Часть 17. Между двумя ударами сердца, или Хроника одной оттепели

Небольшое отступление: Спасибо каждому за лайки и отзывы, и, особенно, за критику. Эта глава переписывалась многократно, потому что мне стыдно перед Вами, читателями, за плохую вычитку и слог ранее. Надеюсь, сейчас шероховатостей станет меньше, а я за следующие недели приведу в порядок уже написанные главы. Спасибо.

***

      Хогвартс после каникул всегда напоминал человека, который слишком долго проболел и наконец вышел из комнаты к людям, — немного бледный, немного растерянный, но живой, определённо живой, и эта жизнь чувствовалась в каждом камне, в каждом повороте коридора, в каждом вздохе старого замка, который, казалось, сам до конца не верил, что снова может просто существовать, а не сражаться.       Замок дышал иначе, и это невозможно было объяснить нормально — не существовало учебника, где профессор Бинс монотонно рассказывал бы про эмоциональную стабильность древних магических сооружений, — но разницу чувствовали все, от первокурсников до привидений, которые стали задерживаться в коридорах чуть дольше обычного, словно проверяя, не обманывает ли их это новое, хрупкое спокойствие.             Лестницы перестали застревать между этажами, факелы больше не вспыхивали среди ночи так, будто кто-то невидимый внезапно вдохнул в них жизнь, а коридоры снова вели туда, куда должны были вести, а не в чьи-то забытые кошмары, оставшиеся после долгих месяцев нестабильности, когда замок метался в лихорадке и тащил за собой всех, кто находился внутри.       Даже привидения выглядели спокойнее — почти, — и Хогвартс будто пережил долгую горячку и теперь лежал под тонким зимним солнцем, всё ещё слабый, но уже не мечущийся в бреду, постепенно возвращая себе способность быть просто школой, а не полем битвы, не лазаретом, не братской могилой, не местом, где дети учились хоронить раньше, чем взрослеть.       И вместе с ним оживали люди, и это было заметно по тому, как изменился шум в Большом зале, как изменились голоса, как изменился смех — он стал громче, бестолковее, свободнее, словно кто-то наконец отпустил невидимую струну, которая держала всех в напряжении последние месяцы.       Кто-то обсуждал новые мантии, кто-то — результаты матчей, кто-то — с кем успел поцеловаться на каникулах, и двое третьекурсников у гриффиндорского стола чуть не подрались из-за того, кто первый начал встречаться с одной и той же пуффендуйкой, а Пэнси, проходя мимо, посмотрела на них с таким выражением лица, словно Министерство Магии официально разрешило естественный отбор, и брезгливо поправила воротник своей мантии, поджав губы с видом человека, увидевшего нечто глубоко оскорбительное для эстетического чувства.       — Мужчины, — трагично произнесла она, провожая спорщиков взглядом, полным аристократического презрения, — какая всё-таки хрупкая конструкция. Чуть что — сразу драка, будто слов для них никогда не изобретали, будто дипломатия — это что-то, что случается с другими людьми в другой вселенной, куда им вход закрыт.       — Ты сейчас сказала это так, будто сама не орала вчера на Забини двадцать минут из-за галстука, — лениво заметил Тео, подцепляя вилкой кусок бекона с общей тарелки и даже не глядя в её сторону, полностью сосредоточенный на процессе поглощения завтрака, который, судя по его энтузиазму, был первым за последние несколько дней.       — Галстук был бордовый, — отчеканила Пэнси, вздёргивая подбородок и скрещивая руки на груди с видом королевы, которой только что нанесли смертельное оскорбление, — и это был мой бордовый, он надел его без спроса, даже не проверив, подходит ли он к его мантии, и потом весь вечер выглядел как павлин, который проиграл драку с собственным отражением.       — Я начинаю понимать, почему Тёмный Лорд выбрал терроризм, — пробормотал Блейз, наливая себе кофе и мрачно глядя в чашку, будто надеялся найти там ответы на все вопросы мироздания или хотя бы рецепт спасения от утренних разговоров Пэнси и Тео, которые с каждым днём становились всё более невыносимыми.       Драко почти не слушал, потому что смотрел через зал на Грейнджер, и этот взгляд стал уже настолько привычным, что он перестал его замечать, как перестают замечать собственное дыхание или биение сердца, — просто часть внутреннего ритма, без которого всё остальное начинает сбиваться. Она сидела за гриффиндорским столом, согнув одну ногу в колене и поставив ступню прямо на скамейку — Макгонагалл бы инфаркт получила, увидев это, — и читала что-то прямо во время завтрака, одновременно споря с Джинни и размахивая тостом в одной руке, а другой пытаясь перевернуть страницу, что создавало вокруг неё атмосферу организованного хаоса, который каким-то чудом никогда не перерастал в настоящую катастрофу.       Живая — вот что било сильнее всего, и это не имело никакого отношения к романтической чуши, которую нормальные люди, по всей видимости, испытывали в подобных ситуациях. Она была просто живой, с румянцем от холода на щеках, с растрёпанными волосами, с привычкой машинально кусать внутреннюю сторону щеки, когда слишком сосредоточена на чём-то важном. Она больше не напоминала человека, которого вот-вот унесёт сквозняком к чёртовой матери, и Драко понял это раньше всех — разумеется, — потому что последние месяцы он замечал её состояние быстрее, чем собственное, быстрее, чем меняющуюся погоду за окном, быстрее, чем что-либо ещё в этом проклятом замке, который он когда-то ненавидел, а теперь не мог представить без неё.       Поттер что-то говорил ей через стол, Рон жевал тост так агрессивно, будто тот лично оскорбил всю его родословную, Джинни закатывала глаза с выражением человека, который уже сто раз слышал этот разговор и устал от него до скрежета зубовного, и вся эта картина была настолько обычной, настолько нормальной, что у Малфоя от этой нормальности внезапно сжало грудную клетку так сильно, что захотелось закурить прямо посреди Большого зала, не обращая внимания ни на правила, ни на преподавателей, ни на саму Макгонагалл, которая наверняка испепелила бы его взглядом быстрее, чем он успел бы достать зажигалку.       Тео проследил за его взглядом и медленно ухмыльнулся, отставляя вилку и вытирая пальцы салфеткой с видом человека, который только что сделал важное научное открытие, достойное отдельной публикации в «Трансфигурации сегодня».       — О-о-о, — протянул он, подпирая подбородок ладонью и переводя взгляд с Драко на гриффиндорский стол и обратно, словно следил за особенно увлекательным матчем в квиддич, где счёт менялся каждую секунду, — он опять делает это, Блейз, ты только посмотри, тот самый взгляд, после которого обычно либо женятся, либо начинают войны, и я до сих пор не знаю, какой из вариантов мы получим.       — Что именно? — спросил Блейз, даже не поднимая головы от чашки, потому что прекрасно знал ответ заранее и просто поддерживал ритуал, ставший уже такой же неотъемлемой частью утреннего распорядка, как кофе и сигареты в подземельях перед завтраком.       — Смотрит на Грейнджер так, будто сейчас либо женится, либо устроит государственный переворот, — Тео сделал театральную паузу и прищурился, оценивая выражение лица друга с той же тщательностью, с какой оценщик рассматривает особо редкий артефакт, — промежуточных вариантов не предусмотрено, я проверял, я изучал этот вопрос всю прошлую неделю.       Драко даже не повернулся, продолжая следить за тем, как Гермиона перелистывает страницу, не замечая, что тост в её руке уже окончательно остыл и превратился в бесполезный кусок хлеба.       — Нотт, — произнёс он холодно, и в этом единственном слове было столько льда, что им можно было бы заморозить Чёрное озеро вместе с гигантским кальмаром и всеми русалками в придачу.       — Да? — Тео расплылся в улыбке и отсалютовал ему кружкой с чаем, явно наслаждаясь каждой секундой этого разговора, каждой секундой чужого раздражения, которое он считал своей личной победой.       — Закрой рот.       — Как грубо, — Нотт картинно приложил руку к сердцу, изображая смертельную обиду, хотя глаза его продолжали смеяться, — а ведь я поддерживаю вашу межфакультетскую драму с самого начала, я ваш главный болельщик, ваш преданный фанат, ваш летописец для будущих поколений, которые будут изучать эту историю как пример того, что даже самая невозможная любовь возможна, если добавить достаточно магии.       — Ты драматизируешь, — отрезал Драко, но уголок рта всё равно дрогнул.       — Нисколько, — Тео покачал головой и снова взялся за бекон, — я просто констатирую факты, а факты таковы, что ты смотришь на неё так уже пятый месяц, и с каждым месяцем это выглядит всё более безнадёжно.       Пэнси отпила чай, держа чашку двумя пальцами с тем особым изяществом, которое вырабатывается только у людей, проведших детство в гостиных старых поместий, и посмотрела на Тео поверх ободка с выражением лёгкого утомления.       — Оставь его, — сказала она, — он всё равно не признается, пока Хогвартс не начнёт транслировать его мысли напрямую в Большой зал во время ужина.       — И тогда он скажет, что это происки врагов, — добавил Блейз.       — Или ошибка трансфигурации, — подхватил Тео.       — Или коллективная галлюцинация, вызванная некачественной едой, — закончила Пэнси, и все трое рассмеялись.       — Вы трое невероятно раздражаете, — сообщил им Драко, наконец поворачиваясь.       — А ты влюбился в Гермиону Грейнджер, — спокойно ответил Блейз, и в наступившей вдруг плотной тишине даже Тео перестал улыбаться на секунду, потому что Забини всегда произносил самые страшные вещи тем тоном, которым люди обычно просят передать соль. Драко медленно повернул голову.       — Повтори.       — Не хочу. Ты выглядишь так, будто сейчас швырнёшь в меня стулом, а этот стул антикварный, мне будет жалко и его, и себя, — Блейз отпил кофе.       — Потому что я рассматриваю варианты, — процедил Драко.       Тео прыснул в чашку и закашлялся. — Вы только посмотрите на него. Он даже не отрицает нормально. Это же практически признание!       — Я не обязан оправдываться перед кучкой идиотов, — отрезал Драко, скрещивая руки на груди.       — Перед кучкой идиотов — нет, — согласился Блейз, впервые за весь разговор поднимая глаза. — Перед собой бы попробовал.       Драко открыл рот, и в этот момент через весь зал раздался голос Гермионы:       — Малфой.       Он обернулся мгновенно — слишком быстро, слишком автоматически, и это заметили все, абсолютно все, даже Поттер, который в этот момент замер с кружкой в руке. Гермиона смотрела на него поверх книги, слегка нахмурившись, всем своим видом выражая лёгкую укоризну.       — Ты перед каникулами забыл у Снейпа перчатки, — сказала она и бросила их через половину Большого зала.       Драко поймал на лету, и Тео медленно прикрыл глаза ладонью, издав трагический стон. — Нет. Нет-нет-нет. Я больше не могу на это смотреть.       — Они отвратительно милые, — пробормотала Пэнси.       — Они даже ругаются как супружеская пара, — добавил Блейз.       Драко закатил глаза, но уголок рта всё равно дрогнул в подобии улыбки. В этот раз — искренней.       К обеду школа всегда начинала походить на улей, в котором одновременно сошли с ума все пчёлы разом, и это было прекрасно в своей безумной, хаотичной нормальности, по которой они все так скучали. Коридоры гудели голосами, младшекурсники носились так, будто их лично подкармливали сахаром на каждом углу, а кто-то взорвал навозную бомбу возле кабинета Флитвика, и теперь полшколы пахло так, словно трагедия сельского хозяйства обрела физическое воплощение и решила остаться здесь навсегда, несмотря на все попытки Филча вытравить запах. Макгонагалл выглядела человеком, который в любой момент может начать убивать, и единственное, что её останавливало, — это, вероятно, нежелание заполнять бумажную работу по каждому случаю отдельно.       Даже уроки снова стали обычными, и это ощущалось почти роскошью — сидеть за партой, спорить о теории, записывать конспекты и не думать о том, выживет ли замок до конца семестра, не думать о том, что очередная трещина в стене может оказаться не просто трещиной, а началом нового кошмара, который снова заставит их всех балансировать на грани.       На чарах Флитвик пытался объяснить сложную систему переплетения защитных заклинаний, но половина класса больше интересовалась личной жизнью друг друга, особенно слизеринцы, особенно Тео, который, казалось, поставил себе цель довести преподавателя до нервного срыва исключительно силой своего обаяния и отсутствием инстинкта самосохранения.       — Грейнджер, — сообщил он, развалившись на стуле так, будто родился без позвоночника и всю жизнь только и делал, что компенсировал этот недостаток харизмой, — ты сейчас буквально насилуешь магию, я серьёзно, это uncomfortable to watch, это почти физически больно для человека с тонкой душевной организацией, такой как я.       — Нотт, ты драматизируешь, — ответила она, даже не поднимая головы от конспекта, и продолжала записывать что-то с той же скоростью, с какой говорила, умудряясь одновременно слушать и конспектировать.       — Нет, я страдаю эстетически, — возразил он, прикладывая ладонь ко лбу жестом умирающего лебедя, — это совершенно другой вид страдания, гораздо более благородный и гораздо менее изученный современной магической наукой, я, возможно, напишу об этом монографию.       — Просто у тебя руки кривые, — сказала она и перевернула страницу.       — А у тебя характер отвратительный, — парировал он, тыча в неё пером.       — А у тебя мозг декоративный.       — Безумно, — согласился он и расплылся в улыбке, — зато красивый, а это большая редкость для декоративных предметов, обычно они ещё и бесполезные.       Флитвик закрыл лицо ладонями и издал звук, похожий на сдерживаемый всхлип человека, который уже не первый год работает в этой школе и до сих пор не понимает, как ему удалось сохранить рассудок.       — Иногда мне кажется, что война была недостаточным испытанием, — пробормотал он в свои маленькие ладошки, и класс сочувственно затих, понимая, что профессор сегодня особенно близок к тому, чтобы просто выйти из кабинета и никогда не вернуться.       Пэнси, сидевшая рядом с Гермионой — что до сих пор выглядело как сбой реальности, зафиксированный где-то на уровне фундаментальных законов мироздания, — лениво осмотрела её свитер, прищурившись с видом критика на модном показе, который только что обнаружил вопиющее нарушение дресс-кода.       — Кто позволил тебе выйти в этом? — спросила она, и в её голосе прозвучало столько искреннего недоумения, что Гермиона на мгновение почувствовала себя виноватой.       — Мне тепло, — ответила она, машинально одёргивая край свитера.       — Это не ответ, это признание в преступлении, — Пэнси подалась вперёд и прикоснулась к ткани двумя пальцами, словно это было вещественное доказательство, которое следовало приобщить к делу. — Нет, серьёзно. Он выглядит так, будто пережил личную трагедию, причём не одну, а несколько подряд, и теперь его единственная цель в жизни — напоминать окружающим о бренности бытия.       — Он серый, — сказала Гермиона, глядя на свой свитер так, будто видела его впервые.       — Именно! — Пэнси всплеснула руками. — Ты выглядишь как депрессия с отличными оценками. Это неправильно, Грейнджер, мир должен видеть твоё лицо, а не этот свитер. Такой не надела бы даже моя бабушка.       — Спасибо, Паркинсон.       — Не благодари, — Пэнси уже снова смотрелась в зеркальце, поправляя чёлку, — я делаю общество красивее, это моя общественная нагрузка, мой крест, моё бремя.       — Насильно, — вставил Блейз со своего места, даже не оборачиваясь.       — Лучшие вещи всегда делаются насильно, — парировала она, не моргнув глазом. — Добровольно люди носят серые свитера и называют это модой.       Тео вдруг ткнул Гермиону пером в плечо, привлекая внимание с настойчивостью человека, которому нечего терять, кроме собственного достоинства.       — Кстати, ты идёшь сегодня в библиотеку? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то подозрительно похожее на заговор.       — Да, — ответила она, нахмурившись.       — Отлично, — Нотт откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди с видом победителя, — Малфой последние два часа делает вид, что ему туда не надо, но выглядит так, будто сейчас начнёт жрать мебель от нервов. Я просто передаю информацию, ты делай с ней что хочешь, можешь игнорировать, можешь использовать в корыстных целях.       Драко даже не поднял головы, продолжая записывать что-то в пергаменте с тем же спокойным выражением лица, с каким обычно подписывал приказы об увольнениях.       — Нотт, — произнёс он, и в этом единственном слове было больше угрозы, чем в ином проклятии.       — Да-да, угрожай мне, — Тео кивнул с таким видом, будто получал комплимент, — это очень сексуально, продолжай, я весь во внимании.       — Когда-нибудь я всё-таки тебя убью, — сообщил Малфой и перевернул страницу.       — А Грейнджер потом будет плакать на суде? — поинтересовался Нотт, явно наслаждаясь каждой секундой этого разговора.       — Я не буду плакать, — сухо сказала Гермиона, даже не оборачиваясь, — я дам показания. Под присягой. С документальными доказательствами. И приглашу свидетелей.       Тео уставился на неё с уважением, граничащим с благоговением, и медленно покачал головой.       — Вот за это я тебя и люблю, — выдохнул он.       И замолчал — резко, будто кто-то перерезал звуковую дорожку, — потому что в комнате стало слишком тихо, и очень медленно, словно в замедленной съёмке, все головы повернулись к Малфою. У Драко дёрнулась челюсть, и пальцы, державшие перо, на мгновение сжались до побелевших костяшек. Блейз прикрыл глаза и медленно покачал головой, словно наблюдал за крушением поезда в замедленной съёмке.       — О господи, — прошептал он. Пэнси наклонилась к Тео и заговорщицким шёпотом, который, впрочем, был слышен всему классу, произнесла:       — Тео. Беги. Прямо сейчас, пока он не достал палочку. У тебя ещё есть шанс.       — Да что? — искренне удивился Нотт, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. — Я дружески. Исключительно дружески. Никакого подтекста, никаких скрытых смыслов.       — Ты сейчас звучал как человек, который хочет умереть, — сообщила ему Пэнси, — и, честно говоря, я тебя понимаю. Жизнь с тобой, наверное, невыносима.       Драко очень спокойно отложил перо — слишком спокойно, так спокойно, что даже Флитвик на всякий случай отодвинулся подальше, сделав вид, что проверяет что-то в шкафу с учебниками.       — Нотт, — произнёс он.       — Да?       — Ещё раз.       — Что — ещё раз?       — Скажи «люблю» рядом с ней ещё раз.       Тео медленно расплылся в ухмылке, которая становилась шире с каждой секундой, и в его глазах заплясали те самые опасные огоньки, которые обычно предвещали неприятности как минимум школьного масштаба.       — О-о-о, — протянул он, потирая руки, — ревность. Наконец-то. А я уж думал, никогда не дождусь. Я уже начал сомневаться в своей способности провоцировать людей.       — Я не ревную.       — Конечно нет, — согласился Нотт с энтузиазмом человека, который не верил ни единому слову, — ты просто выглядишь так, будто готов расчленить меня учебником, но это, разумеется, чисто академический интерес.       — Потому что ты заебал, — процедил Драко и снова взял перо, но уже не писал, просто держал его в пальцах, словно оружие. Гермиона уткнулась лицом в ладонь и почему-то улыбалась, хотя всеми силами пыталась скрыть эту улыбку от окружающих, особенно от сидящего рядом Флитвика, который, кажется, уже начал тихо молиться.       На трансфигурации всё продолжилось: Нотт спорил с Гермионой уже двадцать минут подряд, развалившись на стуле с видом человека, бросающего вызов самой вселенной.       — Грейнджер, ты не можешь просто игнорировать ограничения массы. Это фундаментальный принцип!       — Могу, — ответила она, не поднимая головы от конспекта. — Я буквально только что это сделала.       — Это не аргумент, это преступление против физики!       — Мы волшебники, Нотт. Вся наша жизнь — одно сплошное преступление против физики. Привыкай.       Макгонагалл медленно закрыла глаза и сделала тот особый вдох, который обычно предшествовал самым убийственным её замечаниям.       — Профессор, — немедленно оскорбился Тео, прижимая руку к груди.       — Мистер Нотт, ещё слово — и вы будете неделю помогать Филчу. — Это нарушение прав человека!       — Вы не человек, вы бедствие.       Гермиона фыркнула в кулак, и Драко, сидевший через ряд, поймал себя на том, что смотрит только на это — на её смех, на то, как она снова начала смеяться чаще, на то, как мир вокруг неё постепенно возвращал цвет. Вот только это хрупкое состоянии могло треснуть в один миг, и он об этом помнил. Каждую, мать его, секунду.       Тео вдруг обернулся к Малфою. — Ты сейчас выглядишь подозрительно счастливым. Это ненормально.       — Отъебись.       — Нет, серьёзно. Малфой счастлив? — театрально ахнула Пэнси. — Кто-нибудь позовите мадам Помфри.       — Или священника, — добавил Блейз.       — Или Грейнджер, — задумчиво протянул Тео. — Она у нас теперь официальный эмоциональный саппорт слизеринского принца.       Драко швырнул в него пером, и Тео поймал его на лету, с ловкостью, выработанной годами практики. — Видали? Агрессия. Это любовь.       — Это желание тебя придушить.       — Разницы всё меньше.       И, к своему ужасу, Драко понял, что больше не может даже нормально злиться на эти шутки, потому что где-то очень глубоко внутри уже знал: они, суки, правы.       За ужином Малфой сидел за слизеринским столом с выражением лица человека, который теоретически готов убивать, но практически слишком устал, а перед ним остывал кофе. Тео жрал бекон так, будто вчера пережил кораблекрушение.       — Я клянусь, — трагично говорил он, — Макгонагалл ненавидит меня персонально.       — Потому что ты существуешь персонально, — лениво отозвался Блейз, помешивая ложечкой чай.       — Я обаятелен.       — Ты похож на судебную ошибку.       Пэнси, не поднимая глаз от зеркальца, процедила: — Тео похож на человека, который говорит «детка» официанткам и искренне считает это харизмой.       — А это не харизма? — искренне удивился Нотт.       — Это причина женской преступности. — Пэнси, ты разбиваешь мне сердце, — он оскорблённо приложил руку к груди.       — Оно у тебя декоративное.       Драко почти не слушал, потому что Грейнджер вошла в Большой зал вместе с Джинни, на ходу поправляя рукав свитера и пытаясь одновременно читать раскрытую книгу. Волосы были собраны кое-как, словно она сдалась на середине процесса, а на носу — тонкие следы от очков, которые она носила, когда читала. То есть, практически всегда. Живая, снова, и Драко поймал себя на том, что расслабил плечи только в тот момент, когда увидел её. Он всё ещё не мог привыкнуть — буквально физически, словно внутри всё это время кто-то держал натянутый трос.       Блейз проследил за его взглядом и медленно вздохнул.       — Вот так люди и становятся проблемой для Министерства. Ты смотришь на неё так, будто готов убить любого, кто предложит ей холодный чай.       — Чай должен быть горячим, — машинально бросил Драко.       Тео медленно повернулся к Блейзу. — Видал? Всё. Пиздец. Он уже семейный. Ещё неделя, и начнёт носить ей шарф.       — Ещё слово, Нотт…       — И что? Ударишь меня вилкой при даме сердца?       Гермиона в этот момент села за гриффиндорский стол и не притронулась к еде, разумеется. Драко выдержал примерно минуты три, а потом поднял взгляд через весь зал.       — Грейнджер.       Она автоматически обернулась — слишком быстро, слишком привычно.       — Ты опять не ешь.       Гермиона моргнула.       — Я пила чай.       — Это не еда.       — А ты не моя мать.       — К счастью.       Воздух в зале будто загустел, даже ложки перестали звенеть. Тео очень медленно поставил чашку на стол, а Блейз прикрыл глаза ладонью.       — О нет. Они теперь женатая пара.       — Если они начнут делить один плед в библиотеке — я уйду в монастырь, — трагически выдохнула Пэнси.       — Ты слишком любишь дорогую косметику, — заметил Блейз.       — Тогда в элитный монастырь.       И Гермиона вдруг рассмеялась — не тем коротким вежливым смешком, которым люди закрывают неловкость, а по-настоящему, с запрокинутой головой, с выдохом, с живым теплом в голосе. У Драко внутри что-то резко, почти болезненно дрогнуло, потому что он успел забыть, как звучит её смех, когда ей легко, когда он не натужный, не через усталость, не как попытка убедить окружающих, что всё нормально, а просто свободный.       Гарри, сидевший рядом с Гермионой, медленно перевёл взгляд с неё на Малфоя, потом обратно. Рон выглядел человеком, которому только что сообщили, что Хогвартс официально сошёл с ума.       — Нет, — сказал он вслух. — Нет. Я отказываюсь это принимать.       — Поздно, — пробормотала Джинни. — Мы все уже внутри этого цирка.       Самое странное произошло даже не между Гермионой и Драко, а между Гермионой и Слизерином. Потому что это стало жутко естественным— она больше не напрягалась автоматически, когда садилась рядом с ними на совместных уроках, Пэнси уже комментировала её одежду так, будто занималась этим всю жизнь, Блейз спокойно одалживал ей конспекты, а Тео спорил с ней так часто, что половина преподавателей перестала различать, где у них научная дискуссия, а где дружеский флирт через угрозы убийством.       Паркинсон однажды сказала, задумчиво покручивая кольцо на пальце: — Самое страшное в вас двоих даже не чувства.       Гермиона подняла голову от книги. — А что?       — То, как быстро вы начали вести себя так, будто всегда были частью жизни друг друга.       И Гермиона тогда не нашла, что ответить, потому что это была правда — ужасная, тихая, невыносимо честная правда.       Библиотека Хогвартса в вечерние часы всегда напоминала Гермионе подводный мир — зелёный свет ламп, приглушённые голоса, шелест страниц, похожий на шум далёкого прибоя. Здесь даже воздух казался плотнее, тяжелее, пропитанным вековой пылью и запахом старых переплётов, которые хранили знания, накопленные поколениями волшебников. Мадам Пинс сидела за своим столом, как капитан на мостике, и её взгляд скользил по рядам столов с бдительностью хищной птицы, готовой в любой момент спикировать на нарушителя тишины.       Гермиона сидела за дальним столом, разложив перед собой несколько книг по древним рунам, и пыталась сосредоточиться на переводе сложного отрывка, но мысли постоянно соскальзывали в сторону — к утреннему разговору, к тому, как Драко смотрел на неё через весь зал, к тому, как Тео в очередной раз довёл его до белого каления одной-единственной фразой.       Она тряхнула головой, пытаясь вернуть внимание к тексту, но в этот момент рядом с ней материализовался Тео собственной персоной — он опустился на соседний стул с таким видом, будто библиотека была его личной гостиной, а мадам Пинс — старой знакомой, которая не станет возражать против небольшого нарушения правил.       — Не помешаю? — спросил он, уже раскладывая перед собой конспекты, которые выглядели так, будто их жевала гигантская крыса.       — Уже помешал, — ответила Гермиона, не поднимая головы.       — Отлично, — он улыбнулся и откинулся на спинку стула. — Я как раз планировал. Несколько минут они работали молча, и это было почти удивительно — Тео Нотт, способный молчать больше пяти минут подряд. Но потом он, разумеется, не выдержал и отложил перо, потирая глаза с видом человека, который только что пережил тяжёлое интеллектуальное испытание.       — Знаешь, — начал он задумчиво, глядя куда-то в потолок, — я вот думаю о вас с Малфоем.       — Не думай, — посоветовала она.       — Поздно, — он пожал плечами, — процесс уже запущен, его не остановить. Я думаю о том, как странно всё получилось.       — В каком смысле?       — В самом прямом, — Тео повернулся к ней и подпёр щёку ладонью. — Ты — Гермиона Грейнджер, лучшая подруга Поттера, мозг Золотого Трио, человек, который читает учебники ради удовольствия. Он — Драко Малфой, наследник самой проблемной семьи Британии, человек, который семь лет пытался сделать твою жизнь невыносимой. И вот вы сидите вместе у Снейпа каждый вечер, и он смотрит на тебя так, будто ты единственный источник кислорода в радиусе ста миль.       — Ты преувеличиваешь, — сказала она, но щёки предательски потеплели.       — Нисколько, — он покачал головой, и его улыбка стала мягче, почти серьёзной. — Я знаю Малфоя с одиннадцати лет, Грейнджер. Я видел его злым, напуганным, высокомерным, отчаявшимся, я видел его, когда он думал, что весь мир против него, и когда он сам был против всего мира. Но я никогда не видел его таким, как сейчас. Таким... спокойным, что ли? Нет, не спокойным. Скорее, сосредоточенным на чём-то важном.       — На разваливающемся замке, — предположила она.       — На тебе, — поправил он, и это прозвучало настолько просто и искренне, что Гермиона на мгновение забыла, как дышать. Тео не стал дожидаться ответа — он просто поднялся, собрал свои конспекты и направился к выходу из библиотеки, оставив Гермиону наедине с мыслями, которые она так старательно отгоняла последние недели. И где-то на полпути к двери он обернулся и добавил:       — Кстати, он сейчас сидит в подземельях Слизерина и делает вид, что ему не интересно, пришла ли ты в библиотеку. Но я точно знаю, что он проверил расписание твоих посещений за последний месяц. Так что, если ты вдруг сомневаешься — не сомневайся.       И ушёл прежде, чем она успела что-либо ответить.       В подземельях Снейпа вечером царила та особая атмосфера, которую Гермиона научилась ценить за последние месяцы, — смесь опасности, интеллекта и странного, почти семейного уюта, возникающего только там, где люди слишком долго работают бок о бок над чем-то, что может их убить. Снейп сидел за своим столом, как всегда погружённый в чтение, Драко расположился на диване с книгой, которую, судя по тому, как редко он переворачивал страницы, он на самом деле не читал, а Гермиона устроилась в кресле у камина, поджав под себя ноги и проверяя последние данные по потокам.       — Ты сегодня была в библиотеке, — сказал Драко, не поднимая глаз от книги.       Гермиона удивлённо посмотрела на него.       — Откуда ты знаешь?       — Нотт доложил, — он перевернул страницу, хотя она была совершенно уверена, что он не прочитал предыдущую. — Сказал, что ты изучала руны и выглядела при этом как человек, который пытается решить уравнение с десятью неизвестными.       — Он ещё сказал, что ты проверил моё расписание посещений, — парировала она. Драко замер — всего на мгновение, почти незаметно, — и Снейп, не отрываясь от фолианта, сухо прокомментировал:       — Малфой, ваши методы наблюдения становятся всё более изобретательными.       — Это не наблюдение, это сбор данных, — ответил он ледяным тоном.       — Конечно, — Снейп перевернул страницу, и в его голосе промелькнула тень сарказма. — А я — Министр Магии.       Их вечера постепенно превратились в ритуал, опасный именно своей обычностью: сначала проверка потоков, потом зелья, потом бесконечные записи, споры, попытки понять, как удержать Хогвартс от очередного нервного срыва. Иногда Гермиона засыпала прямо над книгами, иногда Малфой орал на неё за это, иногда Снейп орал на обоих, помешивая очередную мерзко пахнущую дрянь в котле.       — Если вы двое собираетесь умереть от переутомления, — холодно сообщал он, — сделайте это хотя бы не в моём кабинете.       — Очень вдохновляет, профессор, — бормотала Гермиона, не отрываясь от пергамента.       — Я стараюсь поддерживать атмосферу.       — У вас отлично получается атмосфера похорон.       — Благодарю.       Драко обычно сидел рядом, вытянув ноги к огню, и наблюдал за ней поверх книги, слишком часто. Он уже даже не пытался делать вид, что это случайно, потому что Грейнджер снова начала жить — не выживать, а жить. Она спорила, злилась, закатывала глаза так выразительно, будто это было отдельное искусство, могла внезапно начать рассказывать Снейпу теорию про древние артефакты и через пять минут забыть, что держит чашку в руках. И Драко смотрел на это с тем тихим, внутренним ужасом человека, который слишком хорошо помнит, как выглядит чужое исчезновение. Иногда он ловил себя на том, что просто слушает её голос — не слова, а сам звук, — потому что ещё месяц назад боялся однажды перестать его слышать.       Снейп, разумеется, всё замечал. В одну из ночей, когда Гермиона уснула прямо на диване у камина, и книга сползла ей на колени, он поднял взгляд от записей, посмотрел на Драко, потом снова на Гермиону и устало произнёс:       — Малфой, если вы продолжите смотреть на неё так драматично, мне придётся начать брать с вас деньги за спектакль.       — Я смотрю нейтрально.       — Конечно.       — Профессор, — сонно пробормотала Гермиона, не открывая глаз, — он всегда так врёт?       — Постоянно.       — Предатели.       Снейп тяжело вздохнул, но уголок его рта едва заметно дрогнул.       А потом наступала самая опасная часть вечера, когда нужно было расходиться. Раньше это происходило быстро, формально, почти холодно, и тогда это ещё можно было спрятать за привычной язвительностью, сделать вид, что всё остаётся прежним. Но недели шли, и фразы менялись, незаметно, почти случайно — от «Не умри до утра» до «Выпей зелье перед сном» и «Я серьёзно», — пока однажды не прозвучало тихое «Спи нормально» и в ответ такое же «Ты тоже», без колкостей, без игры. И оба тогда замолчали слишком резко, потому что поняли: что-то изменилось не в Эхо, не в магии, а в них самих.       После этого «спокойной ночи» стало необходимостью — смешной, нелепой, почти детской, но необходимостью. Если один уходил раньше, второй начинал нервничать; если забывали сказать, сон превращался в беспокойную дрянь из обрывков мыслей и чужой тревоги. Они ни разу это не обсудили, конечно нет, это было бы слишком честно, поэтому всё превратилось в странный маленький ритуал, о котором знали только они: подземелья, тусклый свет, Снейп, изображающий, что ничего не замечает, Гермиона, собирающая книги в охапку, и Малфой, стоящий слишком близко у двери.       — До завтра, Грейнджер.       — Спокойной ночи, Малфой.       Иногда тише, иногда устало, но всегда, и хуже всего было то, насколько быстро это стало ощущаться правильным, словно так и должно быть. Однажды Гермиона уже дошла до лестницы, когда услышала за спиной своё имя.       — Грейнджер, — Драко стоял в полумраке коридора, усталый, растрёпанный, невыносимо настоящий.      — Ты забыла.       — Что?       — Спокойной ночи, — он произнёс это не как привычку, а как просьбу: вернуться завтра живой.       И у неё почему-то сжалось сердце так сильно, что стало больно дышать.

***

      После Норы всё между ней и Гарри стало другим — не резко, не драматично, но между ними появилось что-то очень взрослое и очень страшное: расстояние, тихое, аккуратное, почти вежливое. Поттер начал отдаляться ещё в Норе, и Гермиона заметила это не сразу — сначала мелочи, а потом она однажды поняла: он больше не садится рядом с ней по привычке, будто каждый раз сознательно выбирает другое место. Это чувствовалось в Большом зале особенно остро: раньше Гарри всегда был рядом, а теперь — напротив, через человека, иногда в другом конце стола, и от этого внутри неприятно холодело, потому что они с Гарри слишком долго были «мы», без усилий, без вопросов.       Вечером они столкнулись в коридоре у библиотеки. Снаружи падал снег, и Гарри стоял, засунув руки в карманы, усталый, очень усталый. Гермиона вдруг подумала, что они все слишком быстро повзрослели и слишком плохо это пережили.       — Ты избегаешь меня, — тихо сказала она.       — А ты заметила, — он коротко усмехнулся без радости. — Я просто пытаюсь понять, где теперь моё место.       — Ты мой лучший друг.       — Да, — он кивнул очень спокойно. — Но я больше не первый человек, к которому ты идёшь, когда тебе страшно.       Она открыла рот и не смогла ничего сказать, потому что он был прав, и это убивало. Гарри отвёл взгляд к окну и добавил, что не винит её, но всё время чувствует себя стоящим снаружи какой-то двери, которую «вы» уже закрыли — «вы», не «ты», — и сердце болезненно дёрнулось. Гермиона смотрела на него и с ужасом понимала: он пытается быть взрослым, не устраивать сцен, не удерживать её силой прошлого, а просто привыкнуть. И от этого хотелось выть, потому что она помнила их в одиннадцать, Хогвартс-Экспресс, совместные уроки, приключения, походы к Хагриду, первые испытания и войну; они были друг другу домом слишком долго, а теперь этот дом начинал менять форму.

***

      Дни шли за днями, и Хогвартс постепенно возвращался к нормальной жизни — если можно было назвать нормальной жизнь в замке, где лестницы иногда решали, что им надоело вести на третий этаж, и начинали вести в подземелья, где привидения устраивали дебаты о правах мёртвых, а Пивз продолжал терроризировать Филча с изобретательностью, достойной лучшего применения. Снег за окнами то таял, то возвращался, и февраль в Шотландии был таким же серым, мокрым и бесконечным, как всегда, но в этом году даже эта серость не могла заглушить ощущения, что что-то изменилось — в замке, в людях, в самом воздухе, который стал легче и теплее.       Гермиона и Драко продолжали работать вместе над стабилизацией потоков, и их вечера у Снейпа становились всё более привычными, почти рутинными, но в этой рутине было что-то успокаивающее, словно они оба наконец нашли способ существовать рядом без постоянной войны, без необходимости каждую минуту доказывать друг другу что-то, что давно перестало иметь значение.       Однажды вечером, когда они задержались дольше обычного — Снейп ушёл раньше, оставив их вдвоём, потому что «у него были дела поважнее, чем наблюдать за их бесконечными препирательствами», — Гермиона вдруг отложила перо и посмотрела на Драко с тем особым выражением, которое всегда появлялось у неё, когда она собиралась сказать что-то важное.       — Знаешь, — начала она, — я всё думаю о том, что было бы, если бы Эхо не случилось. Драко оторвался от бумаг и поднял на неё глаза.       — В каком смысле?       — В прямом, — она пожала плечами. — Если бы не было этой связи, если бы замок не начал сходить с ума, если бы Снейп не заставил нас работать вместе... мы бы вообще заговорили когда-нибудь? После войны?       Он долго молчал, обдумывая вопрос, и огонь в камине бросал на его лицо неровные тени.       — Нет, — ответил он наконец. — Скорее всего, нет. Ты бы продолжала считать меня тем же Малфоем, которого знала в школе, а я... — он запнулся. — А я, наверное, так бы и не понял, что можно по-другому.       — По-другому — это как?       — Не как мой отец, — тихо сказал он. — Не как все, кто говорил мне, что чистота крови — это единственное, что имеет значение. Не как человек, который смотрит на людей и видит только фамилии и факультеты.       Гермиона смотрела на него и видела человека, который изменился — не за одну ночь, не благодаря одному разговору или событию, а медленно, трудно, через боль, потери, страх и одиночество. И она вдруг поняла, что то же самое можно сказать и о ней самой.       — Я тоже изменилась, — сказала она. — Я думала, что мир делится на наших и врагов, на хороших и плохих, на тех, кто сражался против Волдеморта, и тех, кто был на его стороне. А теперь... теперь всё стало сложнее.       — Сложнее — это не всегда плохо, — заметил он.       — Нет, — согласилась она, — не всегда.       И в этот момент что-то мир между покачнулся — не резко, не драматично, а тихо, почти незаметно, как меняется угол падения света, когда солнце медленно клонится к горизонту. Они смотрели друг на друга через разделяющий их стол, заваленный пергаментами и схемами, и каждый из них понимал, что прошлое никуда не делось, что оно всё ещё здесь, в этих стенах, в этих книгах, в этих шрамах, которые никуда не исчезнут. Но будущее — будущее ещё можно было выбрать.       — Спокойной ночи, Малфой, — сказала она наконец, поднимаясь.       — Спокойной ночи, Грейнджер, — ответил он.       И в его голосе больше не было ни насмешки, ни усталости, ни страха — только тихая, почти невесомая надежда на то, что завтра будет лучше, чем вчера.

*

      Комната девочек поздно вечером всегда казалась Гермионе отдельным миром, чем-то более хрупким, чем сам Хогвартс. За окном медленно падал снег, крупный, ленивый, почти сонный, а в спальне горела только одна лампа, освещая разбросанные учебники и шерстяные носки Джинни у кровати. Комната дышала тем особым теплом, которое появляется только в местах, где люди слишком долго живут бок о бок. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, и бессмысленно листала учебник, потому что мысли её были далеко внизу — у Снейпа, у Малфоя, в чёртовых коридорах, которые теперь ощущались почти ближе собственного факультета.       Джинни сидела напротив, расчёсывая влажные после душа волосы, и молчала слишком долго, а потом вдруг спросила то, чего Гермиона боялась больше всего:       — Ты снова думаешь о нём? И ты стала говорить о Малфое так, будто от этого зависит твоя жизнь.       Пальцы Гермионы медленно сжались на краю одеяла. Впервые за очень долгое время ей стало невыносимо трудно врать, даже себе.       — Возможно, так и есть, — почти шёпотом сказала она.       Джинни не выглядела удивлённой, только усталой. — Господи, вы действительно умудрились вляпаться в самое драматичное дерьмо из возможного.       — Это не входило в мой план на учебный год, — нервно рассмеялась Гермиона.       — А у тебя был план?       — Конечно.       — И где именно между «дополнительной нагрузкой» и «идеальными конспектами» находился Малфой?       — Примерно между нервным срывом и преждевременной смертью.       — А, то есть всё по расписанию.       Они обе тихо рассмеялись — уставшим, взрослым смехом, каким смеются люди, пережившие слишком многое для своего возраста. Потом снова стало тихо, только снег за окном и потрескивание лампы. Джинни смотрела на неё долго, очень мягко.       — Ты боишься этого?       — Да. — Гермиона покачала головой раньше, чем успела подумать. — И дело давно не в фамилии или факультете. Просто рядом с ним мне стало слишком… хорошо. А это уже опасно.       — Я не понимаю, как это случилось, — призналась она тихо. — Это же он, Малфой, человек, которого я половину жизни хотела придушить учебником. Но теперь я иногда ловлю себя на мысли, что первым делом ищу его глазами, когда захожу в комнату.       Джинни медленно улыбнулась, понимающе, и от этой улыбки стало одновременно и легче, и страшнее.             Когда Гермиона сказала, что Гарри смотрит на неё так, будто теряет, а она всё равно думает о Малфое, Джинни заметила, что любовь вообще редко делает людей удобными. Слово прозвучало слишком прямо, слишком открыто, и Гермиона резко отвернулась к окну. Когда она призналась, что без него мир становится слишком мёртвым, Джинни окончательно всё поняла — не магию, не Эхо, а масштаб. Так не говорят о человеке, к которому «просто привязались», так говорят только тогда, когда кто-то уже стал частью внутреннего мира, неотделимой.       Джинни медленно поднялась, села рядом и осторожно прислонилась плечом к её плечу.       — Тогда, наверное, тебе придётся научиться жить с тем, что ты влюбилась в самого раздражающего слизеринца на планете.       Гермиона закрыла лицо ладонями и хрипло рассмеялась. — Боже, это звучит ужасно. Я буквально позор факультета.       — Нет. Ты просто человек. — И почему-то именно после этих слов Гермионе впервые за долгое время захотелось плакать.

*

      На следующее утро Хогвартс проснулся под снегом — крупные белые хлопья падали с серого неба так густо, что казалось, будто само небо решило спуститься на землю и укрыть замок от всех бед, которые ещё могли случиться. Студенты высыпали во двор на первой же перемене, и вскоре воздух наполнился криками, смехом и звуками снежков, разбивающихся о мантии и стены.       Гермиона стояла у каменной арки и смотрела на этот хаос с улыбкой — настоящей, не той, которую она надевала как маску последние месяцы, а той, что шла изнутри, из самого сердца. Где-то справа Рон и Гарри сражались против Симуса и Дина, и Рон орал, что это нечестно, потому что у Джорджа были зачарованные снежки. Слева Тео пытался затащить Блейза в сугроб, а Пэнси стояла в стороне с выражением лица человека, который никогда не будет участвовать в подобном варварстве, но почему-то не уходила.       Драко стоял чуть поодаль, у дальнего дерева, и курил, наблюдая за происходящим с привычным выражением лёгкого презрения ко всему миру. Но когда Гермиона поймала его взгляд, она увидела то, чего не видели другие, — ту самую мягкость, которую он прятал за сарказмом, ту самую усталую надежду, которую он не позволял себе показывать.       Она подошла к нему — медленно, словно давая себе время передумать, — и встала рядом, глядя на снежную битву.       — Ты не участвуешь? — спросила она.       — Я слишком взрослый для этого, — ответил он, выпуская дым.       — Тебе восемнадцать.       — Именно. Слишком взрослый. Она фыркнула и скрестила руки на груди.       — Ты просто боишься, что Нотт закидает тебя снегом.       — Нотт не сможет закидать меня снегом, даже если я буду стоять на месте.       — Проверим?       — Не надо.       — Боишься.       — Грейнджер.       — Что?       Он посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, — и в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.       — Ничего, — сказал он наконец и отвернулся. — Просто стой здесь и не мешай мне выглядеть загадочно.       Она рассмеялась — искренне, легко, — и они стояли вместе под падающим снегом, и мир вокруг них был не идеальным, не простым, не лёгким, но он был настоящим. И этого, пожалуй, было достаточно.       Хогвартс стоял под снегом, старый, мудрый, переживший столько войн и катастроф, что их хватило бы на десяток учебников истории, и он помнил всех, кто когда-либо ходил по его коридорам, — героев и предателей, победителей и побеждённых, тех, кто ушёл, и тех, кто остался. И где-то глубоко в его древних стенах, среди трещин и шрамов, среди магии, которая никогда не была до конца понятна даже самым умным волшебникам, медленно заживали старые раны — и появлялись новые, потому что жизнь всегда оставляет следы, и это было единственное, в чём можно было быть уверенным наверняка.

*

      Дни шли за днями, почти неотличимые друг от друга: январь погрузил замок в сугробы, а камины в гостиных факультетов гудели, не умолкая. Занятия вернулись в своё русло, домашние задания снова начали копиться с пугающей скоростью, и лишь один ритуал оставался незыблемым — по вечерам Гермиона спускалась в подземелья, туда, где потрескивал огонь и пахло полынью. И когда очередная ночь накрыла Хогвартс, никто уже не удивился тому, что эти двое вновь задержались у Снейпа дольше обычного.       Подземелья в этот час были почти бесшумными, но Хогвартс никогда не умел быть по-настоящему тихим. Замок дышал даже ночью — тяжело, древне, как огромное существо, которое слишком долго прожило рядом с людьми. Но сегодня он был снова спокоен, и в кабинете Снейпа потрескивал огонь, медленно, лениво, а котёл тихо выпускал пар без истерик и дрожи воздуха. Гермиона сидела в кресле у камина, листая записи профессора, и вдруг поймала себя на том, что уже минут десять читает одну и ту же строку. И ничего не происходило: ни головной боли, ни ощущения, будто нервную систему пропускают через мясорубку, — просто тепло, просто усталость, просто ночь. Мерлин, она почти забыла, как это ощущается.       Снейп сидел за столом, просматривая очередной древний фолиант с видом человека, подозревающего книгу в намерении лично испортить ему жизнь.       — Если вы двое ещё хоть немного расслабитесь, — сухо произнёс он, — я начну воспринимать это как личное оскорбление.       — Простите, сэр. Мы постараемся снова создать катастрофу к следующему четвергу, — фыркнул Драко с дивана.       — Будьте так любезны.       Гермиона невольно улыбнулась, и Снейп это заметил, как и всё, что касалось их двоих. Иногда ей казалось, что профессор уже смирился с их странной динамикой и наблюдал за ней, как алхимики наблюдают за нестабильным зельем: если не трогать — может, не взорвётся.       — Потоки стабильны уже двенадцать дней, — сказал он наконец. — Замок не перестраивается. Магия выровнялась.       — Всё ещё звучит как ловушка, — Драко медленно провёл рукой по лицу.       — Это потому, мистер Малфой, что у вас паранойя.       — Нет, сэр. Это потому, что последние месяцы Хогвартс пытался нас прикончить с энтузиазмом театрального маньяка.       — Тоже верно.       Гермиона тихо рассмеялась и снова поймала этот взгляд. Драко смотрел на неё так, будто до сих пор не до конца верил, что она действительно здесь — живая, тёплая, спокойная. Она уже начала узнавать этот взгляд, он появлялся у него всё чаще. Какая-то часть его сознания постоянно пересчитывала: здесь? жива? дышит? — и каждый раз чуть расслаблялась только после подтверждения.       Снейп закрыл последний фолиант и поднялся. — На сегодня всё. И ради Мерлина, постарайтесь хотя бы одну ночь не устроить мне инфаркт.       — Ничего не обещаю, — автоматически отозвался Драко.       — Я заметил.       Когда они поднялись, Снейп проводил их взглядом до двери и устало бросил: — И нет, Малфой, ваши супружеские взгляды друг на друга всё ещё не входят в программу исследований.       Драко поперхнулся воздухом, Гермиона резко уткнулась в воротник мантии, пряча улыбку, и Малфой с абсолютно невинным видом ответил:       —Спокойной ночи, сэр.       — Вон.       Дверь захлопнулась. Коридоры были пустыми, факелы дрожали в настенных канделябрах, а за окнами медленно кружил снег. Они шли рядом молча, и это молчание давно перестало быть неловким — просто привычка существовать рядом.       — Ты сегодня опять почти не ел, — сказала она вдруг.       — Это сейчас была забота, Грейнджер? — он лениво покосился на неё.       — Это сейчас было раздражение. Не перепутай.       — Спасибо. Я почти испугался.       — Малфой.       — Что?       Она вздохнула.       — Ничего.       Он ухмыльнулся уголком рта, и она поймала себя на мысли, что слишком сильно привыкла к этой ухмылке, к его голосу, к тому, что где-то в мире всегда есть он. Раньше всё было проще: была проблема, было Эхо, была необходимость, и можно было прятаться за этим, как за бронёй. А теперь Хогвартс затих, Снейп почти перестал смотреть на них как на потенциальных покойников, она снова спала по ночам и всё равно каждый вечер шла в подземелья с ощущением, будто возвращается туда, где должна быть. Это уже даже магией не объяснишь.       Они остановились у лестницы на седьмой этаж, и Гермиона вдруг ощутила почти детскую неохоту подниматься — просто потому, что тогда вечер закончится. Драко, кажется, почувствовал то же самое, он стоял слишком близко, смотрел слишком долго. Снег за высоким окном медленно падал за его спиной, свет факелов цеплялся за острые скулы и уставший изгиб рта. Красивый — эта мысль больше не вызывала раздражения, только проблемы, очень большие, очень красивые проблемы.       — Ты действительно выглядишь лучше, — тихо сказал он, не как комплимент, а как факт, от которого самому трудно дышать.       — Ты тоже меньше похож на человека, готового убить сокурсников.       — Не преувеличивай. Я всё ещё готов.       Она фыркнула, и именно в этот момент Драко внезапно шагнул ближе, резко, будто не дал себе времени передумать, и обнял её без осторожности, без этого дурацкого подросткового «можно?», просто притянул к себе так, словно последние месяцы держал это движение внутри и наконец сорвался. У Гермионы перехватило дыхание — это было объятие человека, который слишком долго жил в страхе потерять. Его руки сжались у неё на спине крепко, почти болезненно, и она почувствовала, как он выдыхает ей в волосы, будто только сейчас разрешил себе перестать держаться.             И она ответила сразу, даже не думая, просто прижалась лбом к его плечу и расслабилась полностью, так резко, что сама испугалась. Тёплый — господи, какой он был тёплый. После месяцев холода рядом с ним вдруг стало спокойно до невозможности. Драко замер, почувствовав, как она буквально обмякла в его руках без напряжения, без вечной готовности тащить на себе весь мир, словно рядом с ним ей можно было не быть сильной. Это ударило по нему сильнее любого заклинания.       Он уткнулся лицом ей в волосы, закрыл глаза и вдохнул. Если кто-нибудь сейчас попытается это у него отнять — он реально кого-нибудь убьёт, без метафор.       — Если Хогвартс ещё хоть раз попробует тебя угробить, — тихо произнёс он ей в макушку, — я лично спалю эту чёртову школу.       Гермиона вдруг рассмеялась, тихо, сонно, прямо ему в плечо, и этот звук прошёлся по его нервам чем-то невозможным. Её пальцы медленно сжались у него на спине.       — Ты сейчас прозвучал очень романтично для человека, который угрожал поджогом.       Драко хрипло усмехнулся и, прежде чем успел подумать, что творит, коснулся губами её волос — почти невесомо. Гермиона замерла, и мир вокруг будто тоже замер, только снег продолжал падать за окнами, медленно, тихо, словно Хогвартс смотрел на них и впервые за долгое время не собирался вмешиваться.