Первая ночь

Ноги застыли от напряжения — я чувствовала, как по телу волнами разливается страх. Что он хочет? Распороть мне брюхо, как голодная акула? Или что-то другое? Я могла выстрелить сейчас. Прямо сейчас. Но в этой темноте я не видела, куда целюсь. Выбор между своей жизнью и жизнью редчайшего существа. И решение нужно принимать прямо здесь, пока он не сделал это за меня. Я медлила. И вдруг раздался этот звук. Ни на что не похожий. — Адре-рррууул... Низкая горловая вибрация вперемешку с щёлкающими звуками ввергла меня в шок. Я даже отвлеклась от мыслей о том, как будут есть мои кишки. Что значит этот звук? Хотя сам факт, что он издаёт звуки, уже доказывал: мерфолки пытаются разговаривать. Это давало слабую, хрупкую надежду, что он не бросится меня жрать прямо сейчас. Всё-таки общаться с ужином до того, как его проглотить — странная гастрономическая привычка. Может быть, этот вид понимает человеческую речь? Звучит безумно. Даже для меня. За всю историю человечества нет ни одного подтверждённого случая успешного диалога с мерфолками — только жесты, только намёки, только то, что можно домыслить. Возможно, я первый человек, который слышит, как один из них пробует заговорить. Эта мысль придала мне сил. Я глубоко вдохнула, досчитала до трёх и отвела взгляд. Как только я это сделала, он ощутимо надавил на мой живот, будто привлекая внимание. Я хрипло выдавила: — Я не хочу делать тебе больно. Можно посмотреть? Я показала на его хвост, но тритон, разумеется, не ответил. Он сидел на моих ногах, сжимая пальцами мои бёдра, и явно не собирался слезать. Я выдохнула. Ничего удивительного в том, что он не отреагировал на мои слова, не было, но я испытала разочарование. Страх мурашками побежал вдоль позвоночника — сухими, мелкими, как песок на ветру. От надежды не осталось и мокрого места. Когда-то я думала, что интеллект мерфолков — где-то между дельфиньим и человеческим. Писала статьи. Копила данные. А сейчас, глядя на это любопытное лицо, рассматривающее меня с ног до головы, я усомнилась в своих домыслах. Пока я размышляла, он наклонился ещё ниже. Похоже, его заинтересовала полоска моей голой кожи — та самая, на которую упали его волосы. Я следила за каждым его движением. Он почти коснулся моего живота носом, медленно втягивая воздух — так дегустатор вдыхает аромат вина, которое стоит как крыло самолёта. Его ноздри трепетали, расширяясь и сужаясь, как жабры выброшенной на берег рыбы. Он выглядел так, будто мой запах его полностью одурманил: глаза заволокло туманом, движения стали сонными, почти нежными. Все мысли вылетели из головы, возвращая меня к ужасу происходящего. Я молча смотрела, как он меня обнюхивает, крепко держа за бёдра. Его руки с длинными пальцами и полупрозрачными перепонками, на концах которых росли острые когти, сжимали меня крепче тюремных кандалов. Шевелиться было страшно — казалось, если я дёрнусь, эти когти вспорют кожу. Особенно когда он навис надо мной, и его лопатки — широкие, мощные — вздулись под кожей, как крылья какого-то доисторического ящера. Каждое движение мышц перекатывалось под бледной кожей, словно живые змеи в мешке. Я думала, что смогу его приручить? Да я настоящая идиотка. В тусклом свете, который ещё пробивался из глубины воды резервуара — слабом, голубоватом — я заметила, как изменился его взгляд. Его глаза светились мягко и спокойно, как у сытого кота. На лице заиграла лёгкая улыбка, и он как-то мечтательно заправил мокрую прядь за своё острое плавниковое ухо. Я не ожидала, что он может выглядеть так... соблазнительно. Мне кажется, или он пытается со мной заигрывать? Судя по тому, как плавно он двигался, эфыект транквилизатора, который ему вкололи на палубе несколько часов назад, закончился. У этого парня, похоже, метаболизм как печь — сжигает всё, что в него кидают. Даже если я сделаю ещё один укол, он точно не умрёт от передозировки. Я прикусила губу. Одно резкое движение — и я всадила иглу пистолета ему в шею, нажав на спуск. Он вздрогнул — всем телом — и завалился слево от меня. Когда это случилось, я осознала, какая тяжесть всё это время давила на мои ноги. Я отползла от него в сторону. То, что у меня получилось провернуть этот трюк, казалось чем-то фантастическим. С его реакцией он мог с лёгкостью меня перехватить. Тритон глубоко дышал. Его зрачки сузились, но признаков агрессии он не проявлял. Он вообще никак не отреагировал на то, что сейчас произошло. Мне почему-то стало стыдно. Глубоко вдохнув и осознав, что препарат уже должен действовать, я сглотнула колючий комок в горле и приблизилась к нему. Рана. Нужно заняться раной. К моему удивлению, она уже покрылась тонкой полупрозрачной оболочкой. Плёнка остановила кровотечение, но, кажется, мешала тканям регенерировать. Кроме того, под кожей явно прощупывалась странная выпуклость — что-то застряло глубоко в мышцах. Я подтащила к себе сумку с аптечкой и, обеззаразив кожу вокруг уплотнения, осторожно разрезала слизистую плёнку скальпелем. И оказалась права. Обломок клыка, который я извлекла из раны, был длиннее моего пальца. Тигровая акула. Взрослая особь. Судя по размеру зуба — крупный самец. Жёсткая стычка произошла недавно. Вчера. Или даже сегодня. Глядя на выиащенный сломанный клык, я не завидовала судьбе хищника, который посмел на него напасть. И, кажется, не зря. Я не удержалась и осторожно ощупала живот тритона. Полный. Плотный. Даже слегка выпирает — акула ещё не успела перевариться до конца. Может, они соперничали за добычу. А может, акула сама изначально была его добычей. В любом случае, исход схватки не вызывал сомнений. Удивлённо прищёлкнув языком, я представила эту картину: глубокое море, тьма, и он — сражающийся с акулой один на один. Должно быть, это выглядело впечатляюще. Даже пугающе красиво. Наши исследования всегда преследовали одну цель — понять морской народ. Мы могли бы жить с ними в мире. И возможно, ласка — лучший способ приручить их. А почему бы и нет? Дельфины отвечали на неё. Киты запоминали. Может, сработает и с ним. Я подчинилась своему порыву и нежно провела ладонью по его животу, слегка пощекотав вдоль линии мышц — так же, как делала с дельфинами, чтобы расположить их к себе. Кожа мерфолка оказалась именно такой, как я предполагала: гладкой, нежной, словно тонкий шёлк, но при этом толще и эластичнее человеческой. Прикосновение напомнило мне гигантскую тигровую акулу — ту самую, которую я гладила во время экспедиции у берегов Австралии. Почему-то это воспоминание взволновало меня сильнее, чем следовало. Вряд ли он понимал, о чём я думаю. Он не спал, внимательно наблюдая из-под полуопущенных век за каждым моим движением. А когда я вновь огладила его живот, он перевёл взгляд на неё и замер. Мне не стоило доверять своим глазам, но выражение его лица показалось мне смущённым. Меня это позабавило. Его плавники приподнялись, а сам он слегка изогнулся — будто подставляясь под ласку. — Ха! — я изумлённо выдохнула и улыбнулась. Похоже, ему это очень нравилось. Тревога внутри начала угасать. Он довольно покачивал хвостом, а его рука мягко обвилась вокруг моей талии — почти копируя мои движения. Он начал поглаживать меня так же, как я его. А потом произошло неожиданное. Хвост тритона скользнул под меня. Я даже не успела понять, что случилось. Он приподнял меня руками за ягодицы и начал тереться хвостовым плавником у меня между бёдер. Я ошеломлённо застыла. Эта поза — интимная, слишком человеческая, слишком откровенная — мгновенно выбила меня из колеи. Ощущение было таким, будто я занимаюсь с ним сексом. Стыд, унижение, страх, неверие смешались в безумный коктейль. Неужели он принял меня за женскую особь своего вида? Блять. Воспользовавшись моим замешательством, тритон притянул меня к себе и горячо выдохнул в шею. Стало невыносимо жарко. Тело обмякло против воли. Я попыталась отстраниться, откинулась назад, упираясь руками в его хвост, — но сбежать не получилось. Он потянулся следом, обхватив меня крепче. Я услышала, как он сглотнул. Его будто охватило безумие. Он начал урчать и прищёлкивать, растопырив плавники. Кажется, он не на шутку перевозбудился. — Пью... ррррруу... — выдохнул он мне прямо в ухо. Низким, хриплым, почти вибрирующим голосом — таким глубоким и волнующим, словно рокот волн, набегающих на берег. Сознание заволокло чувственной дымкой. В нос ударил мускусный запах. Она лишала воли, проникала в каждую клеточку, размягчала кости. Я резко обмякла. Не встретив сопротивления, тритон скользнул языком по моей щеке. В голове всё ещё звучал этот чарующий шёпот — словно последовательность низких нот, сплетённых в одну пульсирующую нить. Он затягивал сознание в дурманящий водоворот, увлекая за собой всё глубже. Его когти порвали ткань чёрной кофты на моей спине. Холодок тут же пробежал вдоль позвоночника и стек вниз, к пояснице. Мощный хвост немыслимо изогнулся у меня между бёдер, заставляя раздвинуть ноги шире. Это просто кошмарный сон. Весь мир — кроме нас двоих — превратился в призрачную чёрную дымку. Низ живота наливался томительной, почти болезненной тягой. Я почти теряла сознание. И вдруг — откуда-то издалека — послышался голос: — Адель! Голос с палубы. Дэвид. Где-то далеко, но с каждой секундой всё ближе. — Адель! Ты здесь? Я замерла, прислушиваясь. Сознание, затянутое чувственным туманом, начинало проясняться — как будто кто-то раздвигал шторы в тёмной комнате, впуская холодный утренний свет. Что сейчас произошло? — Адель, чёрт возьми, ты где? Голос звучал прямо надо мной. Дэвид ходил по палубе, и его шаги металлическим эхом отдавались в переборках. Тритон растопырил ушные плавники и заметно напрягся. Затем, как ни в чём не бывало, лизнул меня и резво вернулся в резервуар с водой. Транквилизатор вообще на него подействовал? Пытаясь прийти в себя, я встала на трясущихся ногах, схватила аптечку, камеру, сумку — и метнулась к выходу из нижнего отсека, стараясь ступать бесшумно, как крадущийся зверь. Мне удалось добраться до своей каюты незамеченной. Я скользнула внутрь, бесшумно закрыла дверь и прижалась к ней спиной, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле — и от бега, и от того, что только что случилось внизу, у резервуара. Торопливо запихала вещи под кровать: камеру в самый угол, аптечку за ящик с носками, сумку — под подушку. Если Дэвид спросит, где я была, я скажу, что вышла погулять, а потом решила принять душ и не слышала его из-за шума воды. Звучит более-менее правдоподобно. Я прислушалась. За дверью было тихо — ни шагов, ни голосов, только мерный гул корабельных двигателей. Я взяла полотенце, халат и перешла в душевую неподалёку. Закрыв за собой дверь, скинула одежду и повернула вентиль. Горячая вода хлынула из лейки, обожгла плечи, и я зашипела сквозь зубы, подставляя лицо под парящие струи. Стояла так, наверное, минуту, прежде чем взяла себя в руки и начала намыливаться. Но душ не помог успокоиться. Мысли метались, как рыбы в сетях: чем сильнее я пыталась их поймать, тем быстрее они ускользали. Я почти впала в транс, вяло наблюдая, как клубится пар. А потом мне показалось, что я словила галлюцинацию. Будто я окунулась в море. Голубая вода становилась всё темнее и плотнее, а я погружалась всё глубже, пока меня не окутал полный мрак. А затем мрак соткался в длинный гибкий силуэт. Он легко и мощно рассекал воду, стремительно приближаясь. Очертания становились чётче, пока… пока длинный хвост не обвился вокруг моих ног, соединяя их вместе. Глубокий, околдовывающий голос прозвучал прямо над ухом: — Пье... рррррроу... Пьеро... С какого языка пришла эта цепочка звуков? И что она означает? Я закрыла лицо руками и прислонилась лбом к холодной кафельной стене. Что со мной не так? Он не человек. Он даже не млекопитающее в привычном смысле. Он — существо из другого мира, из чёрной воды, куда не проникает свет. И я должна бояться его. Должна изучать с безопасного расстояния. Должна помнить, что он опасен. Выключив душ, я встряхнула мокрыми волосами и опёрлась о стену руками, надеясь, что холод, остужающий разгорячённое тело, поможет прийти в себя. Я безучастно смотрела, как капли стекают по животу, оставляя мокрые дорожки. Почему-то это зрелище оказалось волнующим. Оно напомнило мне густые длинные волосы тритона. А затем я вспомнила его бездонные глаза, отражающие свет, — и мурашки побежали по коже. Твою мать. Кажется, я только что пережила эротическую фантазию об этом чёртовом тритоне. Господи. Ты что, окончательно сошла с ума из-за своих исследований, Адель? Спустя длительное время, котороемя провела в некой медитации под струями воды, я устало провела ладонью по лицу — вроде бы немного успокоилась. Взяла полотенце, обернула вокруг себя — благо в ванной было тепло и пар ещё не выветрился. Душ помог согреться, но не успокоить мысли. Они всё ещё роились где-то на периферии, готовые в любой момент вернуться и накрыть с головой. Внезапно за спиной раздался щелчок. Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Я же закрывала дверь. — Адель, — голос Дэвида прозвучал за моей спиной — тихий, ровный, но с такой сдержанной яростью, что воздух в ванной стал тяжелее. — Почему ты здесь? Я резко обернулась и в недоумении уставилась на наставника. Он серьёзно ворвался ко мне в душ? — Дэвид? — мой голос сел от неожиданности. — Ты… что ты делаешь? Я инстинктивно прижала полотенце плотнее к груди и сделала шаг назад, вжавшись лопатками в холодный кафель. Сердце колотилось где-то в горле — теперь уже не от фантазий, а от настоящего, живого страха. Мы с Дэвидом работали вместе почти полгода. У нас была разница в шесть лет. Дружеские посиделки после смен, совместные ужины в портовых кафе, его ворчливые, но тёплые наставления. Он был скорее старшим товарищем, чем начальником. Он никогда не позволял себе подобного. А сейчас он стоял на пороге моей душевой, мокрый от пота, с побелевшим от гнева лицом. Его острый взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на краю полотенца — на секунду, не дольше. Но меня передёрнуло от этого взгляда. Стало неуютно. Будто я стою перед ним раздетая, хотя полотенце надёжно скрывало всё, что нужно. — Дэвид, выйди, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Выйди сейчас же. Он не шелохнулся. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Я задал вопрос, Адель. Что ты тут делаешь посреди ночи? — повторил он, и в его голосе скользнуло что-то, от чего по спине побежали мурашки уже совсем другого свойства. Я выпрямилась, насколько позволяла поза, и посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что я моюсь. И выйду я отсюда, когда посчитаю нужным. А ты нарушил все мыслимые границы! — Я перевела дыхание. — Выйди. Вместо этого он резко развернулся, толкнул дверь обратно — и та с глухим щелчком закрылась, оставив меня в западне. Я невольно скользнула взглядом по его руке — той самой, которой он только что захлопнул дверь. Обнажённое запястье, синие прожилки вен, напряжённые сухожилия. Подняла голову — и встретилась с его голубыми глазами. Я помнила их совсем другими, когда он рассказывал о русалках и море. Сейчас они сверкали как лезвие, обжигая холодом стали. Не было в них ни учёного, ни наставника. Только что-то тёмное, собственническое, отчего по коже побежали мурашки. Я инстинктивно схватилась за полотенце. Оно, как назло, держалось на одном узле, и я чувствовала, как он медленно ослабевает от каждого моего движения. — Дэвид, я... Сглотнула. Попыталась придумать, что делать дальше. Он шагнул вперёд — и я вжалась спиной в стену. Он подошёл вплотную, блокируя любой путь к отступлению. — Ты приближалась к тритону без моего ведома. — сказал он тихо, почти ласково. И в этой ласковости было больше угрозы, чем в любом крике. Я молчала. Что я могла сказать? Врать, глядя в эти глаза, было бесполезно. Он уже знал ответ. Он протянул руку и подцепил край полотенца. Не потянул — просто коснулся, проверяя, как сильно я сжимаю узел. От его пальцев веяло холодом, и я вздрогнула. Обычно он вёл себя непринуждённо. А сейчас передо мной стоял кто-то другой. Словно два человека жили в одном теле, и маска наконец сползла. Меня затрясло по-настоящему. — Я не знаю, о чём ты, Дэвид. Он засмеялся. Тихий, ровный смех, от которого кровь стынет в жилах. — Ах, уже забыла? Может, мне стоит быть грубее, чтобы память вернулась? Я ведь предупреждал тебя перед экспедицией: без моего ведома на этом корабле ты не делаешь ни шагу. Но пока я тебя искал, я зашел в кормовой отсек и увидел на дне резерауара флуоресцентный фонарик. Дыхание перехватило. Идиотка. Как я могла быть такой небрежной? Оправдываться бесполезно. Он всё знает. — Слушай, может, он просто упал с палубы? Честное слово, я туда не ходила! — Я тебе не верю, Адель. — Он произнёс моё имя так спокойно, что стало ещё страшнее. — Маленькая лгунья. Спина онемела. Его правая рука змеёй обвилась вокруг меня, прижав мои руки к телу. А второй он схватил полотенце — и сорвал. Меня охватил ужас. Я собралась закричать, но он заткнул мне рот ладонью. — Всех на этом корабле нанял я. Ты ничего не сможешь мне сделать, даже если напишешь капитану рапорт. Теперь передо мной стоял совсем другой человек. И никто на этом корабле не придёт меня спасать. — Дэвид, прекрати! — Голос дрожал. На глазах начали наворачиваться слёзы — от злости, от страха, от унижения. — Ты пожалеешь об этом! Я ведь твоя студентка! Я дёрнулась, пытаясь вырваться. Бесполезно. Дэвид был намного выше и сильнее — я против него всё равно что кролик против удава. Он сковал меня так, что единственное, чем я могла пошевелить, это пальцы на ногах. — Лучше не дёргайся, — пробормотал он хрипло, и в голосе не было ни соблазна, ни угрозы — только ледяная уверенность. — Я слишком долго сдерживался. — Ты нравишься мне с того дня, как выбрала меня наставником. — Его голос звучал ровно, будто он читал лекцию. — Если будешь послушной, я сделаю так, что правительство поддержит твоё исследование о мерфолках. Ты станешь известной на весь мир. Учёной более выдающейся, чем Уоллес или Дарвин. Я перестала вырываться. Не потому, что меня соблазнили перспективы. А потому что не могла поверить в то, что слышу. Дэвид — мой наставник, человек, которого я уважала, — шантажировал меня. Открыто. Цинично. Как будто моё тело было просто ещё одним инструментом в его лаборатории. — Так ты согласна? — Он коснулся моей шеи губами — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого меня замутило. — Не могу дождаться. Я резко отвернулась. Дёрнулась как от удара током. Унижение и отвращение затопили меня с головой, и я начала бороться — отчаянно, зло, не думая о последствиях. — Я отказываюсь! — крикнула я. — Дэвид, я не буду частью этой грязной сделки! Я лучше брошу учёбу! Ты — чудовище! — Разве я говорил, что ты можешь отказаться? Он рассмеялся — тихо и как-то устало, будто я была капризным ребёнком, который не понимает своей выгоды. Дёрнул меня за руку, развернул к себе лицом и грубо обхватил ладонью за затылок, заставляя смотреть ему в глаза. Я стиснула зубы. — Я отказываюсь, — процедила я ещё раз. — Не заставляй меня презирать тебя ещё больше, чем сейчас. Улыбка медленно сползла с его лица. Он смотрел на меня — пристально, изучающе, как на образец под микроскопом. Потом склонился к уху и прошептал: — Ты слишком наивна. Когда-нибудь придётся снять розовые очки. И тогда ты поймёшь: я предложил тебе лучшее, что у тебя может быть. — Он чуть отстранился, и его дыхание коснулось моей щеки. Я снова дёрнулась и, оттолкнув его, подбежала к двери. Я открыла её, наплевав на полотенце, и вдруг пол под ногами качнулся — так резко, что я ударилась о стену лбом. Голова разболелась, перед глазами всё поплыло. — Шторм! Шторм! — донеслись с палубы крики матросов. Пол под ногами закачался, погружая меня в чувство дежавю, а ванная комната наполнилась чёрной дымкой. Я толком ничего не могла разглядеть, но услышала, как Дэвид за спиной чертыхнулся и ушёл. Придя в себя, я подняла полотенце, надела халат и вышла, желая забыть эту ночь как страшный сон. Снаружи бушевал ветер. Дождь хлестал в иллюминатор косыми злыми струями, стекло покрылось разводами, искажая очертания мира за бортом. Вернувшись к себе, я натянула сухую одежду дрожащими руками и тяжело села на кровать, приложив ватный диск к разбитому лбу. В голове гудело. Я взглянула в иллюминатор. Стекло запотело, и сквозь пелену я вдруг заметила что-то странное. Отпечаток. Прямо на внешней стороне стекла. Человеческой ладони. Но между пальцами — смазано, будто там были перепонки. Я замерла, не веря своим глазам. Моргнула — и отпечаток исчез, словно его и не было. Только косые росчерки дождя и тёмное, тяжёлое небо. Я потёрла стекло рукавом — чисто. Никакого отпечатка. Шторм за окном бушевал всё сильнее, но в каюте было тихо. Слишком тихо. Я легла на кровать, прикрыла глаза — и провалилась в тяжёлое, липкое забытьё.