Часть 18. Между «к черту здравый смысл» и «мы пожалеем об этом позже»

      Подземелья в этот час дышали сыростью и старым камнем — тот особенный запах, который въедается в мантию, в волосы, в память, и остаётся там навсегда, даже когда покидаешь Хогвартс. В кабинете Снейпа горел только один котёл, и пламя под ним лизало чугунное дно неровными синими языками, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Гермиона уснула час назад — не заметила, как провалилась в сон прямо над раскрытым фолиантом, подложив руку под щёку вместо подушки. Её перо так и осталось лежать поперёк страницы, оставив длинную чернильную кляксу на полях. Снейп ушёл в архивную часть кабинета ещё раньше — ему нужно было проверить старые записи по магическим каналам, и он оставил их одних.       Драко сидел напротив неё, за другим концом стола, и делал вид, что читает. Книга лежала перед ним открытой уже минут сорок, но он не мог бы пересказать ни строчки. Вместо этого он смотрел на неё — не пристально, не жадно, а с тем особым, почти клиническим вниманием, которое выработалось у него за последние месяцы и которое он сам ненавидел. Оно напоминало ему о декабре, о бесконечных ночах, когда он сидел точно так же, боясь отвести взгляд, потому что каждый раз, когда он моргал, ему казалось, что она исчезает.       Сейчас она выглядела спокойной. Дыхание ровное, ресницы чуть подрагивают во сне, губы приоткрыты. Но что-то было не так — он чувствовал это кожей, как чувствуют перемену погоды старые шрамы. Слишком бледная. Слишком лёгкая. Слишком тихая. Не та тишина, которая бывает после долгого дня, а другая — глубокая, почти неестественная, словно сон забирал у неё больше сил, чем давал.       Он поднялся, обошёл стол и остановился у неё за спиной. Снял с себя мантию — тяжёлую, шерстяную, с серебряной застёжкой, — и осторожно, стараясь не разбудить, накинул ей на плечи. Она не пошевелилась. Её пальцы, лежавшие на странице, даже не дрогнули.       Он помнил, как в декабре она просыпалась от любого шороха. Вздрагивала, когда он подходил слишком близко. Открывала глаза мгновенно, словно даже во сне ждала удара. Теперь — ничего. Ни движения, ни вздоха, ни рефлекторного «Малфой, отстань». Только тишина и холод, который, казалось, исходил не от камня, а от неё самой.       Он опустился на корточки рядом с её креслом и несколько секунд просто смотрел. На тонкую заметную жилку на виске. На тени под глазами — те самые, которые он надеялся никогда больше не увидеть. На пальцы, сжимавшие край страницы с какой-то детской беззащитностью. И где-то глубоко внутри, под слоями сарказма, злости и малфоевской выдержки, что-то окончательно оборвалось.       Хогвартс снова брал своё. Не резко, не драматично — медленно, по капле, как истощённый организм вытягивает последние ресурсы. Этот чёртов замок никогда не останавливался. Он давал передышку ровно настолько, чтобы они начали верить в лучшее, а потом возвращался к ней с удвоенной силой. И сейчас, глядя на её белое, почти прозрачное лицо, Драко понял: затишье кончилось.       Он поправил край мантии, укутывая её плечи плотнее, и задержал руку на секунду дольше, чем следовало. Затем выпрямился и отошёл к камину. Огонь потрескивал, поедая поленья, и в его свете лицо Гермионы казалось почти живым. Почти.       Когда Снейп вернулся с охапкой старых свитков, он с порога оценил сцену: Малфой у камина со стиснутыми челюстями, Грейнджер спит под чужой мантией. Профессор ничего не сказал — только бросил короткий взгляд на Драко, в котором читалось понимание, смешанное с той же усталой тревогой. Он опустил свитки на стол и сухо произнёс, не глядя на Малфоя:       — Я догадывался, что это не конец.       — Я тоже, — ответил Драко, не оборачиваясь.       Снейп помолчал, потом тихо, почти без интонации, добавил:       — Она справится.       Малфой ничего не ответил. Он стоял у камина и смотрел в огонь, чувствуя, как внутри медленно, неумолимо закипает ярость — не на Снейпа, не на Хогвартс даже, а на себя. За то, что позволил себе поверить. За то, что расслабился. За то, что снова оказался не готов.       Трансфигурация на следующее утро начиналась поздно — Макгонагалл специально поставила занятие на четвёртый час, чтобы у восьмикурсников было время подготовиться. Тема межвидового превращения неодушевлённого предмета в живое существо требовала не столько знаний, сколько концентрации, и профессор не собиралась рисковать, доверяя сложное заклинание сонным студентам. Кабинет был залит бледным февральским светом, который сочился сквозь высокие стрельчатые окна, рассеиваясь в пыли, танцующей над партами. На кафедре, в массивной хрустальной сфере, покоился механический экипаж — миниатюрная модель из латуни и магических кристаллов, каждая шестерёнка которой была видна невооружённым глазом. Экипаж поблёскивал в свете факелов, ожидая, пока его превратят в живую птицу.       — Межвидовая трансфигурация, — начала Макгонагалл, и её голос разнёсся по классу с той особой звонкой чёткостью, которая всегда заставляла даже самых рассеянных учеников поднимать головы, — требует не просто смены формы, но и перевода неживой материи в живую. Это высший пилотаж. На седьмом курсе мы касались этой темы лишь в теории, но сейчас, после всего, что вы пережили, я считаю, вы готовы. Мистер Малфой, будьте добры, начните.       Драко поднялся не торопясь, поправил мантию и подошёл к кафедре. Его движения были точными, выверенными — ни одного лишнего жеста, ни одной потраченной впустую секунды. Он работал палочкой, как хирург скальпелем: три поворота, пауза на стабилизацию, затем резкий взмах. Экипаж задрожал, оплыл, и на его месте возник серебристый сокол, который недовольно встряхнул крыльями и уставился на класс с тем же высокомерным выражением, которое часто бывало у самого Малфоя.       — Впечатляюще, — кивнула Макгонагалл, обходя кафедру и пристально разглядывая птицу. — Десять баллов Слизерину за технику исполнения. Но глаза птицы всё ещё отливают металлом — вы не до конца преобразовали оптическую систему. Над этим стоит поработать.       — Я учту, профессор, — Драко вернулся на место.       Рон, склонившись к Гарри, пробормотал вполголоса, но достаточно громко, чтобы его услышали ближайшие ряды:       — Десять баллов за птичку, которую он сделал из собственного характера. Такой же серебристый и смотрит на всех как на грязь.       Гарри слабо усмехнулся, не отрывая взгляда от сокола:       — Рон, ты просто бесишься, что у тебя на третьем курсе флоббер-червь позеленел и сдох прямо во время зачёта. Макгонагалл тогда сказала, что это было «самое трагичное фиаско в истории факультета».       — Это был не флоббер-червь! — Рон выпрямился и едва не опрокинул чернильницу. — Это была химура! Редкий магический вид! И она не сдохла, она просто решила, что с неё хватит. Я её понимаю, мне тоже иногда хочется просто уползти в закат.       Джинни, не отрываясь от конспекта, бросила негромко, но с той самой убийственной интонацией, которая всегда появлялась у неё, когда она собиралась подколоть брата:       — Рон, у тебя даже кактус на подоконнике засох, хотя мама поливала его каждый день. Я не знаю, что ты сделал с этим кактусом, но он выглядел так, будто пережил личную трагедию.       — Уизли против Уизли, серьёзно?! Тебя на втором курсе чуть не убил василиск, а теперь ты мне про кактус рассказываешь!       — Василиск хотя бы был впечатляющим. А кактус — это позор.       Тео, услышавший перепалку, повернулся к гриффиндорцам всем корпусом и опёрся подбородком на спинку стула, явно наслаждаясь зрелищем:       — Уизли, я всегда знал, что у вас в семье весело, но чтобы настолько — даже я впечатлён. Вы там что, за завтраком обсуждаете, кто из вас кого чуть не убил?       — Нотт, не лезь, это семейное, — Рон прищурился.       — Молчу, молчу. Просто рад, что моя семья ограничивается игнорированием друг друга. Это снижает уровень бытового травматизма.       — Твоя семья игнорирует даже тебя, Нотт, — добавил Блейз, не отрываясь от учебника. — Это высший уровень. Не каждый может похвастаться, что его существование настолько же незаметно, насколько громко он сам о нём заявляет.       — Забини, ты сейчас договоришься.       Но Блейз уже перелистнул страницу с таким видом, будто ничего не говорил.       Драко почти не слушал их. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Гермиону — не на ту, что сейчас склонилась над конспектом в другом конце класса, а на ту, что несколькими часами ранее лежала под его мантией в подземельях, бледная до синевы. Он всё ещё чувствовал холод её кожи, когда поправлял край мантии. Всё ещё видел её пальцы, сжимавшие страницу с какой-то отчаянной беззащитностью. Всё ещё помнил тишину, в которой она спала — слишком глубокую, слишком неподвижную.       Макгонагалл тем временем продолжала урок, вызывая к кафедре следующих студентов, поправляя движения палочек, объясняя нюансы стабилизации. Её голос звучал где-то на периферии сознания Драко, сливаясь с шумом крови в ушах. Он заставлял себя смотреть на доску, на схемы, на сокола — куда угодно, только не на неё. Но взгляд всё равно возвращался.       Она выглядела лучше, чем час назад. Румянец вернулся на щёки — возможно, от тепла класса, возможно, от того, что она действительно немного отдохнула. Но он уже знал, что это ничего не значит. Хогвартс не отпускал. Он просто делал паузу. И каждый раз, когда Драко позволял себе надеяться, замок наносил новый удар — более жестокий, более точный, более разрушительный.       Он не позволит себе надеяться снова. Хватит.       Когда урок закончился и студенты потянулись к выходу, Драко задержался у своего стола, делая вид, что переписывает что-то из конспекта. Гермиона прошла мимо, кивнула ему коротко и направилась к двери. Он проводил её взглядом, отмечая, как она на секунду задержалась у порога, прикрыв глаза — тот самый жест, который он возненавидел ещё в декабре, потому что он означал: она собирается с силами. Снова. Каждый грёбаный раз.       Тео, проходя мимо, хлопнул его по плечу:       — Ты опять смотришь на неё как на умирающего лебедя. Это переходит все границы.       — Отъебись, Нотт, — ответил Драко, но без обычной злости. Просто устало.       — Не могу, — Тео пожал плечами. — Это противоречит моей природе.       Вечером гостиная Слизерина тонула в зеленоватом полумраке — свет магических ламп, вмонтированных в каменные своды, дробился о тёмную воду озера за стрельчатыми окнами, и по стенам бежали длинные, изломанные тени, похожие на водоросли. В камине гудел огонь, но тепло от него не могло до конца разогнать извечную сырость подземелий, въевшуюся в шерсть ковров, в тёмную кожу кресел, в сами кости этого древнего факультета. Пахло хвоей, старым пергаментом и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом слизеринской гостиной — смесью дорогого табака, зелий и холодного камня.       Младшекурсники сбились в дальнем конце зала, возле стеллажей с настольными играми, и оттуда доносился приглушённый смех — кто-то проигрывал в плюй-камни, кто-то пытался незаметно списать домашнее задание у старшего. Когда Блейз, до этого молча сидевший в своём кресле и наблюдавший за разгорающимся разговором, заметил двух третьекурсников, которые подошли слишком близко к их углу, он не повернул головы — просто поднял руку и указал большим пальцем в сторону выхода.       — Вон, — произнёс он негромко, даже не глядя в их сторону. — У взрослых разговор.       Третьекурсников как ветром сдуло. Пэнси проводила их взглядом и хмыкнула, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки, которую держала двумя пальцами. Она сидела в кресле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу, и листала журнал, делая вид, что происходящее её не касается, — хотя каждый, кто знал Пэнси, понимал: ничего из происходящего в этой гостиной не ускользало от её внимания.       Тео лежал на диване, свесив одну руку к полу, и смотрел в потолок с выражением человека, размышляющего о вечном. Под головой у него была свёрнутая мантия, волосы в беспорядке, галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны до локтей. Он выглядел так, будто последние три часа провёл в философском споре с самим собой и проиграл.       — Знаете, что меня больше всего бесит в этой ситуации? — изрёк он наконец, всё ещё глядя в потолок.       — Что ты всё ещё жив? — предположил Блейз, не отрываясь от своего занятия — он чистил палочку специальной тканью, и движения его были медленными, ритмичными, почти медитативными.       — Нет, — Тео даже не повернулся. — Что Малфой и Грейнджер умудряются флиртовать через оскорбления, и это работает. Я пытался так же с Матильдой — она обиделась и не разговаривает со мной уже два дня. Сказала, что я «эмоционально нестабилен». Ты представляешь? Я. Эмоционально нестабилен.       — Удивительная проницательность у твоей девушки, — заметила Пэнси, переворачивая страницу журнала. — Передай ей, что я впечатлена.       — Потому что у тебя нет харизмы Малфоя, — лениво добавил Блейз. — Ты пытаешься копировать стиль, но забываешь, что Малфой — это Малфой, а ты — это ты. Разница, согласись, существенная.       — У меня есть харизма! — Тео наконец сел и запустил в Блейза подушкой, которую до этого подкладывал под голову. Блейз перехватил её одной рукой, не прерывая движения другой, и подушка приземлилась рядом с его креслом, никого не задев.       — Особого сорта, — сказал он, стряхивая невидимую пылинку с рукава. — Невидимая. Очень редкая разновидность.       — Забини, ты сейчас договоришься до дуэли.       — Я не дерусь с людьми, у которых нет шансов, — Блейз наконец поднял на него глаза и позволил себе лёгкую усмешку. — Это неспортивно.       Драко сидел в дальнем кресле, у самого окна, и молча смотрел на тёмную воду озера, за которой не было видно ни дна, ни берега. Книга лежала у него на коленях раскрытой, но он не читал — просто держал её, как держат предмет, позволяющий не участвовать в разговоре. Его пальцы медленно поглаживали корешок, и в этом движении было что-то механическое, почти бессознательное — как у человека, который слишком долго сдерживает тревогу и не может найти ей выход.       — Между прочим, — Блейз отложил ткань и убрал палочку в карман, — я вчера слышал, как Снейп сказал Макгонагалл, что эти двое — «единственная причина, по которой замок ещё стоит». Не знаю, комплимент это или диагноз.       — Диагноз, — хором ответили Тео и Пэнси.       — Значит, я не ошибся. Малфой, ты слышишь? Ты — ходячий архитектурный стабилизатор. Хогвартс держится на тебе и на твоём раздражении. Это почти поэтично.       Драко медленно повернул голову. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, о котором только что сказали такое. Но те, кто знал его, умели читать настоящие эмоции не по выражению лица, а по напряжению челюсти, по тому, как сужались зрачки, как замедлялось дыхание.       — Забини, — произнёс он тихо, — если ты сейчас скажешь что-то про «фундамент» или «опору», я лично проверю, насколько хорошо ты держишься за свою палочку.       — Я промолчу, — Блейз поднял руки в притворной капитуляции. — Но метафора напрашивалась.       — Это не метафора, — Тео сел ровнее и потянулся за бокалом, который стоял на полу возле дивана. — Это буквально то, что происходит. Они вдвоём держат эту груду камней, пока мы сидим и обсуждаем, кто кому подмигнул на завтраке. Мне, кстати, никто не подмигнул, если вам интересно.       — Мне неинтересно, — отрезала Пэнси.       — Ты просто завидуешь, что не ты держишь груду камней, — заметил Блейз, игнорируя реплику Тео.       — Я бы предпочёл держать что-то менее грандиозное, — Тео покрутил бокал в пальцах, глядя, как зеленоватый свет ламп играет в гранях стекла. — Например, бутылку огневиски.       — Огневиски — это решение, — согласился Блейз.       — Нет, — Драко наконец закрыл книгу и положил её на подлокотник. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, которая появляется у людей, принимающих неприятные решения. — Это симптом. И если вы двое продолжите в том же духе, я попрошу Снейпа добавить в ваш рацион успокоительное. Возможно, в форме клизмы.       — Угрожаешь нам Снейпом? — Тео картинно схватился за сердце. — Это низко, даже для тебя. Раньше ты угрожал сам, а теперь делегируешь. Теряешь хватку.       — Я не угрожаю, — Драко откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Я констатирую факт. Вы оба невыносимы, и если мне придётся провести ещё один вечер, слушая ваши теории о моей личной жизни, я начну убивать. Медленно. С наслаждением. И начну с тебя, Нотт, потому что ты ближе сидишь.       — Вот видите? — Тео обвёл рукой комнату, призывая невидимых свидетелей. — Он уже планирует. Раньше он сразу переходил к делу, а теперь проговаривает этапы. Это прогресс. Личностный рост.       — Раньше у меня было больше терпения.       — У тебя никогда не было терпения, — Пэнси отложила журнал и посмотрела на Драко поверх чашки. — Ты просто научился лучше это скрывать. Раньше ты взрывался на первой минуте, теперь — на пятой. Разница есть, но не принципиальная.       — Спасибо, Паркинсон. Я польщён твоим вниманием к моей персоне.       — Это не комплимент, Малфой. Это наблюдение. Я наблюдаю за тобой с первого курса, и, поверь, динамика удручающая.       — Наблюдения — это тоже комплименты, если смотреть на них под правильным углом.       — Ты сейчас пытаешься перефилософствовать Пэнси? — Тео присвистнул. — Это смело. Глупо, но смело.       — Это отчаяние, — Блейз поднялся с кресла и подошёл к камину, чтобы подбросить ещё одно полено. Огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо снизу. — Малфой на грани, и это заметно. Невооружённым глазом. Даже младшекурсники заметили — ты сегодня на ужине смотрел на Грейнджер так, будто она сейчас исчезнет.       — Я смотрел на неё нейтрально.       — Нейтрально — это когда ты смотришь на суп, — Блейз повернулся к нему, опираясь плечом о каминную полку. — А когда ты смотришь на Грейнджер, у тебя такое лицо, будто ты только что подписал ей смертный приговор и теперь не знаешь, как отменить казнь.       — Она бледнеет с каждым днём, — тихо сказал Драко, и его голос внезапно потерял всю прежнюю холодность. — Я вижу это. Снейп видит. Весь чёртов замок видит, но делает вид, что так и надо.       Повисла пауза. Тео перестал крутить бокал. Пэнси опустила журнал на колени.       — Ты поэтому сегодня был как на иголках? — спросил Блейз после долгой паузы.       — Я сегодня ночью накрыл её мантией в подземельях, — ответил Драко, глядя в огонь. — Она даже не пошевелилась. В декабре она просыпалась от любого шороха, а теперь... — он замолчал, не закончив.       — И что ты собираешься делать? — тихо спросила Пэнси.       — То же, что и всегда, — Драко снова взял книгу, но не открыл её. — Сидеть и смотреть, как этот чёртов замок медленно её убивает. Потому что больше я ничего сделать не могу.       Никто не нашёл, что ответить. Огонь в камине потрескивал, и за окнами колыхалась тёмная вода.       Дни потянулись друг за другом — серые, одинаковые, как старая киноплёнка, заевшая на одном кадре. Февраль в Хогвартсе всегда был месяцем застоя: снег уже не радовал, солнце ещё не грело, и даже факелы в коридорах горели как-то тусклее, словно сам замок экономил силы перед весной. Занятия шли своим чередом — трансфигурация сменялась зельями, зелья — нумерологией, — но Драко с трудом мог вспомнить, что они проходили хотя бы на одном из них. Его внимание сузилось до одного-единственного предмета, которого не было в расписании: Гермиона Грейнджер и то, как она медленно, день за днём, угасала. Он видел её каждое утро за гриффиндорским столом — теперь она почти не притрагивалась к еде, ограничиваясь чашкой чая, которую держала обеими ладонями, словно пыталась согреться изнутри. Видел на уроках — она всё ещё поднимала руку, всё ещё отвечала правильно, но паузы перед ответами становились длиннее, а голос тише. Видел в библиотеке, куда она по-прежнему ходила заниматься, хотя каждый раз, поднимаясь по лестнице, она задерживалась на пару секунд дольше, чем нужно, и пальцы её сжимали перила чуть крепче обычного. Мелочи, которые никто, кроме него, не замечал — или делал вид, что не замечает.       К концу недели она уже не просто уставала — она начала исчезать. Не физически, нет, до этого пока не дошло, слава Мерлину, как в прошлый раз. Но в её глазах появился тот самый отсутствующий блеск, который он возненавидел ещё в декабре, — словно часть её сознания постоянно находилась где-то не здесь, вела беззвучный диалог с замком, который продолжал тянуть из неё силы. Она чаще прикрывала глаза посреди разговора, иногда забывала окончание фразы, а однажды на чарах не заметила, что чернильница перевернулась, и продолжала писать сухим пером по пустому пергаменту, пока Тео не окликнул её — тихо, без обычной насмешки, потому что даже он уже перестал шутить над тем, что не поддавалось лечению смехом.       В очередную ночь они снова задержались у Снейпа — теперь это стало привычкой, от которой никто из них не пытался избавиться. Подземелья после полуночи были тихими, но не спокойными: где-то в стенах гудела вода, старые балки перекрытий поскрипывали под тяжестью веков, и воздух был густым от запаха зелий, пыли и той особенной, ни с чем не сравнимой сырости, которая пропитывала камень насквозь. Снейп сидел за столом, обложившись свитками, и выглядел так, будто последние несколько ночей не спал вовсе, — его лицо осунулось, под глазами залегли тени, а движения стали резче, словно он торопился куда-то, куда невозможно успеть.       Гермиона сидела в кресле у камина, поджав ноги, и держала в руках раскрытую книгу, но уже несколько минут не переворачивала страницу. Драко наблюдал за ней с дивана, делая вид, что читает «Зельеварение. Искусство точных пропорций». Пламя камина бросало на её лицо неровные тени, и в этом свете она казалась почти прозрачной — кожа, кости, тёмные круги под глазами, тонкая синяя жилка на виске, которая пульсировала слишком часто.       — Ты опять не спишь, — сказал он негромко, не спрашивая, а констатируя.       — Ты тоже, — ответила она, не поднимая глаз.       — Я не трачу силы на всё это.       — А я не трачу силы на то, чтобы делать вид, что всё в порядке. — Она наконец посмотрела на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у него сжалось горло. — Ты не должен сидеть здесь каждую ночь, Малфой.       — Я никому ничего не должен, Грейнджер, — он отложил книгу и подался вперёд, опираясь локтями о колени. — Я здесь, потому что хочу здесь быть. Это разные вещи. Она слабо усмехнулась — той самой усмешкой, которую он возненавидел, потому что она означала: у неё нет сил даже на спор.       Снейп, до этого молча перебиравший свитки, поднял голову и посмотрел на них поверх очков. Его взгляд задержался на Гермионе дольше обычного — он заметил и бледность, и дрожь в пальцах, и то, как она слишком часто моргала, словно пыталась сфокусироваться на чём-то, что постоянно ускользало.       — Ещё раз, — сказал он, стоя у стола и просматривая расчёты.       Малфой сидел напротив Гермионы с таким видом, будто последние трое суток хотел либо кого-то убить, либо сломать головой стену. Скорее всего — одновременно.       — Потоки усиливаются в моменты высокой эмоциональной нагрузки, — тихо сказала Гермиона. — Но теперь не скачкообразно. Они… — она запнулась, поднесла руку к виску и нахмурилась.       — Продолжайте.       — Растут постоянно. — Она убрала руку и встретила его взгляд. — Это как медленный подъём воды. Сначала ты не замечаешь, а потом уже поздно.       Драко резко откинулся на спинку стула.       — Прекрасно. Просто блять прекрасно. — Снейп не сделал ему замечания, и это уже было плохим знаком.       — Эхо перестало искать стабилизацию, — медленно произнёс он. — Оно её получило.       Гермиона почувствовала, как внутри неприятно холодеет.       — Тогда почему мне хуже?       Снейп долго молчал, слишком долго, а потом очень спокойно сказал: — Потому что теперь система укрепляется через вас.       Эти слова повисли в воздухе как приговор, и Драко впервые за весь вечер отвёл взгляд.       Гермиона заметила кровь на рукаве мантии Снейпа случайно — тонкую тёмную полосу, которую он явно не заметил. Новые записи на его столе — незнакомые схемы, старые руны, расчёты магических каналов — говорили сами за себя. Он пытался решить всё в одиночку, и когда она спросила его об этом, он ответил «Я проверял теории, мисс Грейнджер», не поднимая головы.       — Вы истощаете себя, — сказала она.       — Какая наблюдательность.       — Профессор.       Он наконец посмотрел на неё, и Гермиона вдруг увидела, насколько он устал — не преподаватель, не шпион, не человек, переживший две войны, а просто мужчина, который слишком долго пытается удержать чужих детей живыми.       Эксперимент она увидела случайно. Была почти ночь, Драко задержался у Макгонагалл, и она спустилась в подземелья одна. Воздух дрожал — тонко, нервно, как натянутая струна, — а из кабинета Снейпа лился тусклый серебристый свет. Она толкнула дверь и застыла: Снейп стоял внутри круга из рун, без мантии, с закатанными рукавами, с палочкой, направленной в собственную грудь. Хогвартс гудел, и она почувствовала это сразу — замок проснулся, настороженно, словно древнее существо подняло голову во сне.       — Профессор! — Снейп резко поднял руку, но было поздно. Магия ударила не взрывом, а словно распадом на молекулы и Гермиона почувствовала, как Эхо внутри неё резко дёрнулось и тут же отшатнулось от него, не принимая, не узнавая. Снейпа отбросило назад, один из стеллажей содрогнулся, книга рухнула на пол. Он удержался на ногах, вцепившись в край стола так, что побелели пальцы, и впервые потерял самообладание — не громко, не театрально, а просто очень тихо выдохнул:       — Чёрт.       — Вы с ума сошли?! — Гермиона редко повышала голос на Снейпа, но сейчас в её словах звенела паника. — Вы могли погибнуть!       Он тяжело опустился в кресло, на виске выступила кровь.       — Не драматизируйте.       — Не смейте сейчас говорить со мной этим тоном! — Он устало прикрыл глаза, и это было хуже всего — не сарказм, не раздражение, а настоящая человеческая усталость. — Я пытался перераспределить нагрузку. Если удастся подключить дополнительный стабилизатор, давление на центр должно снизиться.       Центр. Он снова назвал её так — функцией, переменной в уравнении.       — Почему вы не сказали?       — Потому что мистер Малфой попытался бы меня убить.       — И был бы абсолютно прав, — оба обернулись одновременно. Драко стоял в дверях, бледный, взбешённый и настолько напуганный, что это почти становилось видно.       — Вы пытались взять это на себя? — его голос стал опасно тихим.       — Не полностью.       — Какая, нахрен, разница?       Снейп поднялся и едва заметно поморщился.       — В любом случае, это не решение.       — А то, что сейчас происходит с ней — решение?! — Гермиона вздрогнула от того, как прозвучало это «с ней», будто речь шла о чём-то хрупком до болезненного. Снейп долго смотрел на него, а потом тихо произнёс:       — Я не позволю ей умереть, мистер Малфой.       И Драко вдруг отвернулся — резко, почти зло.       Позже, когда Снейп вышел за очередными манускриптами, Драко подошёл ближе.             — Ты знала?       — Нет.       — Он идиот.       — Да.       — И ты тоже.       — Спасибо.       — Не извиняйся. Я вижу это лицо, Грейнджер. Ты опять сейчас начнёшь брать вину за всё подряд.       — Потому что это из-за меня.       — Нет, — он сказал это так резко, что она вздрогнула. — Не смей делать из себя проблему, которую нужно решить. И, смею напомнить, началось всё не с тебя.       Гермиона подняла на него взгляд и впервые за долгое время поняла кое-что страшное: Снейп боялся не Эхо, не Хогвартса, не древней магии — он боялся не успеть. Время было не за них.       Всё полетело нахер куда быстрее, чем каждый из них мог рассчитывать. Замок снова начал шуметь — буквально — сначала едва заметно, на грани слышимости: низкий гул в стенах, похожий на дыхание огромного зверя, который спал слишком долго и теперь медленно, нехотя просыпался. Вибрация старых балок отдавалась в костях, и Драко чувствовал её даже сквозь подошвы ботинок, даже сквозь толщу камня, отделявшую подземелья от верхних этажей. Факелы в коридорах снова вспыхивали невпопад — короткие, нервные всполохи зелёного, которых никто, кроме него, не замечал. Ступени уходили из-под ног на долю секунды позже, чем нужно, сбивая шаг. Хогвартс просыпался — медленно, тяжело, как старый зверь, почуявший добычу, и он уже знал, кто станет этой добычей.       Драко курил теперь почти постоянно. Сигареты кончались быстрее, чем он успевал заказывать новые, и Тео однажды заметил, что если Малфой не прекратит, то к выпускному они будут проветривать от него всю гостиную Слизерина. Драко ничего не ответил — просто вышел на астрономическую башню и простоял там до рассвета, глядя, как снег заметает территорию замка. Холод пробирался под мантию, забирался в рукава, оседал инеем на ресницах, но он почти не чувствовал его. Внутри было холоднее.       Сон стал роскошью, которую он больше не мог себе позволить. Каждую ночь он лежал без сна, глядя в потолок, и перед глазами стояло её лицо — то, каким оно было сегодня утром за завтраком, или вчера на зельях, или три дня назад в библиотеке. Он коллекционировал эти образы, как другие коллекционируют монеты или карточки от шоколадных лягушек, и каждый новый был чуть бледнее предыдущего. Ему не нужно было смотреть на неё, чтобы знать: она снова не ест, снова не спит, снова врёт всем, что всё в порядке. Он чувствовал это — не через Эхо, не через магию, а через ту особую, почти болезненную связь, которая образовалась между ними за последние месяцы и которую он не мог бы объяснить даже под пыткой.       Утром в Большом зале он сидел над остывшим кофе, не притронувшись к завтраку, и ждал. Тео что-то рассказывал о Матильде — кажется, они помирились, а потом снова поссорились из-за какой-то ерунды, — но Драко не слушал. Блейз листал «Ежедневный пророк», зачитывая вслух заголовки, но Драко не реагировал. Пэнси, сидевшая напротив, бросила на него короткий взгляд поверх чашки и ничего не сказала — она уже научилась не спрашивать.       Когда Гермиона вошла в зал, он сразу это понял — не увидел даже, а скорее почувствовал по тому, как изменился воздух, как внутри что-то натянулось и задрожало, как готовая вот-вот лопнуть струна. Она шла к гриффиндорскому столу вместе с Джинни, и её движения были замедленными, словно она двигалась сквозь воду. Бледная. Слишком бледная. И этот её взгляд — спокойный до тошноты, устремлённый в одну точку, — взгляд человека, который уже принял неизбежное и теперь просто ждёт, когда оно случится.       Она села и потянулась к чайнику. Чай. Снова чёртов чай. Не еда. Никогда не еда.       Внутри у Драко что-то оборвалось — не резко, не громко, а тихо, почти неслышно, как обрывается нитка, на которой слишком долго держалась вся конструкция. Он посмотрел на свою тарелку — нетронутая яичница, два тоста, бекон, — и вдруг понял, что не может больше сидеть здесь и смотреть, как она медленно убивает себя в двадцати футах от него, за другим столом, в другой вселенной, куда ему не было хода.       Он поднялся. Взял тарелку. И пошёл.       Разговоры затихали за его спиной, как волны за кормой: сначала замолчали слизеринцы — он почувствовал это по тому, как Тео осёкся на полуслове, — потом гриффиндорцы, потом даже младшекурсники, которые обычно ничего не замечали, оторвались от своих каш и уставились на него с открытыми ртами. Тишина расходилась кругами, захватывая весь зал, и в этой тишине его шаги звучали как удары метронома — размеренно, тяжело, неумолимо.       Он пересёк границу между факультетами, которую никто не осмеливался пересекать просто так, без повода, без официального разрешения, без войны. Прошёл мимо Когтеврана — кто-то из младших выронил ложку, и она звякнула о пол с оглушительным в тишине звуком. Прошёл мимо Пуффендуя — те просто расступались, как вода перед носом корабля. И остановился напротив Гермионы.       Она подняла голову. Никакой усмешки — на этот раз даже фальшивой не было. Только усталость, которую она больше не пыталась скрыть, и что-то ещё — что-то, промелькнувшее в глубине её глаз, когда она увидела его, стоящего перед ней с тарелкой в руках. Может быть, удивление. Может быть, благодарность. Может быть, страх — потому что он перешёл черту, которую они оба так старательно оберегали последние месяцы, и теперь пути назад не было.       Он поставил тарелку перед ней — дерево глухо стукнуло о камень, и этот звук разнёсся по всему залу, как удар гонга, — и сказал всего одно слово. Но в этом слове было всё: месяцы страха, бессонные ночи, холод подземелий, запах зелий и тревоги, её бледное лицо в свете камина, дрожащие пальцы, кровь из носа, которую она вытирала рукавом, бесконечное, изматывающее ожидание катастрофы — всё это спрессовалось в одно короткое, как выстрел, слово:       — Ешь.       Она не ответила. Просто сидела и смотрела на него, и он видел, как в её глазах что-то ломается — та самая стена, которую она выстроила вокруг себя за эти месяцы и за которую никого не пускала. Трещина пошла от края и медленно поползла к центру.       — Я не голодна, — сказала она наконец, но голос прозвучал глухо, неуверенно, совсем не так, как обычно.       — Мне плевать. Ты ешь. — Он не повысил голоса, но в мёртвой тишине Большого зала каждое слово падало, как камень в воду, и круги расходились всё шире. — Ты опять не спала. Ты не ешь. Ты сидишь здесь и делаешь вид, что всё нормально, но это не нормально. И я не уйду, пока ты не съешь хотя бы половину этой чёртовой тарелки.       — Малфой... — начал Рон, приподнимаясь со скамьи.       — Блядь… Уизли, — Драко даже не обернулся, — если ты сейчас откроешь рот, я лично попрошу Макгонагалл назначить тебе отработку до конца семестра. У меня есть связи.       — Какие ещё связи?! — Рон побагровел, сжимая кулаки.       — Фамильные, — отрезал Драко, и в этом слове было столько холода, что Рон осёкся, вспомнив, с кем разговаривает. — Заткнись и дай ей поесть.       Гарри ничего не сказал. Он сидел напротив, сжимая вилку так, что побелели пальцы, и смотрел на них — на Гермиону, на Малфоя, на тарелку между ними. В его глазах была та самая тихая, почти незаметная боль, которая появилась ещё после Норы и с каждым днём становилась всё глубже. Он смотрел на человека, которого ненавидел семь лет, и на подругу, которую любил всю жизнь, и видел, как между ними образовалось что-то, чему он не мог найти названия, — то ли связь, то ли пропасть, то ли всё сразу.       Он молча поднялся. Отодвинул скамью — дерево проскрежетало по камню, — и пошёл к выходу.       — Гарри! — окликнула его Джинни, но он не обернулся. Двери Большого зала закрылись за ним с глухим, окончательным стуком, и этот звук был страшнее любого крика.       Повисла пауза — долгая, тягучая, как патока, — и в этой паузе Гермиона вдруг взяла вилку. Не потому что хотела есть. Не потому что Малфой её убедил. Не потому что устала спорить. А потому что впервые за долгое время кто-то перешёл все возможные границы ради неё, и она не знала, что с этим делать, — но знала, что не может просто проигнорировать.       Она подцепила кусок яичницы и отправила его в рот, глядя прямо перед собой. Движения были механическими, почти роботизированными, но она ела. И этого было достаточно.       — Доволен? — спросила она, не поворачивая головы.       — Почти, — ответил Драко и развернулся, чтобы уйти обратно к своему столу.       Проходя мимо Тео, который сидел с открытым ртом и даже не пытался это скрыть, он бросил, не сбавляя шага:       — Нотт, у тебя рот открыт. Бекон выпадает.       Тео машинально закрыл рот, потом открыл снова, потом опять закрыл — и издал неопределённый звук, похожий на сдавленный смех. Блейз, наблюдавший за этой сценой, отставил чашку и проводил Драко взглядом.       — Я думал, что видел всё, — произнёс он негромко. — Но Малфой, несущий завтрак через весь зал к гриффиндорскому столу, — это новый уровень. Это... я даже не знаю, как это назвать.       — Это не уровень, Забини, — Пэнси отпила чай и посмотрела на него поверх чашки с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она собиралась сказать что-то очень точное и очень неприятное. — Это финальная стадия. Когда Малфой начинает публично кормить Грейнджер, это уже не флирт. Это обязательство. Перед всем замком. Перед историей. Перед самим Мерлином.       — Думаешь, он понимает, что только что сделал? — тихо спросил Тео, глядя на Драко, который уже сидел за их столом и снова уставился в свою нетронутую чашку с кофе.       — Нет, — ответила Пэнси. — В том-то и дело. Он вообще не думал. Он просто встал и пошёл. И это прекрасно.       Вечером, когда они снова сидели у Снейпа, и Гермиона, склонившись над расчётами, вдруг замерла, а потом провела рукой под носом и уставилась на свои пальцы, — на них была кровь, тонкая алая полоска, которая медленно расползалась по коже, — Драко почувствовал, как внутри что-то окончательно рвётся. Не громко, не драматично — тихо, почти неслышно, как рвётся нить, на которой держалось всё.       — Хватит, — сказал он, и голос прозвучал глухо, почти хрипло.       — Это просто нос, — ответила она, вытирая кровь рукавом и продолжая писать.       — Это не просто нос. Это уже третий раз за неделю.       — Четвёртый, — поправил Снейп, не поднимая головы от свитков, и в его голосе была та самая усталая обречённость, которая появляется у людей, слишком долго наблюдающих за неизбежным.       Драко закрыл глаза. Сосчитал до трёх. Открыл снова. И понял, что больше не может делать вид, будто всё в порядке. Хватит. С него хватит. И вышел.       Ночь на астрономической башне была ясной и колючей — из тех февральских ночей, когда ветер не воет, а режет, и каждая звезда на небе кажется осколком льда, подвешенным в пустоте. Драко стоял у парапета, опершись на него локтями, и смотрел не вверх, а вниз — туда, где Чёрное озеро дышало в темноте, покрытое тонкой коркой льда у берегов. Его спина была прямой, плечи напряжены, а поза — та самая, которую он перенял у отца ещё в детстве: руки скрещены на груди, подбородок чуть приподнят, будто он не стоял на заброшенной башне в час ночи, а принимал делегацию из Министерства. Но пальцы выдавали его — они дрожали от холода и от чего-то ещё, о чём он не хотел думать.       Он вытащил сигарету из пачки — медленно, почти лениво, словно у него было всё время мира. Прикурил от серебряной зажигалки, которая когда-то принадлежала одному из слуг Мэнора, и пламя на секунду осветило его лицо — острые скулы, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы. Он глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает горло, и выпустил его в темноту тонкой струйкой. Зажигалка исчезла в кармане мантии. Он снова оперся локтями о парапет и застыл — неподвижный, как одна из горгулий, что венчали башни замка.       Дверь за его спиной скрипнула, но он не обернулся. Шаги Тео он узнал сразу — лёгкие, быстрые, с той особой небрежностью, которая появляется у людей, никогда не живших в страхе быть услышанными.       — Я так и знал, что ты здесь, — произнёс Нотт, останавливаясь в паре шагов от него.       — Ты следил за мной?       — Нет. Просто ты предсказуем, когда дело касается Грейнджер. — Тео подошёл ближе и встал рядом, опершись спиной о парапет, лицом к двери, так что они оказались в противоположных позах: Драко смотрел в бездну, Тео — в замок. — Дай сигарету.       — У тебя есть свои.       — Мои кончились. А твои, я знаю, ты заказываешь в магловском Лондоне. Они вкуснее.       Драко хмыкнул и протянул ему пачку. Тео вытащил сигарету, повертел её в пальцах, прикурил от своей зажигалки — дешёвой, магловской, которую он таскал с пятого курса. Он затянулся и выпустил дым.       Они курили молча, глядя на тёмную воду, и Тео, выдержав паузу, вдруг — тихо, серьёзно, без привычной ухмылки:       — Ты ведь понимаешь, что не виноват в этом.       — Я ничего не понимаю.       — Врёшь. Ты понимаешь. Ты винишь себя за то, что она угасает, хотя единственный, кто в этом виноват, — чёртов замок. И я скажу тебе то, что ты сам не можешь себе сказать: ты не твой отец. Ты здесь. Ты держишься. Ты таскаешь ей завтраки через весь зал. Ты сидишь у Снейпа до рассвета. Люциус бы давно сломался и утащил всех за собой. А ты — нет. Это разница.       Драко выпустил дым и повернул голову. Тео не смотрел на него — он курил, глядя куда-то в темноту, и в свете звёзд его лицо казалось почти безмятежным.       — Ты странный сегодня, — сказал Драко наконец.       — Я всегда странный, — Тео пожал плечами и затушил сигарету о каменный парапет. — Просто сегодня ты готов слушать. Иди спать, Малфой. Завтра снова спасать мир.       Он ушёл первым, потушив окурок носком ботинка, и оставил Драко стоять в темноте с догорающей сигаретой в пальцах и тишиной, которая была чуть менее громкой, чем раньше.

***

      Гостиная Слизерина медленно пустела, как вода уходит в слив после долгого дождя — не сразу, а постепенно, с ленивым журчанием голосов, которые становились всё тише и тише, пока не растворялись в гуле каменных коридоров. Утро только вступало в свои права, и февральский свет, пробивавшийся сквозь зеленоватую толщу Чёрного озера, ложился на стены длинными, дрожащими полосами, отчего вся комната казалась подводным гротом — тёмным, прохладным и чуть мрачноватым, как любили сами слизеринцы.       Младшекурсники выходили первыми — они всегда спешили, будто боялись, что завтрак закончится без них. Двое третьекурсников, тощий и коренастый, протопали к выходу, на ходу обсуждая грядущий матч.       — Говорю тебе, Слизерин возьмёт кубок в этом году, — сказал тощий, размахивая шарфом. — У нас Малфой на метле — это просто зверь, ты видел, как он в прошлый раз обошёл эту рыжую? Тот даже не понял, что снитч уже у него.       — Малфой — да, — согласился коренастый, поправляя сумку на плече, — но ты-то чего размахался? Ты в команде вообще не состоишь.       — Зато я болею! Активно!       — Ты активно орёшь на трибуне так, что Макгонагалл в прошлый раз грозилась снять с тебя баллы.       — Это был эмоциональный порыв!       — Это был рёв раненого гиппогрифа.       Они скрылись за дверью, продолжая спорить, и их голоса эхом отразились от каменных стен, прежде чем окончательно стихнуть. За ними потянулись пятикурсницы — три девушки с идеально уложенными волосами и учебниками, прижатыми к груди. Одна из них, высокая брюнетка с серебряными серёжками, на ходу бросила подругам:       — Вы видели, какие туфли вчера были на Макгонагалл? Я не знаю, что страшнее — её взгляд или её каблуки.       — Её взгляд, — ответила вторая. — Каблуки хотя бы не отчитывают тебя за опоздание.       — А по-моему, она стала мягче после войны, — вставила третья.       — Мягче? Она вчера оставила Маклаггена после уроков на три часа. Три часа, вы представляете? Он вышел оттуда серого цвета.       — Кормак всегда серого цвета. Это его естественный оттенок. Они рассмеялись и исчезли за поворотом, оставив после себя лёгкий шлейф духов — что-то цветочное, явно дорогое.       Драко стоял у колонны, скрестив руки на груди, и смотрел, как гостиная пустеет. Его пальцы то сжимались в кулак, то разжимались — он даже не замечал этого, потому что все мысли были заняты предстоящим разговором. Не с Блейзом — с ней. Он прокручивал его в голове уже, наверное, сотый раз, и каждый раз слова получались не те. Слишком резкие. Слишком мягкие. Слишком похожие на то, что он говорил в прошлый раз, когда всё закончилось криком и хлопаньем дверьми. Он не хотел кричать. Он хотел, чтобы она услышала. Но как заставить Грейнджер услышать то, что она отказывалась признавать уже несколько недель?       Он провёл рукой по волосам, убирая прядь, упавшую на лоб — привычный жест, который появлялся у него всегда, когда он нервничал. Время тянулось отвратительно медленно. Каждая минута, пока Блейз не спеша собирался, казалась часом. Драко чувствовал, как внутри нарастает напряжение — не ярость, не злость, а та особая, зудящая тревога, которая появлялась у него только в одном случае: когда дело касалось Грейнджер. Он ненавидел это чувство. Оно делало его уязвимым. Оно заставляло его пальцы дрожать, когда он держал сигарету, и голос срываться, когда он пытался говорить спокойно. Оно превращало его — Драко Люциуса Малфоя, наследника одного из древнейших родов Британии, человека, который смотрел в лицо Тёмному Лорду и не отводил взгляда, — в кого-то, кто боялся одного-единственного разговора с одной-единственной ведьмой.       Он снова провёл рукой по волосам. Чёлка опять упала на лоб. Он убрал её за ухо — раз, другой, третий, — пока не поймал себя на этом и не заставил руку замереть. Блейз, если бы заметил, обязательно отпустил бы какую-нибудь колкость про «нервного жениха перед свадьбой». Но Блейз, к счастью, всё ещё был занят своим воротником — или делал вид, что занят, чтобы позлить Драко. С Забини никогда нельзя было сказать наверняка.       — Забини, — окликнул его Драко, отталкиваясь от колонны.       — Малфой, — отозвался Блейз, не оборачиваясь, и его голос прозвучал с той особой ленивой интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он знал, что сейчас последует что-то интересное. — Ты стоишь там уже полчаса с таким лицом, будто сейчас попросишь у меня что-то, что мне не понравится. Причём попросишь вежливо. Это пугает. Я уже начал сомневаться, ты ли это вообще, или кто-то выпил оборотное зелье с твоими волосами.       — Ключи от твоей спальни. Сюда.       Блейз замер. Медленно, очень медленно повернулся. На его лице расцвела та самая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего — та, с которой он обычно начинал свои самые долгие и самые невыносимые допросы. Он вытащил ключ из кармана и принялся вертеть его в пальцах — серебряный, с крошечным зелёным камнем на рукоятке, — не торопясь отдавать.       — Ключи от моей спальни, — повторил он, смакуя каждое слово, как дорогое вино. — Тебе. С утра. До завтрака. Когда все приличные люди идут есть тосты, ты просишь у меня ключи от личной комнаты. Дай-ка подумать, зачем бы это. — Он подбросил ключ в воздух и поймал его, не сводя глаз с Драко. — Может, ты хочешь спрятаться от Нотта? Нет, для этого ты бы попросил ключи вечером, когда он особенно невыносим. Может, ты хочешь переждать там урок Зелий? Нет, ты скорее выпьешь яд, чем пропустишь возможность позлить Снейпа. Значит, остаётся только один вариант. Один-единственный. И он связан с нашей общей знакомой, которая носит гриффиндорский герб и слишком много читает.       — Забини, — в голосе Драко послышалось предупреждение.       — Я ещё не закончил, — Блейз поднял свободную руку, призывая к тишине. — Ты хочешь привести сюда Грейнджер. В гостиную Слизерина. Пока все на завтраке. Чтобы поговорить о чём-то, что не предназначено для посторонних ушей. Я прав? Разумеется, прав. Я всегда прав, просто ты редко это признаёшь.       Драко провёл рукой по лицу — усталый жест, который он тоже не контролировал.       — Прав. Дашь ключи или нет?       — Дам, — Блейз протянул ключ, но когда Драко потянулся за ним, отдёрнул руку с ловкостью фокусника. — При одном условии. Ты пообещаешь, что это не закончится очередным скандалом, после которого ты будешь курить на башне до рассвета, а она — сидеть в библиотеке с лицом побитой собаки. Я устал за вами наблюдать. Вы вдвоём — ходячее стихийное бедствие. Вулкан в мантии. И я не хочу потом выгребать пепел из своей же спальни.       — Я ничего не обещаю.       — Вот это уже похоже на правду. — Блейз бросил ему ключ, и Драко поймал его на лету, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. — И не кури в моей спальне. Там шёлковое бельё, мать привезла из Парижа.       — Ты это уже говорил. Раз пятьдесят.       — Повторю для закрепления. — Блейз направился к выходу, но у двери обернулся и бросил через плечо: — Кстати, если я правильно помню привычки твоей драгоценной Грейнджер, она, скорее всего, опять не пошла на завтрак. Проверь библиотеку или что-то в этом роде. И поторопись, пока она не закопала себя в книгах с головой.       Драко не ответил — он уже шёл к двери, сжимая ключ в кулаке так, что камень на рукоятке впивался в кожу.       Он нашёл её не в библиотеке, а в коридоре на полпути к Большому залу — она шла медленнее обычного, придерживаясь рукой за стену, и даже со спины было видно, что каждое движение даётся ей с трудом. Вокруг неё уже собралась небольшая группа гриффиндорцев — Гарри, Рон и Джинни, видимо, тоже направлялись на завтрак и притормозили, заметив её состояние. Джинни что-то тихо говорила ей, склонившись к уху, Гарри стоял чуть поодаль с выражением той самой молчаливой тревоги, которая стала его постоянной маской в последние недели, а Рон, заметив приближающегося Драко, напрягся всем телом.       — Малфой, — процедил он, делая шаг вперёд и загораживая Гермиону, — тебе чего?       — Отойди, Уизли.       — С какой стати? Ты и так последние недели крутишься вокруг неё как...       — Рон, — тихо сказала Гермиона, и он осёкся.       Драко подошёл ближе, не сводя с неё глаз. Она выглядела ещё хуже, чем утром, — если это вообще было возможно. Тени под глазами стали глубже, пальцы, которыми она держалась за стену, дрожали, а губы были почти белыми.       — Ты опаздываешь, — сказал он, останавливаясь в шаге от неё.       — Ты тоже, — ответила она.       — Я не голоден.       — Я тоже.       — Вот поэтому ты сейчас пойдёшь со мной, — сказал он, беря её за руку.       — Что значит «пойдёшь»?! — Рон рванулся было вперёд, но Гарри перехватил его за плечо.       — Рон, — тихо сказал он, — не сейчас.       — Но он...       — Я знаю, — Гарри посмотрел на Драко долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то среднее между недоверием и странным, почти вынужденным пониманием. — Если с ней что-то случится по твоей вине...       — Не случится, — отрезал Драко. — А теперь дайте пройти.       Джинни молча перевела взгляд с Гермионы на Драко и обратно. Она ничего не сказала — только чуть заметно кивнула, то ли ему, то ли самой себе, и отступила в сторону, освобождая дорогу.       Гермиона не стала вырывать руку. Она смотрела на него — на то, как напряжена его челюсть, как подрагивают пальцы, сжимающие её ладонь, как он старается держать спину ровно, хотя внутри у него явно всё кипит. Ей вдруг пришло в голову, что он, наверное, не спал всю ночь. И, возможно, не только эту.       — Ладно, — сказала она тихо. — Пойдём.       И они пошли — через коридор, мимо замерших гриффиндорцев, мимо факелов, которые в этот час горели ровно и спокойно, словно сам замок решил не вмешиваться в происходящее. Вслед им летел напряжённый взгляд Рона, молчаливое беспокойство Гарри и тихое, почти неслышное «удачи» от Джинни.       Гостиная Слизерина встретила их тишиной и зеленоватым полумраком. Все ушли на завтрак, и комната была пуста — только тени от факелов дрожали на стенах да где-то в глубине подземелий гудела вода. Драко провёл её мимо кожаных кресел и камина, через узкий проход к лестнице, ведущей в спальни старост. Дверь Блейза открылась бесшумно. Внутри было темно, шторы задёрнуты, воздух пах дорогим табаком и едва уловимым ароматом бергамота — тот самый запах, который всегда ассоциировался у Драко с Забини и который сейчас казался почти чужим в этой напряжённой тишине.       Драко запер дверь и повернулся к ней. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга в полумраке, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — сильно, быстро, почти болезненно. Потом он сделал вдох и сказал то, что готовил всю эту бесконечную ночь.       — Ты не можешь продолжать так.       — Я в порядке, — ответила она автоматически, как он и ожидал.       Он ответил сразу, с той накопленной жадностью, которую больше не мог сдерживать. Его руки нашли её плечи и прижали к себе, а она вцепилась пальцами в его мантию так, будто он был единственной опорой в мире, который рушился у них обоих под ногами. Это не было красиво — они целовались так, будто пытались спасти друг друга или окончательно разрушить, — но в этом была единственная честность, которая у них осталась. Весь страх, вся ярость, все бессонные ночи, проведённые в разных концах замка, но с одной и той же мыслью друг о друге — всё рухнуло одновременно, освобождая место чему-то, что пугало их гораздо сильнее магии.       — Прекрати!       — Мы уже обсуждали…       — Нет. Ты слушала. Теперь обсуждать буду я. — Она медленно выпрямилась.       — Не начинай.       — А что? Мне уже даже злиться нельзя?       — Не делай вид, будто ты единственный, кому тяжело.       — О, поверь, Грейнджер, мне вообще похуй, как тяжело мне. — Она резко поднялась.       — Тогда в чём проблема?!       И тут его прорвало — по-настоящему, месяцы страха, бессонницы, наблюдений, паники рухнули одновременно.       — ПРОБЛЕМА В ТОМ, ЧТО ТЫ ОПЯТЬ УБИВАЕШЬ СЕБЯ РАДИ ЭТОЙ ЧЁРТОВОЙ ШКОЛЫ! — Гермиона застыла, а он тяжело дышал, даже не замечая, что сжимает пальцы до боли. — Я не собираюсь смотреть, как ты медленно дохнешь ради Хогвартса.       — Это не только Хогвартс.       — Да мне насрать!       — А мне нет!       — Конечно нет! Потому что ты опять решила тащить всё на себе!       — А кто тогда?!       — НЕ ТЫ ОДНА! — Его голос сорвался почти на крик, и Гермиона вдруг замолчала, потому что услышала не злость, а страх — чистый, настоящий, почти животный. Драко провёл рукой по лицу, нервно, рвано. — Давай просто остановим это. Всё. Исследования. Связь. Эхо. Всё нахрен. Пусть Министерство разбирается, пусть Хогвартс рушится. Мне плевать.       — Мне — нет.       — Да почему?!       И тут она тоже сорвалась — по-настоящему.       — ПОТОМУ ЧТО ЭТО УЖЕ ЧАСТЬ МЕНЯ! — Слова ударили между ними как заклинание, и она тяжело дышала, глаза блестели от ярости и усталости. — Ты думаешь, я не боюсь?! Думаешь, мне нравится всё это?!       — Тогда прекрати!       — Я. НЕ. МОГУ!       Повисла страшная, густая пауза — одна из тех, в которых слова уже не нужны, потому что всё самое важное было сказано раньше, а теперь осталось только стоять друг напротив друга и не знать, что делать с этой вскрытой, кровоточащей правдой. Драко смотрел на девушку и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо сжимается — не ярость, не страх, а та особая, щемящая нежность, которая появлялась у Малфоя только в присутствии Грейнджер и которую он так долго пытался задавить сарказмом.       — Я уже не понимаю, где заканчивается это чёртово Эхо и начинаюсь я, — произнёс Драко хрипло, и собственный голос показался ему чужим.       Его взгляд скользил по лицу Гермионы — медленно, отмечая каждую деталь: изгиб каштановых волос у виска, влажный блеск орехово-карих глаз, в которых стояли невыплаканные слёзы от той усталости. от того груза, что она несла на себе несколько последних месяцев; чёткие, заострившиеся скулы, тонкую голубую жилку на виске, которая пульсировала слишком часто. И губы — бледные, почти белые, искусанные от постоянного напряжения, — которые Драко хотел поцеловать слишком давно, но в чем до конца не мог себе признаться до последнего, что это желание причиняло почти физическую боль.       Малфой поднял руку — медленно, давая ей время отстраниться, — и коснулся её подбородка. Не приподнял, не заставил, а просто коснулся, словно спрашивая разрешения. Кожа Гермионы была прохладной под его пальцами, и от этого внутри у Драко всё болезненно сжалось.       — Ты как? — спросил он тихо, и в этом простом вопросе было больше настоящего, чем во всех их предыдущих разговорах, вместе взятых. — Я серьёзно. Ты вообще на ногах не держишься.       Грейнджер моргнула, и что-то в её взгляде изменилось — ушла та отстранённость, которая пугала Малфоя последние дни, и на её место пришло что-то другое, более живое, более тёплое. Может быть, удивление от того, что он спросил. Может быть, благодарность за то, что он увидел её настоящую — не функциональный центр магической системы, не проблему, которую нужно решить, а просто уставшую девушку, которая едва стоит на ногах. Второй раз за неделю.       — Держусь, — ответила Гермиона, и её губы дрогнули в подобии улыбки — не фальшивой, не натянутой, а той, настоящей, которую он так редко видел в последнее время. — Устала. Очень. Но... знаешь, странно — именно сейчас, именно здесь, мне почему-то легче.       — Здесь — это в гостиной Слизерина? — Драко позволил себе тень усмешки. — Никогда бы не подумал, что подземелья на кого-то действуют успокаивающе.       — Здесь — это с тобой, — поправила Грейнджер тихо.       И вот тогда Малфой что-то шёлкнуло, словно сработал спусковой механизм. Он притянул Гермиону к себе — осторожно, помня о том, как мало у неё сил, — и она подалась навстречу не резко, не зло, а с той особой, почти невесомой лёгкостью, которая бывает только у людей, слишком долго державших себя в руках и наконец позволивших себе расслабиться. Ладони Грейнджер легли ему на грудь — не вцепились, не сжали, а просто легли, как ложатся на что-то надёжное, что не подведёт и не исчезнет.       Она приподнялась на цыпочки — медленно, преодолевая слабость, — и поцеловала его. Не жадно, не отчаянно, а бережно, почти вопросительно, словно спрашивая: «Ты правда здесь? Ты правда со мной?» Драко ответил ей тем же — мягко, не торопясь, давая Гермионе время привыкнуть, давая себе время поверить. Его руки обняли её за талию, придерживая, потому что Малфой чувствовал, как она дрожит — не от холода, не от страха, а от той самой усталости, которая накопилась за последние недели и теперь наконец нашла выход.       — Всё нормально? — прошептал он, оторвавшись от её губ ровно настолько, чтобы видеть лицо Гермионы.       — Да, — Грейнджер слабо улыбнулась. — Всё хорошо. Правда хорошо. Просто... не отпускай меня пока.       — Не отпущу, — пообещал Драко. — Даже не надейся. Но давай уйдём отсюда. В гостиную могут вернуться в любой момент, а я не хочу, чтобы… — он запнулся.       Гермиона кивнула, потому что поняла о чем он, и Драко, всё ещё придерживая её за талию, повёл её к лестнице, ведущей в спальни старост. Ступени были узкими, и она поднималась медленно, опираясь на его руку, но ни разу не остановилась и не попросила передышки. Дверь Блейза открылась бесшумно. Внутри было темно, шторы задёрнуты, воздух пах дорогим табаком и едва уловимым ароматом бергамота — тот самый запах, который всегда ассоциировался у Драко с Забини и который сейчас казался почти неуместным в этой напряжённой, наполненной ожиданием тишине.       Малфой запер дверь и повернулся к ней. В полумраке спальни лицо Грейнджер казалось почти прозрачным — бледная кожа, тёмные круги под глазами, но в этих глазах горело что-то, чего Драко не видел уже несколько недель. Жизнь. Надежда. Доверие. И от этого у него перехватило дыхание.       Он не стал торопиться. Подошёл к ней, снова взял Гермиону за руки — пальцы всё ещё были прохладными — и поднёс их к своим губам, согревая дыханием.       — Если ты захочешь остановиться, — сказал Малфой тихо, — просто скажи. В любой момент.       Она покачала головой.       — Я не хочу останавливаться.       — Ты уверена? — Драко заглянул ей в глаза. — Мы можем просто лечь и... просто лечь. Тебе нужно отдохнуть.       — Мне нужно не это, — Гермиона высвободила одну руку и провела ладонью по его щеке — жест, от которого у Малфоя что-то дрогнуло в груди. — Мне нужен ты.       Он наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Руки Драко скользнули по плечам девушки, стягивая мантию, и ткань упала на пол мягкой волной. Гермиона не вздрогнула, не отстранилась — только прикрыла глаза, позволяя ему вести. Малфой целовал её лицо — лоб, веки, скулы, уголки губ, — и каждое прикосновение было бережным, почти благоговейным, словно он боялся, что она может рассыпаться под его пальцами.       — Я никогда... — начала Грейнджер, но он мягко перебил.       — Я знаю, — прошептал он ей в висок.       Она кивнула и позволила ему уложить себя на прохладный шёлк покрывала. Драко не нависал над ней — лёг рядом, опираясь на локоть, и продолжал целовать, давая ей время привыкнуть к близости, к теплу, к ощущению его тела рядом. Его пальцы медленно расстёгивали пуговицы её блузки — одну за другой, не торопясь, — и когда ткань наконец соскользнула с плеч, он на мгновение замер, глядя на Гермиону.       — Ты красивая, — сказал Драко просто. Без пафоса, без преувеличения, просто констатируя факт.       Грейнджер смущённо отвела взгляд, но Малфой мягко вернул его к себе, коснувшись её подбородка.       — Я серьёзно. Не отворачивайся.       Он наклонился и поцеловал её в ямочку между ключиц, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, но ровно, — и это было лучшим подтверждением того, что она действительно здесь, действительно с ним, действительно доверяет Драко настолько, что позволяет видеть себя такой — уязвимой, открытой, настоящей.       Губы Малфоя невесомо прижались к уголку её губ, и он закрыл глаза, впитывая ощущение. Её мягкость, нежность, сводящий с ума запах — так пахла только Гермиона, весенними колокольчиками и яблоками, согретыми солнцем, лучше любых духов.       Грейнджер тихо пискнула что-то, Драко не разобрал слов из-за бешеного стука крови в ушах. Просто повернул голову чуть дальше, мазнул губами по её губам, уже захватывая их полностью. Сначала бережно, чувственно, потом более голодно и жадно. Она потянулась ему навстречу. Тонкие пальчики девушки легли на его затылок, растрепывая волосы, удерживая, не давая отстраниться. Да он и не хотел, потому что полностью потерялся во вкусе её губ. Язык Драко скользнул по нижней, более пухлой, лаская, проник в её рот, сплёлся с её языком. Гермиона неотчётливо простонала.             Сердце выскакивало у неё из груди от водоворота чувств, в который её бросили поцелуи Малфоя. Смятение, желание, возбуждение, нервозность и странно приятное ощущение правильности. Потому что Грейнджер каждой своей клеточкой хотела целоваться с ним вот так.       Когда Драко оторвался от неё, оба тяжело дышали. Гермиона прислонилась лбом к его плечу и очень тихо сказала:       — Мы не умеем делать ничего нормально, да?       Малфой нервно усмехнулся:       — Очевидно.       Он снова поцеловал её и уже не смог остановиться. Ладонь Драко легла на ее спину, побуждая прижаться сильнее, врасти в него, и Гермиона выгнулась, дрожа, а Малфой, выпустив наконец её губы и оттянув напоследок зубами нижнюю, медленно опустился на колени. Это был не жест поклонения, а жест капитуляции и одновременно владения. Лицо Драко оказалось на уровне бёдер девушки, и она смотрела на него сверху вниз, пальцы вплелись в его волосы. Глядя на неё снизу вверх, он прошептал:       — Вот я перед тобой, Грейнджер. Довольна?       Гермиона застыла — не от мысли, а от её отсутствия. Всё, что было внутри до этого — усталость, сопротивление, привычная ясность — будто растворилось, не выдержав столкновения с реальностью происходящего. Осталась только тишина, плотная и оглушающая, в которой невозможно было спрятаться даже от самой себя. Она смотрела на Малфоя — гордого, привычно надменного, слишком собранного даже в этой странной уязвимости момента. И всё же теперь в нём было что-то иное: не разрушенное, нет — раскрытое. И Грейнджер не могла отвести взгляд. Как будто любое движение в сторону означало бы признать, что это происходит на самом деле.       Драко понял, как давно он хотел именно этого. Ощущать её вот так. Всё ещё стоя на коленях, Малфой наклонился ближе. Его губы прижались к её животу через тонкую ткань блузки. Обожгли, заклеймили собственнической меткой. Пальцы Малфоя легли на колени девушки, словно горячие печати, опаляющие её кожу. Ярлыки, обозначающие её падение. И помоги ей Мерлин, она так сильно хотела упасть. Гермиона простонала рвано, выдохами, когда он не остановился на этом. Сдвинулся выше, пальцы заскользили по её бёдрам, задирая юбку, оставляя на них ручейки пламени. Всё дальше и дальше. Коснулись края трусиков. Гермиона вздрогнула, а губы Драко неожиданно прижались к ней прямо там, к тонкой полоске кожи её бедра под простыми хлопковыми белыми трусиками. Малфой взглянул на эту чопорную, совершенно скучную и благопристойную ткань, прикрывающую её естество, и его повело от жгучего приступа похоти. Этот строгий, благонравный предмет белья смотрелся на Грейнджер более сексуально, чем кружево и шёлк на предыдущих его подружках. Драко не удержался, провёл языком по краю шва, оставляя дорожку слюны на бархатной гладкой коже. Гермиона ахнула, вскинула руку ко рту и прикусила своё запястье. От вида Малфоя, стоящего перед ней на коленях и трогающего её языком вот так, пробующего на её на вкус, почти там, так близко от того места, где всё пульсировало и таяло и отчаянно хотело его, Грейнджер едва устояла на ногах. А Драко сжал пальцами её ягодицы, стиснул упругую плоть с силой, до боли, до покалывания, и его язык сместился с бедра Гермионы и прижался к горячим складкам по центру. Прямо сквозь ткань трусиков, прямо там, где на них уже выступило мокрое пятно её желания. Грейнджер всхлипнула и закрыла глаза. Живот вздрогнул, внутри всё скрутило спазмами возбуждения. Гермиона стояла на краю пропасти и готовилась сброситься вниз без оглядки на то, что, наверное, так было нельзя.       Малфой толкнул её назад — мягко, но без лишних церемоний. Край кровати упёрся Грейнджер в нежную кожу под коленками, и она опустилась на прохладный шёлк покрывала, запрокинув голову. Драко навис сверху, не давая опомниться. Он целовал так, как делал всё в жизни — уверенно, властно, не спрашивая разрешения. Язык Малфоя скользнул ей в рот, настойчивый и горячий, заставляя отвечать. Одна рука Драко лежала на её талии, сжимая кожу через тонкую ткань блузки, вторая уже расстёгивала пуговицы — небрежно, почти лениво, но с какой-то пугающей неторопливостью собственника.                   Пальцы Грейнджер дрожали, когда она сама потянула ткань вниз, освобождая плечи. Блузка соскользнула на пол. Малфой отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё — грудь, приподнятую учащённым дыханием, тонкую полоску кружевного бюстгальтера, который Гермиона надела утром, не думая, что кто-то его увидит.       — Похоже, я всё-таки умер, — тихо сказал Драко, скользнув по ней взглядом. — И это единственное объяснение, почему ты сейчас здесь.       Он медленно провёл губами по ключице Грейнджер, спускаясь ниже, и оставил влажную дорожку между грудями. Его пальцы скользнули за спину Гермионы — щелчок застёжки. Драко стянул кружево вниз, и её грудь освободилась, а соски сразу затвердели от прохладного воздуха и его взгляда. Малфой взял один в рот — медленно, смакуя, обводя языком, пока Грейнджер не выгнулась дугой, вцепившись ему в плечи. Права рука тем временем скользнула по животу Гермионы, задержалась на поясе юбки и расстегнула молнию. Она приподняла бёдра, помогая стянуть юбку.       Грейнджер не ответила. Не могла. Палец Драко надавил точно туда, где пульсировало сильнее всего, и Гермиона закусила губу, чтобы не застонать. Он не торопился, стянул с неё кружевные трусы — медленно, наблюдая за тем, как открывается каждая новая полоска кожи. Грейнджер лежала перед ним полностью обнажённая, только чулки оставались на ногах, и этот контраст — строгий деловой верх, который валялся теперь на полу, и пошлая деталь внизу — заставил взгляд Драко потемнеть. Малфой выпрямился, всё ещё одетый. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы, виднелась ключица и светлая кожа. Драко смотрел на Гермиону сверху вниз — растрёпанную, мокрую, готовую на всё.       — Ты уверена? — спросил он тихо, без привычной насмешки, будто впервые позволил себе не быть уверенным вместо неё.       Быстрый кивок.       Драко не спеша расстегнул ремень, ширинку. Стянул брюки вместе с боксерами — и Грейнджер увидела его. Полностью. Твёрдого, крупного, готового. У Гермионы перехватило дыхание. Малфой лёг на неё, раздвинув коленом её бёдра. Не спросил, готова ли. Драко чувствовал это по тому, как она текла у него под пальцами, как бессознательно приподнимала таз навстречу. Когда он вошёл — медленно, на всю глубину, — Грейнджер вскрикнула. Не от боли. От того, насколько это было много. Малфой заполнил её полностью, растянул изнутри, заставил стены сжаться вокруг него. Драко замер на секунду, давая ей привыкнуть. Но только на секунду. Потом начал двигаться — глубоко, ритмично, без особой нежности. Каждый толчок был точным, рассчитанным, властным. Он брал своё удовольствие, и в этом не было ничего стыдного или грубого — это было честно. Рука Малфоя сжала бедро Гермионы так, что наутро останутся следы. Вторая запуталась в её волосах, оттягивая голову назад, открывая шею для поцелуев, которые Драко лениво оставлял на коже.       — Ты даже не представляешь… — выдохнул он, и в голосе Малфоя впервые не осталось ни насмешки, ни защиты. Но он не договорил.       Внутри девушки всё горело, скручивалось в тугой узел. Каждый толчок приближал её к краю. Драко менял темп — то замедлялся, заставляя её вжиматься бёдрами в поисках трения, то ускорялся до резких, почти жестоких рывков. И каждый раз, когда Гермиона оказывалась на грани, когда внутри уже начинало пульсировать предвкушением разрядки, он сбавлял скорость. Не для неё. Для себя. Чтобы продлить своё удовольствие. Чтобы чувствовать, как она сжимается вокруг него, умоляя глазами.       — Драко, пожалуйста, — прошептала она, царапая ногтями его спину.       Малфой лишь усмехнулся и вошёл глубже. Гермиона была так близко. Каждая клетка тела кричала. Узел внизу живота затянулся до предела. Ещё немного — всего несколько движений — и он разорвётся. Гермиона не закричала — звук застрял где-то в горле, превратившись в рваный, судорожный выдох, когда волна накрыла её целиком, с головой, заставив пальцы впиться в плечи Драко до побелевших костяшек. Он услышал этот выдох — тихий, почти жалобный, — и сорвался следом, даже не пытаясь сдержаться, даже не думая о том, как выглядит со стороны, потому что в этот момент не существовало ни стороны, ни зрителей, ни самого Малфоя — только она, только её присутствие рядом, только это.       Хогвартс замолчал полностью, будто сам замок задержал дыхание. За окнами шёл снег, подземелья были тёплыми от камина, и Гермиона лежала рядом, слушая дыхание Драко. Малфой медленно провёл пальцами по волосам Грейнджер — так осторожно, будто боялся разбудить, — и она вдруг поняла: он всё ещё боится, даже сейчас, особенно сейчас, потому что теперь ему было что терять. Гермиона закрыла глаза, и впервые за много месяцев Эхо внутри молчало — не потому что исчезло, а потому что тоже слушало эту тишину.       Воздух в спальне сгустился до предела — не от неловкости, не от сладкой романтики, а от той особенной, почти осязаемой тяжести, которая появляется, когда двое людей впервые переступают черту, за которой нет ни правил, ни оправданий. За окнами медленно валил снег, где-то глубоко под подземельями глухо шумела вода, камин в гостиной догорал ленивыми красными вспышками, отбрасывая на стены дрожащие тени. Гермиона лежала, уткнувшись лбом в плечо Драко, и чувствовала, как бешено колотится сердце — то ли её собственное, то ли его, она уже не различала. Малфой молчал, и это наталкивало на разные мысли: не отстранённость, не холод, а сдержанность, будто он изо всех сил удерживал внутри что-то огромное и разрушительное. Его пальцы всё ещё скользили по её спине, но взгляд стал закрытым. Гермиона слишком хорошо это знала — так Драко выглядел, когда внутри начинался настоящий хаос. И у неё самой всё было не лучше. Сожалеть было не о чем — и, наверное, только это оставалось важным.       Раньше у них всегда оставалось оправдание: Эхо, магия, опасность, исследования, ритуалы по ночам, страх. Можно было прятаться за катастрофой, делать вид, будто их тянет друг к другу исключительно потому, что древняя магия превратила их жизни в издевательство. Теперь — нет. Теперь она слишком хорошо помнила, как он целовал её, как дрожали его руки, как он произносил её имя, будто это причиняло боль. И она знала, что отвечала ему так же — честно, до конца, без привычной защиты. Гермиона медленно закрыла глаза.       — Мерлин, какой же пиздец.       Драко первым нарушил молчание, глухо, не глядя на неё: — Это была плохая идея. — Фраза прозвучала почти спокойно, но у неё внутри всё резко дёрнулось. Он не был прав, да и он сам так не думал, но в этот момент стало больно, по-настоящему, глаза предательски защипало.       — Да? И в какой именно момент ты это понял? — она заставила себя усмехнуться.       — Примерно между «нахуй здравый смысл» и «мы определённо пожалеем об этом позже». — Он коротко выдохнул, почти смешок.       Она приподнялась на локте и посмотрела на него — он лежал, закинув руку за голову, и смотрел в потолок так, будто там были ответы на все вопросы мира, только челюсть напряжена и пальцы сжимались в кулак. Он не жалел. Нет, конечно нет. Это было фантастически, невероятно, до искр из глаз. Чёртова Грейнджер. Его чёртова Грейнджер. Он просто боялся — этого, себя, её, того, насколько всё стало настоящим. Гермиона вдруг очень тихо сказала:       — Да, это ничего не меняет, — и сразу возненавидела свой голос, потому что это прозвучало именно так, как всегда звучали её попытки спасти ситуацию логикой. Драко медленно повернул голову, посмотрел долго, а потом тихо усмехнулся, устало, почти зло:       — Конечно, Грейнджер. Словно мы просто совместно пережили нервный срыв. Ей захотелось то ли влепить ему пощёчину, то ли прижаться так, чтобы он никогда больше не смог вымолвить подобную чушь, но она промолчала.       Позже они одевались почти без слов, и это оказалось неожиданно мучительно. Раньше между ними всегда было движение: споры, сарказм, раздражение, страх, — а теперь появилось что-то другое. Каждое касание стало слишком заметным, слишком осознанным. Когда он случайно задел пальцами её запястье, она почувствовала это так остро, будто по коже прошлось заклинание, и судя по тому, как он резко замер, — не только она.       — Прекрати так смотреть, — тихо сказал он.       — Как?       — Будто сейчас начнёшь думать.       — Я всегда думаю.       — В этом то и проблема.       После той ночи между ними словно натянули невидимую струну — чем ближе они оказывались друг к другу, тем больнее било любое неосторожное движение. Теперь каждый взгляд, каждое случайное касание, даже самая обычная фраза звенели натянутым нервом. На чарах Гермиона потянулась за пером одновременно с Драко; их пальцы соприкоснулись — и оба отдёрнули руки с такой скоростью, будто через кожу пропустили разряд магии. Макгонагалл, наблюдавшая эту сцену поверх очков, устало вздохнула:       — Мне начинать беспокоиться?       — Уже поздно, профессор, — пробормотал Тео.       Дальше стало только сложнее. Не ссора — до ссоры им не хватало слов. Не дистанция — они всё ещё искали друг друга глазами в любой комнате. Хуже: они начали осторожничать. Двигаться с оглядкой. Будто оба внезапно поняли: стоит сейчас сказать хоть что-то по-настоящему честное — и обратной дороги уже не будет. Драко стал холоднее — на полтона, на долю взгляда, на неуловимое сокращение дистанции. Не с другими. С ней. И Гермиона слишком хорошо понимала, что за этим стоит: он пытался удержать контроль, потому что если сейчас признать, насколько далеко всё зашло, — его просто разорвёт. Она сама справлялась не лучше: раскладывала чувства по полкам, называла произошедшее стрессом, последствием Эха, временным помутнением рассудка. Убеждала себя, что это не обязательно должно иметь продолжение. Она это переживёт. Должна. Она же Гермиона Грейнджер.       Получалось отвратительно. Особенно по ночам, когда она лежала в тёмной спальне, слушала дыхание соседок и всё ещё чувствовала его запах на собственной коже.       — Ты выглядишь так, будто тебя прокляли, — Джинни плюхнулась на соседнюю кровать.       Гермиона не подняла глаз, продолжая водить пальцем по строчкам книги.       — Спасибо.       Джинни помолчала, разглядывая её — осунувшуюся, с тенями под глазами, с искусанными губами, — и спросила без обычной иронии, очень спокойно:       — Всё настолько плохо? Расскажи.       Гермиона медленно закрыла книгу. «Плохо» было неправильным словом. Плохо — это когда больно. А у неё внутри происходило что-то другое: слишком много всего одновременно, и ни одного способа с этим справиться. Она не нашлась с ответом, не была готова обсуждать случившееся, даже если это Джинни — Гермиона просто покачала головой и снова открыла книгу, хотя не видела ни строчки.       Ночью сон снова не пришёл. Тёмная спальня, снег за окнами, далёкий шум ветра в башнях. Гермиона смотрела в потолок и чувствовала собственное сердце слишком отчётливо. Впервые за последние дни Эхо вновь не давало о себе знать — никаких шёпотов, вспышек магии, чужих воспоминаний, дрожи в стенах. Ничего. Только звенящая пустота, от которой веяло не облегчением, а почти суеверным ужасом. Она больше не верила в спокойствие. Они ничего не решили — и, кажется, сделали только хуже, несмотря на то, что в моменте казалось с точностью до наоборот. Самые страшные вещи всегда начинаются с такого вот затишья. И Гермиона знала это слишком хорошо, чтобы надеяться на лучшее.