гриффиндора уже напоминала рынок, или психиатрическое отделение, или и то и другое одновременно. Везде были ткани, списки, шарфы, обрывки разговоров, чей-то смех, чьи-то истерики, и бал захватил Хогвартс полностью, потому что после войны люди отчаянно хотели думать о чём-то нормальном — о платьях, о музыке, о том, кто с кем пойдёт, о поцелуях, а не о судах, кошмарах и фамилиях погибших на памятниках. Рон развалился в кресле возле камина с видом человека, которого лично предали.       — Почему бал вообще требует столько страданий? — он драматично закатил глаза. — Я серьёзно, это просто вечеринка, а ощущение, будто мы снова готовимся к битве.       Джинни, сидящая на подлокотнике, не поднимая головы от каталога мантий, ответила:       — Потому что люди хотят выглядеть красиво.       — Это переоценено.       Гарри фыркнул в кружку, и пар от чая затуманил его очки:       — Ты вчера пятнадцать минут укладывал волосы.       Рон мгновенно выпрямился, чуть не опрокинув чашку:       — Это была битва!       — Это был ужас, — поправила Джинни, перелистывая страницу.       — Это было искусство!       — Это было похоже на взрыв в курятнике, — добавила она почти ласково.       Невилл засмеялся, Симус подавился тостом, и Гермиона даже попыталась улыбнуться, но в этот момент внутри снова что-то дрогнуло — чужая эмоция, лёгкое раздражение, потом резкий всплеск боли, — и она вздрогнула так сильно, что пролила чай себе на руку.       — Ай!       — Мерлин, Гермиона, — Гарри тут же подался вперёд, и его лицо отразило искреннее беспокойство. — Всё нормально?       — Да, да, всё хорошо, — она слишком быстро вытерла рукав, слишком нервно, и Гарри нахмурился, на секунду, совсем коротко. Он начинал замечать — не правду, но изменения.       Гарри вообще выглядел уставшим от внимания. С момента возвращения в Хогвартс его буквально разрывали на части — каждый хотел поговорить, спросить, пожать руку, узнать новости, услышать про Министерство, постоянно, двадцать четыре часа в сутки. Даже сейчас возле лестницы уже толпились второкурсники, ожидая, пока он спустится. И Джинни постепенно зверела.       Рон ткнул Гарри локтем, и на его лице появилась кривая усмешка:       — Она скоро начнёт охранять тебя с битой.       — Уже начала, — мрачно сказал Гарри.       — И правильно делаю, — отрезала Джинни.       Гермиона смотрела на них и чувствовала странную пустоту, потому что это было знакомо, нормально, по-гриффиндорски, и одновременно — очень далеко от неё. Она сидела рядом с лучшими друзьями, слушала их смех, но часть её сознания всё равно ощущала сонное раздражение Малфоя, чужую тяжесть в голове, глухой гул подземелий, и от этого хотелось закричать.       В этот же момент в слизеринских спальнях царил почти трупный полумрак, снова, третий раз за неделю. Кто-то храпел, кто-то стонал, кто-то, кажется, молился, а Тео Нотт лежал поперёк дивана, прижимая подушку к лицу.       — Если я умру — сожгите мои конспекты, — его голос звучал глухо, как из могилы.       Блейз, сидящий у окна с сигаретой, лениво ответил, выпуская дым в приоткрытую створку:       — Мы продадим их первокурсникам. Заработаем состояние.       — Сволочи.       — Предприимчивые сволочи.       Драко лежал на кровати, глядя в потолок, и внутри было тихо — подозрительно тихо. После недель шума, боли, магических всплесков, чужих эмоций тишина ощущалась почти наркотиком, и он слишком хорошо понимал, почему она появилась. Грейнджер. Вчера ночью она была рядом, и Эхо успокоилось — нет, не Эхо, он сам успокоился, и от этой мысли становилось не по себе. Он начал различать её эмоции среди своих быстрее, чем собственные: резкость её раздражения, усталость, волнение, тихий восторг от найденной книги — всё это приходило к нему раньше, чем он успевал осознать собственное настроение, и это пугало его к чёрту.       — Малфой, ты живой? — голос Блейза прорвался сквозь дым и полумрак.       Драко моргнул, возвращаясь в реальность:       — К сожалению.       — Отлично. Тогда скажи Тео, что он вчера пытался поцеловать рыцарские доспехи.       — Я ИСКАЛ РАВНОВЕСИЕ, — донеслось из подушки, и Тео даже не попытался поднять голову.       — Ты называл шлем «дорогой».       — Это была сложная ночь. Очень сложная.       Драко закрыл глаза и вдруг почувствовал — лёгкую головную боль, запах чая, раздражение. Гермиона проснулась. Он резко сел, и Блейз тут же заметил, конечно заметил, потому что Забини вообще замечал слишком много.       — Ты сейчас выглядел так, будто услышал голос Мерлина, — заметил он, отставляя чашку.       — Отвали.       — Это было до или после того, как ты начал смотреть в потолок с лицом трагического героя?       Тео убрал подушку, и его лицо озарилось предвкушением:       — О.       — Даже не начинай, — холодно сказал Драко.       — А я ничего не сказал.       — Но подумал.       — Очень громко подумал, — добавил Блейз, и в его голосе звучало откровенное удовольствие.       Драко потёр лицо ладонями, потому что хуже всего было то, что они были недалеки от правды.       Большой зал к завтраку уже гудел так, будто там собирались не ученики, а толпа перед чемпионатом мира. Бал обсуждали все, абсолютно: гриффиндорцы спорили о музыке, когтевранцы — о декорациях, пуффендуйцы — о десертах, а слизеринцы — о том, кто с кем уйдёт после бала. Гермиона села рядом с Джинни и, даже не притронувшись к тосту, пробормотала:       — Отвратительно.       — Это называется «социализация», — ответила та.       И в этот момент Гермиона снова почувствовала его — Малфоя: усталость, лёгкое раздражение, никотин и что-то ещё, спокойствие, очень тихое, очень хрупкое. Он вошёл в Большой зал вместе с Тео и Блейзом, и она подняла взгляд раньше, чем успела себя остановить. Драко выглядел лучше — не здоровым, не счастливым, но спокойнее, светлее, будто впервые за долгое время смог нормально поспать, — и её сердце зашлось коротким болезненным ударом. Это не она, это Эхо, это просто связь, просто магия, но внутренний голос уже звучал не очень убедительно.       Тео плюхнулся на скамью напротив и ухмыльнулся, заметив её взгляд:       — Грейнджер, если будешь так пялиться — люди начнут говорить. А ты, кажется, не любишь сплетен.       Она чуть не подавилась чаем:       — Нотт, я тебя отравлю.       — Как староста — или как женщина? — он подпёр подбородок рукой с явным интересом.       — Как человек, которому ты мешаешь есть.       — Вот это уже похоже на любовь, — пробормотал Блейз, не отрываясь от тоста.       — Завалите ебала, — устало сказал Драко, наливая себе кофе.       Гермиона почувствовала раздражение — не своё, его, — и тут же вину, потому что он опять плохо спал, потому что она опять это чувствовала, потому что связь становилась глубже с каждым днём, и никто из них уже не понимал, как это остановить.       Уроки проходили почти нормально, почти. Хогвартс действительно пытался снова стать школой: коридоры шумели, кто-то бегал с конспектами, кто-то обсуждал бал прямо посреди лестниц, даже портреты выглядели оживлённее. Но Эхо всё равно чувствовалось — в дрожащем воздухе, в слишком ярком свете факелов, в том, как лестницы иногда ошибались этажами, хотя значительно реже, и в том, как замок словно прислушивался к эмоциям студентов. Особенно сейчас, когда весь Хогвартс жил ожиданием, и Гермиона ощущала это почти физически, как огромный гул под кожей, как нервную магию, натянутую между сотнями людей.       На трансфигурации Тео снова спорил с ней, и его голос перекрывал даже объяснения Макгонагалл:       — Это ужасная идея, Грейнджер! Ты хочешь, чтобы половина зала выглядела как склеп?       — Это базовая теория, Нотт. Белые скатерти — классика.       — Теория и практика — разные вещи.       — Ты буквально пытаешься спорить с обычаями.       — Значит, обычаи устарели.       Макгонагалл устало закрыла глаза, и её очки блеснули в свете ламп:       — Мистер Нотт...       — Я просто развиваю научную дискуссию.       — Вы развиваете у меня мигрень.       Гермиона невольно фыркнула и в этот момент почувствовала — чужое внимание, Малфой, с другого конца класса. Он смотрел на неё несколько секунд дольше, чем нужно, а потом резко отвёл взгляд, будто разозлился сам на себя, и внутри неё снова что-то дрогнуло, как струна под неосторожным пальцем.       Драко понял, что злится, примерно на середине завтрака — не раздражается, не устал, а именно злится, глухо, тяжело, неприятно. Это чувство медленно собиралось где-то под рёбрами, пока Тео Нотт, развалившись напротив Грейнджер, совершенно спокойно с ней разговаривал — спокойно, вот что бесило больше всего. Не язвил по-настоящему, не пытался задеть, не смотрел как на врага, а просто общался, с Гермионой Грейнджер, как будто это нормально, как будто мир окончательно сошёл с ума.       — Нотт, я тебя отравлю, — бросила она, но без настоящей злости.       — Это уже второй раз за утро, Грейнджер. Я начинаю чувствовать себя особенным.       Она закатила глаза и — Мерлин его подери — улыбнулась, совсем чуть-чуть, но Тео это заметил. Нотт вообще слишком много замечал, когда не надо:       — О, вот это уже прогресс. Ещё недели две — и ты сама начнёшь смеяться над моими шутками.       — Не переоценивай себя.       — Поздно. Я великолепен.       Блейз фыркнул в чашку, а Драко захотелось дать Нотту по лицу, причём резко, очень резко. Он сидел, медленно помешивая кофе, и чувствовал, как внутри начинает копиться знакомое раздражение — неправильное, слишком личное. Когда, блять, его друзья вообще начали разговаривать с Грейнджер? Нет, серьёзно, в какой момент это стало происходить настолько естественно? Тео спорил с ней на уроках так, будто они делали это годами, Блейз уже не смотрел на неё как на ходячую угрозу Слизерину, даже Пэнси перестала выплёвывать яд каждый раз, когда Гермиона проходила мимо. И это выводило его из себя, потому что должно было быть иначе — они должны были ненавидеть друг друга, игнорировать, держать дистанцию. Так было проще, так было правильно.       Но теперь Грейнджер сидела через два стола от него, спорила с Тео о каком-то идиотском оформлении бала и выглядела живой — не той вымотанной тенью, которую он видел ночами у Снейпа, не девочкой, которая дрожащими руками держала стабилизирующие контуры, пока Эхо жрало её магию, а просто Гермионой, с растрёпанными волосами, раздражённым взглядом, чашкой чая в руках. И почему-то именно это било сильнее всего, потому что Драко слишком привык видеть её уставшей, слишком привык к полумраку подземелий, запаху зелий, бледной коже, следу на запястье, а сейчас она смеялась над какой-то тупой шуткой Нотта, и внутри у него что-то неприятно скрутилось.       Он резко отвёл взгляд, но поздно — Блейз уже смотрел на него поверх кружки, с интересом, слишком понимающим интересом.       — Даже не начинай, — тихо сказал Драко.       — Я ничего не сказал.       — Но собираешься.       Блейз медленно ухмыльнулся, и в его глазах заплясали бесенята:       — Ты выглядишь так, будто Тео только что увёл у тебя девушку.       Драко чуть не подавился:       — Ты охуел?       — А, значит, я попал.       — Забини...       — Малфой, ты сейчас буквально сверлишь его взглядом.       — Я смотрю в стену.       — Грейнджер, оказывается, теперь называется стеной?       Драко почувствовал, как раздражение резко вспыхнуло сильнее, и Эхо тут же дёрнулось в ответ — где-то напротив Гермиона едва заметно нахмурилась, почувствовала, чёрт. Он сжал пальцы на чашке, потому что это уже становилось опасно — не сама связь, не магия, а то, как легко она начала считывать его состояние и как легко он — её.       Тео в этот момент продолжал что-то рассказывать, не замечая напряжения:       — Нет, серьёзно, Грейнджер, если Макгонагалл опять повесит серебряные гирлянды — я уйду с бала через окно.       — Это называется «рождественская атмосфера».       — Это называется «визуальное насилие».       — У тебя ужасный вкус.       — У меня изысканный вкус.       — Ты вчера пытался украсить гостиную слизеринским флагом размером с дракона.       — И это было красиво! Ты просто не видела.       Гермиона снова фыркнула, снова, и Драко понял, что его это бесит уже совершенно иррационально, потому что Тео не делал ничего особенного — просто был собой, шумным, саркастичным, живым, — и Грейнджер, похоже, это нравилось. От этой мысли внутри стало ещё хуже, и он резко поднялся из-за стола.       — Куда ты? — лениво спросил Блейз.       — Подальше от вас.       — Как трагично.       Драко уже собирался уйти, когда услышал за спиной голос Тео:       — Кстати, Грейнджер, если ты всё-таки решишь меня отравить — сделай это до трансфигурации. Я не переживу ещё один спор с Макгонагалл.       — Мечтай.       — Уже.       Снова смех, и Драко вдруг понял, что хочет, чтобы она так смеялась рядом с ним — не через Эхо, не в подземельях, не во время очередного магического пиздеца, а просто так. И вот от этой мысли ему стало по-настоящему пиздец, потому что это уже нельзя было свалить на связь, на магию, на Эхо. Это был он, только он, и это было катастрофой.       Гермиона сидела рядом с Джинни, механически размешивая чай, и пыталась не обращать внимания на постоянный фоновый шум внутри собственной головы — чужие эмоции, чужая усталость, Малфой. Это уже не просто пугало, это начинало ломать что-то внутри неё.       — Если этот бал окажется таким же ужасным, как Святочный, я уйду жить в Запретный лес, — мрачно заявил Рон, намазывая тост вареньем с таким видом, будто воевал с ним лично.       — Не драматизируй, — отозвалась Джинни.       — Я до сих пор помню свои парадные мантии.       — Мы все помним твои парадные мантии, — сухо сказал Гарри.       Невилл фыркнул, Симус заржал в кружку, а Рон ткнул Гарри локтем:       — Ты вообще молчи. Тебя нарядили как старого занавеса.       — Зато я не выглядел как тётушка Мюриэль.       — Это был один раз!       — Это был исторический момент.       Даже Гермиона улыбнулась, совсем чуть-чуть, но в ту же секунду внутри резко вспыхнуло чужое раздражение — Малфой, где-то у слизеринского стола. Она невольно подняла взгляд и почти сразу увидела его: он стоял возле выхода из Большого зала, уже собираясь уходить, с полупустой чашкой кофе в руке, и выглядел так, будто ненавидел весь окружающий мир. Впрочем, для Малфоя это было почти обычным выражением лица. Тео что-то говорил ему, Блейз смеялся, Пэнси лениво листала какой-то журнал, но Драко явно слушал вполуха, он выглядел напряжённым, слишком злым, словно внутри него постоянно натягивалась невидимая струна.       И Гермиона опять почувствовала это раньше, чем успела осознать: раздражение, усталость, что-то тёмное, тяжёлое, почти ревнивое. Она резко отвела взгляд. Нет. Нет. Это уже слишком.       В этот момент профессор Макгонагалл поднялась со своего места, и Большой зал постепенно начал затихать — не сразу, сначала только ближайшие столы, потом остальные, пока наконец по залу не прокатилась привычная волна тишины. Макгонагалл оглядела учеников поверх очков, и её взгляд, усталый, но почти мягкий, скользнул по лицам. За последние месяцы она тоже изменилась, постарела будто сразу на десять лет, но сегодня в её голосе впервые за долгое время звучало что-то похожее на нормальную школьную строгость.       — Поскольку Рождественский бал состоится уже через неделю, администрация школы приняла решение разрешить внеплановое посещение Хогсмида в эту субботу для подготовки к мероприятию.       Секунда тишины, а потом Большой зал буквально взорвался — свист, крики, аплодисменты. Кто-то заорал: «НАКОНЕЦ-ТО!» Пуффендуйцы начали хлопать по столам, Гриффиндор взревел так, будто выиграл чемпионат мира по квиддичу, даже когтевранцы оживились, а слизеринцы обменялись довольными ухмылками.       — Вот теперь жить можно, — пробормотал Блейз.       — Я уже чувствую запах огневиски, — мечтательно сказал Тео.       Пэнси резко повернулась к нему, и её глаза сузились:       — Даже не думай.       — Почему?       — Потому что в прошлый раз ты пытался станцевать с камином.       — И он был очень холоден ко мне эмоционально, — Тео откинулся на спинку скамьи и трагически вздохнул. — Я же сказал, что планирую пережить минимум три сердечных приступа окружающих.       — Мы планируем пережить тебя, — отозвался Блейз.       У дверей Большого зала Драко резко остановился, развернулся вполоборота, услышав последние слова Макгонагалл о бале. Хогсмид, толпы, магазины, эмоции — тысячи эмоций. Эхо внутри него дёрнулось мгновенно, нехорошо, слишком резко, и он почувствовал это физически: как магия под кожей натянулась, словно предупреждая об опасности. Слишком много людей, слишком много шума, и одновременно — что-то ещё, тонкая волна чужого напряжения. Гермиона. Он поднял взгляд, и через весь шумный Большой зал их глаза встретились — всего на секунду. Эхо рвануло сразу, резко, больно, и Гермиона вздрогнула так, будто её ударили током. Драко сжал пальцы на чашке, воздух в зале внезапно сделался вязким, словно перед грозой, свечи под потолком дрогнули, некоторые вспыхнули ярче обычного, за окнами резко ударил ветер, и Хогвартс отозвался.       Гермиона почувствовала это мгновенно — замок словно зазвенел изнутри, магия потекла по стенам, по камню, по лестницам быстрее, нервнее, живее. Эхо питалось происходящим: толпой, ожиданием, счастьем, тревогой, желаниями сотен людей сразу, и теперь система буквально захлёбывалась этой энергией.       — Ты это почувствовал? — тихо спросил Блейз.       Драко не ответил, потому что в этот момент Гермиона резко отвела взгляд, словно испугалась сама себя, а Эхо всё ещё продолжало вибрировать между ними, слишком сильно, слишком открыто. Их связь становилась заметнее, опаснее, живее.       По Большому залу уже летели обрывки разговоров, когда ученики пришли в себя. «Мы идём в «Твилфитт и Таттинг», «Нет, сначала в «Сладкое королевство», «Если ты купишь зелёную мантию, я тебя убью», «А если серебряную?», «Тогда дважды». Рон уже спорил с Джинни о том, что нормальный человек не может тратить шесть часов на выбор одежды.       — Ты просто не понимаешь концепцию красоты, — сказала Джинни, закатывая глаза.       — Я понимаю концепцию выживания.       Гарри тихо смеялся рядом, но Гермиона почти не слышала их, потому что внутри всё ещё пульсировало чужое присутствие. Малфой стоял у выхода, смотрел прямо на неё, и в серых глазах вновь мелькнуло что-то, похожее на тревогу, — не за себя, за неё, снова за неё, о себе он в принципе больше не думал. И от этого стало ещё хуже, потому что она поняла: он тоже почувствовал, как сильно Эхо отреагировало на весь этот чёртов бал.       К обеду Хогвартс окончательно сошёл с ума из-за бала, и это чувствовалось буквально везде — в коридорах, в разговорах, в том, как девчонки внезапно начинали шептаться при виде старшекурсников, как младшие носились с каталогами тканей, как кто-то уже пытался заказать живую музыку, как пуффендуйцы спорили о цветах лент так, будто от этого зависело будущее магического мира. Замок жил ожиданием, и Эхо жрало это жадно. Гермиона ощущала его почти как температуру воздуха — иногда теплее, иногда тяжелее, иногда так, будто в виски медленно вдавливали раскалённые пальцы. Она шла на Зелья вместе с Роном и Гарри, слушая вполуха их спор о квиддиче, о котором писал «Пророк».       — Я всё ещё говорю, что судья был слепой, — Рон рубанул рукой воздух.       — Рон, он пропустил три квоффла подряд.       — Потому что забойщик орал ему в ухо!       — Потому что он играл как идиот.       — Спасибо за поддержку, — Рон скрестил руки на груди.       — Всегда пожалуйста.       Гермиона даже не вмешивалась — слова проходили мимо, потому что где-то далеко, на несколько этажей ниже, она чувствовала раздражение, сонливость, привычную никотиновую горечь и тупую злость, которая уже начинала быть ей знакомой. И, если честно, она к этому привыкла. Малфой. Она ненавидела, что теперь могла различать его настроение лучше, чем собственное.       Кабинет Зелий встретил их привычным холодом: каменные стены отсырели от декабрьской погоды, под потолком лениво клубился пар, медные котлы поблёскивали в зелёном свете ламп, пахло сушёными травами, дымом, металлом и чем-то едким, от чего першило в горле. Снейп стоял у доски, листая старый потрёпанный справочник, и выглядел отвратительно — усталый, осунувшийся, с синяками под глазами, которые уже не скрывал даже полумрак подземелий. Последние недели били по нему не меньше, чем по ним.       — Сегодня вы готовите раствор Фосберга, — сухо произнёс он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — И если хотя бы один из вас снова устроит взрыв, я начну использовать ваши головы вместо ингредиентов.       — Это угроза или методика преподавания? — тихо спросил Тео у Блейза.       — У Снейпа это одно и то же.       Слизеринцы фыркнули, а Снейп даже не повернулся:       — Мистер Нотт, если вам настолько скучно — можете проверить, насколько долго человеческий организм выдерживает контакт с кипящей настойкой аконита.       — Уже молчу, сэр.       — Жаль.       По классу прошёл смешок. Гермиона подошла к своему месту, раскладывая ингредиенты, и руки дрожали сильнее обычного — совсем немного, но достаточно, чтобы она это заметила. И, к сожалению, не только она. На соседнем ряду Драко поднял взгляд, почувствовал сразу, и уже ненавидел это — ненавидел, что её усталость теперь отзывалась внутри него тупым давлением под рёбрами, ненавидел, что начал различать её состояние быстрее, чем изменения собственной магии, и больше всего ненавидел, что ему не всё равно. Гермиона склонилась над котлом, слишком задумавшись, пламя под медью стало выше, жидкость внутри резко потемнела — ещё секунда, и рванёт.       Драко среагировал раньше, чем успел подумать:       — Грейнджер, котёл! — резко, жёстко, почти зло.       Она вздрогнула так сильно, что чуть не уронила нож, и в последний момент успела убавить огонь, жидкость в котле опасно вспенилась, но всё же успокоилась. Тишина накрыла класс мгновенно — несколько человек обернулись, Рон нахмурился, Гарри медленно перевёл взгляд с Гермионы на Малфоя, Тео приподнял бровь. А Драко уже понял, что сделал — слишком быстро, слишком автоматически, слишком лично.       — Трогательная забота, — негромко протянул Забини.       — Завались, — процедил Малфой, не отрывая взгляда от собственного котла.       Гермиона молчала, потому что сердце колотилось сильнее, чем должно было — не от испуга, а от того, что он почувствовал раньше неё, опять. Снейп медленно поднял глаза от книги, посмотрел сначала на неё, потом на Драко, и ничего не сказал, что было намного хуже.       После Зелий замок окончательно превратился в растревоженный улей: по лестницам сновали студенты с рулонами ткани, каталогами, списками приглашений, кто-то уже спорил о музыке, кто-то — о десертах, кто-то — о том, можно ли пронести на бал огневиски мимо старост и преподавателей. И так по кругу, до бесконечности.       — Можно, если тебя не поймают, — философски заметил Симус.       — Это буквально определение преступления, — устало сказала Гермиона.       — Значит, я преступник.       — Это мы и без тебя знали.       На Трансфигурации было ещё хуже — Макгонагалл решила, что лучший способ отвлечь учеников от разговоров о бале, это дать им сложнейшее практическое задание, но это не сработало, вообще. По классу всё равно летел шёпот, перьевые ручки сами рисовали сердечки на полях конспектов, кто-то передавал записки, а Лаванда Браун уже обсуждала с Парвати украшения для причёсок. Гермиона пыталась сосредоточиться на формуле преобразования структуры материи, но Эхо мешало — слишком много людей, слишком много эмоций. Она чувствовала волнение, предвкушение, чужую тревогу, желания, страх быть отвергнутым, нервы, глупое подростковое счастье, и всё это гудело под кожей.       Макгонагалл писала на доске длинную схему чар, когда Тео внезапно поднял руку:       — Профессор, а если изменить последовательность стабилизации, результат будет быстрее.       — Нет, мистер Нотт, не будет.       — Но...       — Потому что структура заклинания не выдержит нагрузку.       — Смотря какая структура.       Гермиона даже не подняла головы, продолжая записывать:       — Она выдержит ровно четыре секунды, потом магия схлопнется внутрь.       Тео тут же повернулся к ней, и его глаза загорелись:       — Не схлопнется.       — Схлопнется.       — Ты буквально не проверяла.       — Это базовая теория трансфигурации.       — Теория переоценена.       Макгонагалл медленно закрыла глаза:       — Мистер Нотт, если вы ещё раз перебьёте мисс Грейнджер...       — Но она неправа!       Гермиона наконец повернулась к нему:       — Я буквально цитирую учебник.       — Значит, учебник тоже неправ.       Класс тихо заржал, и вдруг — совершенно неожиданно для самой себя — Гермиона рассмеялась, коротко, тихо, но по-настоящему. Тео довольно ухмыльнулся, будто именно этого и добивался, а Малфой, сидящий через ряд, почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось — резко, глупо, раздражающе. Он смотрел, как Нотт свободно спорит с ней, как она отвечает ему без привычной напряжённости, как смеётся, и это бесило его сильнее, чем должно было. Когда это произошло? И почему, чёрт возьми, ему так хочется заткнуть Тео?       — О, Грейнджер всё-таки умеет веселиться, — протянул Блейз.       — Не привыкай, — сухо сказала она.       Тео усмехнулся:       — Я считаю, это огромный личностный рост.       — Я считаю, что тебе пора замолчать.       — Вот, снова старая добрая Гермиона.       И тут Малфой резко захлопнул книгу — слишком громко, несколько человек вздрогнули, Тео повернулся к нему.       — Чего ты психуешь? — спросил он.       — Потому что ты ведёшь себя как идиот.       В классе стало тише. Блейз медленно перевёл взгляд между ними, Тео нахмурился:       — Прошу прощения?       — Ты мешаешь уроку.       — Малфой, ты последние десять минут даже не слушал.       — А ты последние десять минут выпендриваешься.       Воздух моментально натянулся, и Гермиона резко почувствовала — раздражение, ревность, усталость, стыд почти одновременно, — и поняла раньше, чем Драко сам успел осознать, почему он взбесился. Ох. Ох нет. Тео смотрел на друга ещё пару секунд, а потом вдруг медленно ухмыльнулся — понял, конечно понял.       — А-а, — протянул он лениво. — Вот оно что.       — Закрой рот, Нотт.       — Даже не начинал.       Макгонагалл ударила указкой по столу:       — Если мистеры Малфой и Нотт закончили выяснять отношения, может быть, мы всё-таки вернёмся к трансфигурации?       — Да, профессор, — абсолютно невинно сказал Тео.       Драко выглядел так, будто хотел кого-нибудь придушить.       После урока слизеринцы выходили из кабинета последними, и Тео нагнал Малфоя уже в коридоре, где шум студентов смешивался с эхом шагов.       — Ты совсем охренел?       — Отвали.       — Нет, серьёзно. Что это было?       — Ты бесишь.       — Я тебя пятнадцать лет бешу. Но раньше ты хотя бы делал это элегантно.       Драко резко остановился, и люди обходили их по коридору, шумели, смеялись, обсуждали бал, где-то наверху хлопнули двери:       — Не начинай, Тео.       — Я ещё даже не начал.       Блейз, идущий рядом, тихо наслаждался происходящим:       — Это невероятно романтичная ссора.       — Забини, иди к чёрту.       — Уже иду.       Тео смотрел на Малфоя слишком внимательно, без насмешки уже, почти серьёзно, и это раздражало ещё сильнее:       — Я не флиртую с Грейнджер, если ты вдруг решил окончательно сойти с ума.       — Мне плевать.       — О, нет. Вот это как раз неправда.       Драко стиснул челюсть, потому что Нотт, сука, был слишком наблюдательным. Тео вдруг хмыкнул, потом протянул руку — совершенно по-слизерински, без драм, без извинений словами, просто: «ладно, я понял, не лезу дальше». Малфой несколько секунд смотрел на него, потом всё-таки сжал его ладонь — коротко, жёстко, мир.       — Ты всё равно псих, — сообщил Тео.       — А ты раздражаешь.       — Вот теперь нормально.       Блейз театрально вздохнул:       — Какая трогательная мужская дружба. Сейчас расплачусь.       — Только попробуй, — одновременно сказали они.       И впервые за весь день Драко всё-таки коротко усмехнулся, но внутри уже шевелилось неприятное понимание — Нотт прав. Его действительно бесит, что кто-то может так легко разговаривать с Гермионой, что кто-то может заставить её смеяться, что кто-то вообще теперь занимает её внимание. И самое отвратительное — он понятия не имел, когда это перестало быть просто Эхом.       К тому моменту, когда Макгонагалл отпустила учеников в Хогсмид, Хогвартс уже напоминал огромный разворошённый муравейник, и замок гудел. Всё это — радость, нервы, ожидание — Эхо впитывало с жадностью лесного пожара, и Гермиона чувствовала это сильнее, чем утром, ей было сильно хуже, намного. Иногда казалось, будто воздух сделался вязким, словно перед грозой, будто сам Хогвартс слишком внимательно слушал своих студентов.       Снег начал идти ещё по дороге к воротам — мелкий, почти невесомый, белая пыль оседала на шарфах, волосах, ресницах. Хогсмид выглядел так, будто кто-то специально заколдовал его под рождественскую открытку: тёплые огни в окнах, заснеженные крыши, пар, поднимающийся от кружек с горячим пуншем, музыка, доносящаяся из открытых дверей магазинов. Улицы были переполнены студентами, все смеялись слишком громко, толкались, кричали друг другу через снег — живые, нормальные, хотя бы на несколько часов.       — Если ты опять купишь что-то серое — я тебя убью, — заявила Джинни, едва они вошли в первый магазин.       — Серый практичный, — автоматически ответила Гермиона.       — Серый — это депрессия.       — Иногда депрессия практична.       — О Мерлин, она безнадёжна, — простонала Лаванда.       Парвати уже тащила к ним ворох платьев, и её глаза горели энтузиазмом:       — Нет. Нет. Точно нет. Это слишком закрытое. Это слишком скучное. Это выглядит так, будто ты собралась на похороны аристократа.       — Возможно, это мой стиль.       — Твой стиль — учебники и нервный срыв, — сообщила Джинни. — Мы пытаемся тебя спасти.       Гермиона тяжело выдохнула, пока её буквально заталкивали между стойками с тканями. Магазин был переполнен девушками — шёлк, бархат, смех, парфюм, блёстки чарованных тканей, — и ей захотелось сбежать примерно через тридцать секунд. Платья казались чужими: слишком открытыми, слишком яркими, слишком нарядными, слишком «посмотрите на меня», а ей и так казалось, что последние месяцы мир смотрит на неё слишком пристально.       — Вот это! — Лаванда сунула ей платье насыщенного бордового цвета.       — Нет.       — Почему?!       — Потому что я не собираюсь выглядеть как рождественское вино.       — Оскорбительно.       Парвати тут же вытащила другое — тёмно-синее, с открытой спиной:       — Ты серьёзно? Я умру от холода.       — Зато красиво.       — На моём надгробии так и напишут.       Джинни уже смеялась, облокотившись на стойку:       — Гермиона, ты невозможна.       — Я рациональна.       — Ты скучная.       — Это тоже форма рациональности.       Они спорили ещё минут двадцать — Лаванда пыталась всучить ей что-то золотое, Парвати — серебристое, Джинни угрожала купить платье сама, если Гермиона продолжит вести себя как восьмидесятилетняя преподавательница нумерологии. А потом Гермиона случайно подняла взгляд и замолчала.       Платье висело чуть дальше, у окна, — изумрудное, не яркое, не кричащее, глубокий тёмный оттенок зелёного, почти уходящий в чёрный в складках ткани, тонкие рукава, мягкий силуэт, ничего лишнего. Спокойное, элегантное, опасно красивое. Она смотрела слишком долго, потому что первое, о чём подумала — это цвет. Цвет его факультета. Неосознанно, мгновенно, будто мозг уже сам проводил эти ассоциации раньше неё, и от этого внутри всё неприятно сжалось. Нет. Нет-нет-нет.       Она резко отвела взгляд, слишком резко, но Джинни уже успела проследить за её взглядом.       — Тебе понравилось, — тихо сказала она.       — Оно дорогое.       — Гермиона.       — И зелёное.       Джинни прищурилась — очень внимательно, не как девушка, ищущая романтическую драму, а хуже, как человек, который начал складывать кусочки пазла. Гермиона почувствовала это мгновенно.       — Не начинай.       — Я ничего не сказала.       — Но подумала.       — Возможно.       — Джинни. Оно просто… красивое.       Та усмехнулась, но спорить не стала, только ещё раз посмотрела на платье, а потом — на Гермиону, слишком задумчиво.       Пока девушки мучили ткани, примерочные и нервы продавщиц, мужская часть Хогвартса страдала иначе. Магазин парадных мантий в соседнем помещении напоминал поле боевых действий.       — Почему всё либо выглядит как похороны, либо как свадьба вампира? — жаловался Рон, дёргая воротник очередного пиджака.       — Потому что у тебя фигура мешка с картошкой, — любезно сообщил Дин.       — Пошёл ты.       — Уже иду.       Гарри, измученный примерками, стоял возле зеркала так, будто предпочёл бы ещё раз встретиться с Волдемортом:       — Мне всё равно, что надевать.       — Это видно, — вздохнула Джинни, зашедшая проверить, живы ли они вообще.       С другой стороны магазина слизеринцы создавали собственный хаос.       — Нет, это выглядит так, будто ты собрался соблазнять вдову министра, — заявил Тео, глядя на Блейза.       — А если я именно это и планирую?       — Тогда добавь трость.       — Я ненавижу тебя, — мрачно сообщил тот.       Драко стоял чуть в стороне и листал каталог. В чёрном пальто, с расстёгнутым воротником и усталым выражением лица человека, который хотел пережить этот день без убийств. Получалось плохо, потому что Эхо вело себя беспокойно — слишком много людей, слишком много эмоций, и сквозь весь этот шум он постоянно чувствовал Гермиону: её усталость, раздражение, тревогу, которая теперь фонила где-то на краю сознания почти постоянно. Это мешало сосредоточиться, бесило.       Тео тем временем продолжал терроризировать персонал:       — Нет, это ужасно.       — Это классическая модель.       — Классически отвратительная.       Блейз лениво развалился в кресле:       — Мне начинает нравиться, как страдают окружающие рядом с нами.       — Ты психопат.       — Эстет.       Драко машинально поднял взгляд — и замер, потому что в соседнем зале, между зеркалами и тканями, стояла Гермиона. Он увидел её всего на секунду — тёплый свет ламп, тёмные волосы, усталое лицо, и то самое зелёное платье, с которого она не спускала глаз. Эхо дёрнулось мгновенно, резко, глубоко, будто магия внутри него узнала этот цвет раньше, чем он сам успел понять, почему не может отвести взгляд. Изумрудный, слизеринский, его. Гермиона подняла глаза и тоже увидела его — на короткое мгновение весь шум магазина словно провалился куда-то в сторону, только взгляд, серый, карий, и слишком много невысказанного между ними.       А потом Тео разрушил момент:       — Малфой, если ты ещё немного постоишь с таким лицом, я начну продавать билеты.       Драко резко отвёл взгляд:       — Завались.       Блейз медленно усмехнулся:       — О-о-о.       — Замолчи.       — Я ещё ничего не сказал.       — Вот именно.       Тео проследил направление его взгляда, потом увидел Гермиону, потом платье, и лицо у него стало абсолютно счастливым:       — Боже мой.       — Нотт.       — Нет, подожди. Это же буквально...       — Ещё слово, и ты сдохнешь.       Блейз уже откровенно ржал:       — Он сейчас реально тебя убьёт.       — Я готов умереть за искусство.       — Ты умрёшь за тупость.       С другой стороны магазина Гермиона резко отвернулась, делая вид, что рассматривает ткани, но сердце колотилось слишком быстро, потому что она успела заметить выражение его лица, когда он увидел это платье, и ей совершенно не понравилось, как сильно это её задело.       Через полчаса оба факультета столкнулись у касс — это было неизбежно. Гриффиндорцы шумели, слизеринцы язвили, продавцы выглядели так, будто мечтали сбежать в другую страну.       — Уизли, если ты ещё раз наступишь мне на ногу — я подам в суд, — сообщил Блейз.       — Сначала научись стоять нормально.       — Сначала научись одеваться.       — Парни, заткнитесь, — простонал Гарри.       Тео тем временем уже разговаривал с Парвати о декорациях для бала так, будто они были старыми друзьями, и это почему-то шокировало всех.       — Почему Нотт вообще умеет быть нормальным? — спросил Рон.       — Не уверен, что это нормальность, — сказал Гарри.       Джинни наблюдала за Гермионой очень внимательно, потому что та опять искала взглядом Малфоя и, кажется, сама этого не замечала. А Малфой — чёрт бы его побрал — смотрел в ответ слишком часто для человека, которому всё равно. Эхо между ними дрожало, как натянутая струна, и Хогвартс, где-то далеко за снегом и огнями, словно слушал это с возрастающим интересом.       Они уже почти вышли из Хогсмида, когда Драко вдруг остановился прямо посреди улицы. Снег медленно оседал на тёмные плечи пальто, люди толкались вокруг, кто-то смеялся, из соседнего кафе пахло корицей и сливочным пивом.       — Ты чего завис? — спросил Тео, натягивая перчатки.       Драко не ответил сразу, потому что взгляд сам собой скользнул обратно к витрине, к изумрудной ткани. Чёрт. Он даже не понимал, почему вообще продолжает об этом думать — это просто платье, просто идиотское платье, просто Грейнджер слишком долго на него смотрела, и всё. Тогда почему у него до сих пор стояло перед глазами, как этот цвет отражался в её глазах?       — О нет, — медленно протянул Блейз. — Нет-нет-нет. Только не говори мне...       — Заткнись.       — Он сейчас вернётся в магазин, — с абсолютно счастливым лицом сообщил Тео. — Мерлин, это лучший день в моей жизни. Малфой, если ты покупаешь платье Грейнджер, я хочу присутствовать при этом историческом моменте.       — Я никому ничего не покупаю.       — Конечно, — кивнул Блейз. — Ты просто внезапно решил поддержать экономику Хогсмида.       Драко уже развернулся обратно к дверям — раздражённый, злой, на них, на себя, на этот проклятый день. Снег скрипнул под ботинками.       — Ты реально больной, — крикнул ему вслед Тео.       — И безнадёжно, — добавил Блейз.       В магазине было теплее, чем на улице, продавщица подняла голову и явно узнала его, особенно после того, как пятнадцать минут назад трое слизеринцев едва не довели её до нервного срыва спорами о лацканах.       — Мистер Малфой?       Он коротко кивнул, и молчание затянулось, потому что объяснить, зачем он вернулся, было невозможно даже самому себе. Наконец Драко раздражённо выдохнул:       — Платье у окна.       — Изумрудное? — конечно изумрудное, проклятье.       — Да.       — Желаете примерить?       Он посмотрел на неё так, что ведьма мгновенно побледнела:       — Нет.       — Разумеется. Она быстро сняла платье с манекена, ткань мягко скользнула по её рукам, и Драко опять поймал себя на мысли, что уже представляет, как это будет смотреться на Гермионе, и от этого захотелось приложиться головой об стену. Что с ним вообще происходит? Эхо. Это всё Эхо. Просто магия. Просто связь. Просто...       — Упаковать?       Он замолчал на секунду дольше, чем нужно, потом коротко:       — Да.       Когда он вышел обратно на улицу с пакетом в руках, Тео согнулся пополам от смеха:       — О НЕТ. ОН РЕАЛЬНО ЭТО СДЕЛАЛ.       Блейз уткнулся лбом в стену магазина:       — Я сейчас заплачу.       — Вы оба сейчас заткнётесь, — ледяным голосом сообщил Драко.       — Малфой, ты купил платье девушке, — выдавил Тео сквозь смех. — Я дожил до этого дня.       — Я никому его не покупал.       — Тогда зачем?       — Не твоё дело.       — О, то есть Грейнджер.       — Тео, клянусь, я тебя столкну в Чёрное озеро.       Блейз медленно выпрямился, всё ещё широко улыбаясь:       — И как ты вообще собираешься ей это отдать?       Драко резко замолчал, потому что он не думал так далеко, вообще, и это осознание было настолько идиотским, что ему захотелось немедленно сжечь пакет к чёртовой матери. Тео заметил выражение его лица и снова расхохотался:       — О БОЖЕ. ОН ДАЖЕ НЕ ПРИДУМАЛ КАК.       — Заткнись.       — Нет, подожди, это слишком прекрасно.       — Малфой тайно дарит Грейнджер платье для бала, — театрально произнёс Блейз. — Это уже не роман. Это клинический случай.       — Я вас ненавижу.       — Мы тебя тоже любим, — ласково сообщил Тео.       Драко только закатил глаза, сунул руки в карманы пальто и пошёл вниз по улице, игнорируя их ржание за спиной. Но пакет он так и не выбросил, и это раздражало сильнее всего.       К вечеру Хогвартс окончательно стал терять контроль, и это чувствовалось буквально везде — в коридорах, в Большом зале, даже библиотека стала шумнее обычного. Замок гудел нервным предвкушением, и Эхо слушало, предвкушало. Гермиона ощущала это так, что сдавливало виски, как адское землетрясение под кожей, как статическое электричество перед грозой. Каждая эмоция теперь цеплялась за неё слишком легко — чужая радость, раздражение, смущение, желание понравиться, — и Хогвартс будто разогревался перед чем-то, от этого ей становилось не по себе.       Финальное собрание перед Рождественским балом проходило в пустующем классе трансфигурации. За окнами уже темнело, на подоконниках лежал снег, свечи плавились медленно, оставляя золотистые потёки воска. В комнате стояли длинные столы, заваленные пергаментами, списками, финальными набросками декораций и десятками кружек с остывшим чаем. Макгонагалл выглядела так, будто за последние три дня постарела ещё лет на десять.       — Если хотя бы один из вас подожжёт шторы, я лично отменю бал, — сухо сказала она, просматривая очередной список.       — А если совсем чуть-чуть? — уточнил Тео, и его глаза блеснули.       — Мистер Нотт.       — Просто уточняю границы допустимого.       Блейз, который решил поддержать друга в борьбе за отстаивание прав огневиски на балу, лениво развалился на стуле:       — Мы должны понимать правила, профессор.       — Правило очень простое: не устраивайте массовую катастрофу.       — Это очень расплывчато, — пробормотал Тео.       Гермиона невольно закатила глаза, не отрываясь от своих записей:       — Удивительно, что вы вообще дожили до восьмого курса.       — Спасибо, Грейнджер, твоя вера в нас согревает.       Макгонагалл тяжело вздохнула: — В бальном зале разрешён только слабоалкогольный пунш.       Тео резко поднял голову:       — Простите, что?       — Слабоалкогольный.       — То есть алкогольный?       — Мистер Нотт.       — Нет, подождите, это ключевая информация вечера.       Даже Пенелопа Клириу, староста Когтеврана, не удержалась от смешка. Макгонагалл посмотрела поверх очков:       — И я сразу предупреждаю: профессор Снейп будет следить за своим факультетом особенно внимательно.       — Предательство, — трагично выдохнул Блейз.       — После вашего последнего «празднования победы» — безусловно.       Тео приложил руку к груди:       — Между прочим, мы были крайне культурны.       — Мистер Забини пытался поджечь камин.       — Это была дискуссия.       — С применением Incendio?       — Аргументы закончились.       Даже Гермиона фыркнула, и Макгонагалл на секунду стала чуть мягче, очень ненадолго:       — И ещё: война не является оправданием для разрушения школы, пьянства, драк или прыжков с балкона.       Тео медленно повернулся к Блейзу:       — Видишь? Из-за тебя теперь добавляют новые правила.       — Из-за меня? Это Малфой полез на перила.       Гермиона подняла голову быстрее, чем собиралась:       — Что?       Тео тут же довольно ухмыльнулся:       — О, Грейнджер оживилась.       — Я не оживилась.       — Конечно.       — И он не прыгал, — лениво вставил Блейз. — Он просто заявил, что «гравитация переоценена».       — Это была философская мысль, — раздался голос Драко от двери.       Он пришёл позднее остальных, в идеально сидящей на нём черной рубашке, со снегом на плечах и совершенно невозмутимым лицом, но Гермиона всё равно сразу почувствовала его появление. Эхо дрогнуло мгновенно, где-то глубоко внутри будто натянулась тонкая струна — спокойствие, усталость, никотин, раздражение, и ещё что-то, что она уже начинала узнавать слишком хорошо: его внимание. Драко скользнул взглядом по комнате и задержался на ней буквально на секунду дольше, чем нужно, потом сел рядом с Тео.       — Малфой, — немедленно сообщил Нотт, — у нас будет алкогольный пунш.       — Сочувствую преподавателям.       — Ты не понимаешь масштаб трагедии. Снейп будет следить за нами лично.       — Значит, пей незаметно.       — Вот за это я тебя и люблю.       — Не говори такие вещи при людях.       Гермиона уткнулась в пергаменты, делая вид, что читает список украшений, потому что почему-то слишком остро ощущала, что Драко сидит рядом — не близко, через стол, — но Эхо всё равно сокращало расстояния до невозможного. Она чувствовала, как он устал, как у него болит голова, как его раздражает шум, и, к сожалению, её состояние лишь всё усугубляло. Казалось, она держалась лишь на гриффиндорском упрямстве и на грейнджерском «я должна сделать всё идеально».       Собрание постепенно превращалось в хаос: когтевранцы хотели «интеллектуальную атмосферу», пуффендуйцы — уют, гриффиндорцы — музыку погромче, слизеринцы — «чтобы выглядело дорого». Хотя до бала оставались практически считанные дни.       — Почему у вас всё должно выглядеть так, будто вы собрались продавать людей на аукционе? — не выдержала Джинни.       — Потому что вкус — это не преступление, Уизли, — спокойно ответил Блейз.       — А высокомерие?       — Это семейное.       — Класс, теперь у нас аристократическая язва.       Тео тем временем вообще перестал притворяться серьёзным — он сидел боком на стуле, крутил перо в пальцах и периодически спорил с Гермионой ради самого процесса, ну, и чтобы побесить Малфоя.       — Грейнджер, если ты ещё раз предложишь белые скатерти, я уйду.       — Это классика.       — Это похороны.       — Это элегантность.       — Это депрессия в текстиле.       — У тебя ужасный вкус.       — А у тебя отсутствует фантазия.       — У меня есть чувство меры.       — Именно это и проблема.       Гермиона неожиданно улыбнулась, совсем чуть-чуть, и Тео тут же заметил и довольно усмехнулся, будто выиграл маленькую войну. А Драко это увидел, и внутри снова мгновенно что-то неприятно дёрнулось — раздражение, глупое, нелепое, совершенно необоснованное. Нотт не флиртовал, он вообще разговаривал так со всеми, но Малфоя бесило, как легко у них получается вести диалог.       Тео тем временем откинулся на спинку стула:       — Кстати, Матильда согласилась пойти со мной на бал.       Гермиона подняла брови:       — Правда?       — Я невероятно обаятелен.       — Ты её шантажировал?       — Только эмоционально.       Блейз хмыкнул:       — То есть ныл, пока она не сдалась?       — Это называется харизма.       — Это называется психологическое давление.       Тео проигнорировал их, глядя только на Гермиону:       — Она, между прочим, сказала, что я «не настолько ужасен, как выгляжу».       — Поздравляю, это почти признание в любви.       — Я тоже так решил.       Он помолчал секунду, потом вдруг спросил:       — А ты с кем идёшь, Грейнджер?       И стало тихо — не в комнате, а внутри неё, — потому что она вообще об этом не думала. Ни разу. Бал существовал где-то отдельно, как фон, как ещё одна проблема Хогвартса. В её голове были Снейп, Метки, ритуалы, замок, Малфой, Эхо, но не бал, не платья, не пары, не музыка. И Тео, кажется, понял это раньше остальных — улыбка медленно исчезла с его лица, он вдруг посмотрел на неё внимательнее, по-настоящему. Гермиона сидела среди шума, пергаментов и чужих разговоров и выглядела ужасно уставшей, одинокой, будто мысленно находилась вообще не здесь.       — Я не думала об этом, — наконец сказала она, отводя взгляд.       Тео несколько секунд молчал, что для него было почти подвигом, потом очень спокойно сказал:       — Это грустно, Грейнджер.       Она резко нахмурилась:       — Спасибо.       — Нет, серьёзно. Ты организовываешь половину этого бала, а сама даже не собираешься на него нормально пойти.       — У меня есть дела поважнее.       Он чуть прищурился, будто хотел что-то сказать, будто почти догадался, что дело совсем не в бале, но в этот момент Макгонагалл хлопнула папкой по столу:       — Если вы закончили обсуждать личную жизнь, можем вернуться к декорациям.       — Никогда, — трагично ответил Тео.       Напряжение рассеялось, но Гермиона всё равно чувствовала на себе чей-то взгляд — не Нотта, другой, тяжёлый, тихий, слишком внимательный. Она не подняла головы, потому что и так знала, что Малфой смотрит.       Драко почти не слушал, что Макгонагалл говорила дальше — что-то про гирлянды, про расписание, про украшение потолка. Шум в кабинете расплывался фоном, потому что в голове застряло только одно: «Я не думала об этом». Сказано было спокойно, почти равнодушно, но Эхо не умело воспринимать только слова — оно вытаскивало глубже. Усталость. Растерянность. И что-то ещё, что ему очень не понравилось. Одиночество. Драко медленно крутил перо между пальцами, глядя в стол, и чувствовал, как внутри начинает подниматься раздражение — тупое, неприятное, — потому что это было неправильно. Грейнджер не должна была выглядеть так, будто её забыли, это вообще невозможно: она была Грейнджер, слишком умная, слишком громкая, слишком заметная, люди вокруг неё всегда крутились толпами — Уизли, Поттер, пол-Гриффиндора. Так какого чёрта сейчас у неё было лицо человека, который внезапно понял, что остался один?       Драко резко поднял взгляд. Гермиона что-то писала в своём блокноте, хмурясь, будто пыталась спрятаться за работой, и почему-то именно это его окончательно выбесило, потому что она даже не злилась, не делала вид, что ей всё равно, — она просто приняла это, как будто одиночество для неё нормальное состояние. Малфой почувствовал, как внутри неприятно сжалось что-то ещё, что-то очень похожее на вину, хотя он вообще не имел к этому отношения, и это бесило сильнее всего. Сам он всегда ходил на такие мероприятия один, и его это устраивало — точнее, он привык. Люди либо хотели быть рядом с фамилией Малфой, либо боялись её, настоящего выбора там никогда не было. Но Грейнджер должна была выбирать сама, а не сидеть с таким лицом, будто никому не пришло в голову её позвать.       Тео рядом лениво потянулся:       — Если никто не пригласит Грейнджер, я начну считать вас всех трусами.       — Нотт, заткнись, — автоматически бросила она, не поднимая головы.       Но Драко уже почувствовал, как у неё внутри всё дёрнулось после этой фразы, потому что Тео попал, и Эхо это тут же передало. Малфой сжал челюсть. Какого хрена Поттер вообще делает? Какого хрена Уизли? Её друзья слепые? И тут же другая мысль, ещё хуже: а почему его это вообще волнует? Он резко откинулся на спинку стула, словно хотел физически отодвинуться от собственных мыслей, потому что ответ ему не нравился, совсем. Это уже давно перестало быть только про Эхо, и он, к сожалению, только что смирился с этим.

*

      Подземелья ночью всегда пахли одинаково — сырым камнем, старой магией, пеплом от потухших свечей и чем-то ещё, едва уловимым, горьким, въевшимся в стены за десятилетия: бессонницей, зельями, чужими тайнами. Кабинет Снейпа не был уютным, он был обжитым, а это разные вещи: уют создают люди, обжитость — привычка переживать в одном и том же месте собственную усталость. По стенам тянулись шкафы с фолиантами, некоторые книги выглядели так, будто пережили не одну магическую войну и теперь из чистого упрямства отказывались рассыпаться в пыль. Между ними поблёскивали склянки, связки сушёных трав, серебряные инструменты, странные колбы с медленно клубящимся дымом внутри. В дальнем углу тихо бурлил котёл — звук был почти гипнотическим, ровным, как чужое дыхание за стеной.       За окнами чернело озеро, вода давила на стекло тяжёлой темнотой, иногда по нему скользили бледные силуэты, и Гермиона старалась туда не смотреть. Сегодня замок был беспокойным, это чувствовалось даже здесь: где-то наверху хлопнула дверь, потом ещё одна, Хогвартс словно ворочался во сне.       Снейп стоял у стола, просматривая записи, пергаменты лежали неровными стопками; часть была исписана его резким почерком, часть — аккуратными заметками Гермионы. Поверх нескольких листов шли расчётные схемы магических потоков — тонкие серебристые линии двигались прямо по бумаге, медленно меняя направление, как живые. Драко сидел на краю стола, лениво покачивая ногой, на коленях лежала раскрытая книга, которую он не читал уже минут десять. Он курил, Снейп делал вид, что не замечает, Гермиона — тоже, хотя дым постепенно собирался под потолком тонкими серыми слоями, и комната начинала напоминать не кабинет преподавателя, а подпольную лабораторию людей, которым давно поздно спать.       — Ваши расчёты неверны, — внезапно произнёс Снейп, не поднимая головы.       Гермиона мгновенно вскинулась:       — Нет.       — Да.       — Северный контур стабилизируется через перераспределение...       — Через перегрузку, мисс Грейнджер.       Она резко выдохнула:       — Это временно.       — Вот именно. Временно.       Драко усмехнулся, выпуская дым в сторону:       — Потрясающе. Вы оба говорите так, будто замок — это пациент на аппарате искусственного дыхания.       — Сейчас примерно так и есть, — сухо бросил Снейп.       Тишина после этой фразы стала тяжелее воздуха, и Гермиона отвела взгляд к столу. Пальцы дрожали, совсем немного, почти незаметно, но Драко видел. В последнее время он замечал за ней вещи, которые не должен был: как она трёт запястье, когда устаёт, как начинает быстрее писать, если нервничает, как морщит переносицу, читая особенно сложные тексты, как иногда перестаёт слышать окружающих, когда слишком глубоко уходит в мысли. Раньше он бы не обратил внимания, теперь — замечал раньше собственных мыслей, и это действовало на нервы, сильно.       Снейп наконец отложил перо:       — Вам нужно начать принимать укрепляющие зелья.       Гермиона подняла голову:       — Я в порядке.       — Нет, — спокойно ответил он. — Вы функционируете на чистом упрямстве. Это разные состояния.       Драко фыркнул:       — Справедливо.       Она раздражённо посмотрела на него:       — Спасибо за ценное наблюдение, Малфой.       — Обращайся.       Снейп открыл ящик стола и достал несколько маленьких флаконов — стекло было тёмным, почти чёрным, жидкость внутри мерцала серебром:       — По одному утром и вечером. Без пропусков.       Гермиона взяла флаконы осторожно, будто они могли обжечь:       — Это обязательно?       — Если хотите избежать магического истощения — да.       — А если нет?       Снейп медленно поднял на неё взгляд:       — Тогда через месяц вы начнёте терять контроль над выбросами.       Комната притихла, даже котёл будто стал бурлить тише. Гермиона отвела глаза первой, и именно в этот момент Драко понял, насколько она устала — не внешне, внешне Грейнджер держалась почти пугающе хорошо, — а как-то иначе. Она начала двигаться как человек, который слишком долго носит что-то тяжёлое и уже перестал замечать вес, и это было хуже, потому что такие люди ломаются внезапно, без предупреждения.       Он резко затушил сигарету:       — Я закончил на сегодня.       Гермиона подняла голову, слишком быстро, и Эхо дёрнулось между ними тонкой, болезненной струной — почти неслышно, но достаточно. Драко почувствовал, и, судя по тому, как побледнела она, — тоже. Снейп посмотрел сначала на одного, потом на другую, слишком внимательно.       — Уже поздно, — ровно произнёс Драко, спрыгивая со стола. — А у меня, в отличие от вас двоих, есть чудесная привычка спать хотя бы иногда.       — Малфой, — начала Гермиона.       — Что?       — Мы не закончили.       — Закончим завтра.       Он говорил слишком резко, почти грубо, намеренно, потому что если останется ещё хотя бы на час — передумает. А он уже несколько дней пытался принять одну очень простую вещь: рядом с ним ей хуже. Да, Эхо успокаивалось, да, замок переставал сходить с ума, да, ему самому впервые за долгое время становилось тихо внутри, но цена была слишком заметной. Грейнджер тащила это на себе — всю систему, весь резонанс, весь чёртов Хогвартс, — и с каждым днём выглядела так, будто магия медленно выедает её изнутри. Он не собирался становиться ещё одной причиной.       Поэтому просто развернулся к двери.       — Малфой.       Голос Гермионы прозвучал странно — неуверенно, будто она сама не понимала, зачем его окликнула. Драко замер на секунду, только на секунду, но этого хватило. Эхо рвануло между ними резко, как натянутая проволока, воздух в кабинете дрогнул, свечи мигнули, и Снейп тихо выругался.       — Не сейчас.       Драко сжал челюсть и, не оборачиваясь, бросил:       — Спокойной ночи, Грейнджер.       И ушёл. Дверь захлопнулась чуть громче, чем следовало, и тишина после этого показалась почти оглушительной. Гермиона смотрела на пустой проём ещё несколько секунд, потом резко втянула воздух. След на запястье вспыхнул, боль пришла мгновенно — не острая, хуже, глубокая, тянущая, как будто кто-то медленно проворачивал внутри раскалённый металл. Она согнулась пополам, хватаясь за край стола, флаконы звякнули о дерево, и Снейп оказался рядом почти сразу.       — Мисс Грейнджер.       Она попыталась ответить, но не получилось — воздуха не хватало. По стенам кабинета пошла дрожь, тонкая, почти незаметная, но книги на полках начали шевелиться, чернила растеклись по пергаменту сами собой, одна из свечей лопнула с сухим треском.       — Нет, — очень тихо сказал Снейп, и впервые за всё время — не раздражённо, а испуганно.       Гермиону трясло, она чувствовала замок слишком близко, как будто кто-то внезапно распахнул двери в сотни чужих эмоций одновременно: смех где-то в башне Рейвенкло, чей-то страх, раздражение, усталость, одиночество, шум голосов, музыку из слизеринской гостиной, чужие мысли, скользящие по коридорам, как сквозняки. Хогвартс больше не стоял вокруг неё — он начал проходить сквозь неё.       — Дышите, — резко приказал Снейп.       Она попыталась, но получилось рвано. След на руке горел так, будто под кожу залили жидкий огонь, и самое страшное — становилось хуже, не лучше, потому что Малфой ушёл. Осознание пришло не сразу: сначала паника, потом сопротивление, потом холодное понимание, от которого захотелось что-нибудь разбить. Эхо перестроилось окончательно — его отсутствие больше не приносило облегчения, наоборот.       Гермиона зажмурилась, и где-то далеко, на уровне ощущений, почти инстинкта, она поймала короткий всплеск: резкая остановка шага, чужое раздражение, знакомая тяжёлая пустота, в которой всегда прятался Малфой. Он тоже почувствовал, конечно почувствовал.       Снейп быстро открыл один из флаконов и сунул ей в руки:       — Пейте.       Она проглотила зелье почти не чувствуя вкуса — только холод, ледяной, вязкий холод медленно растекался внутри, пытаясь погасить магию. Не помогало. По окнам прошла рябь, будто вода за стеклом внезапно вздрогнула, где-то наверху хлопнули двери, потом ещё и ещё — замок отзывался.       Снейп резко развернулся к столу, схватил палочку и начал быстро чертить в воздухе стабилизирующие символы, серебряные линии вспыхивали одна за другой.       — Это невозможно, — тихо произнёс он не им, а себе.       Гермиона медленно подняла голову:       — Что?       Он не ответил сразу, только смотрел на магические схемы, которые теперь двигались по пергаменту хаотично, ломая все предыдущие расчёты. Потом очень устало провёл рукой по лицу, и впервые за всё время она увидела в нём не профессора, не шпиона, не человека, который всегда знает больше остальных, а просто смертельно уставшего мужчину, который начинает понимать, что ситуация выходит из-под контроля быстрее, чем он способен её удерживать.       — Система адаптировалась быстрее, чем должна была, — наконец произнёс он.       За окном медленно проплыл гигантский силуэт кальмара, тени качнулись по стенам.       — Что это значит? — тихо спросила Гермиона.       Снейп посмотрел на неё долго, слишком долго, как будто мысленно выбирал между правдой и чем-то менее жестоким, потом всё-таки сказал:       — Это значит, мисс Грейнджер, что Хогвартс начал воспринимать вас как часть собственной магической структуры.       Тишина — только треск свечей, только далёкий шум воды за окнами, только её собственное дыхание, слишком быстрое.       — Нет, — выдохнула она.       Снейп не отвёл взгляда, и именно поэтому стало слишком пугающе, потому что он не спорил. Он просто выглядел человеком, который уже начал просчитывать последствия.