Часть 16 Обрывки сновидений

Владанна вернулась в свои покои в Восточной Башне поздно вечером, после собрания, которое оставило в душе тяжёлый осадок, завершив все текущие дела: отчёты, программы, графики... Николас уже спал в своей комнате — его дыхание было ровным, Квазар свернулся клубком у его ног, мурлыча во сне. Она поцеловала сына в висок, поправила одеяло и пошла в свою комнату. Ночи в Хогвартсе всегда были особенными, ни на что не похожими. Тихими, но полными скрытых звуков: далёкое ухканье сов в башне, невесомый шепот призраков, лёгкий шелест ветра за окнами. Мантия упала на стул, белая, как призрак. Венок молодая преподавательница сняла осторожно, и положила на столик у кровати. Цветы казались бледными, почти увядшими в свете луны, пробивающемся сквозь высокое окно. Голова болела — тупая, ноющая боль, после долгого дня в шуме. Люциус. Его взгляд, его поцелуй на руке. Ощущение власти и странного узнавания, исходящее от него. Почему он назвал её Богдан? Откуда он знал её девичью фамилию, которую она не использовала много лет? Даже в разговорах с Северусом, директрисой и другими преподавателями она всегда была Кириак, вдовой своего мужа. Никому в этом мире она не говорила ее. Никому. Можно ли предположить, что он просто угадал? Нет, это невозможно. Он знал. Знал точно, с уверенностью, которая пугала. Может, он расспросил кого-то? Но кого? Она здесь всего несколько дней, и Макгонагалл с Снейпом — единственные, кто знает о ней хоть что-то. Или... или это правда из прошлого? Он вроде упоминал, что они пересекались когда-то. Но какое у них могло быть прошлое? Она не знает его. «Некоторые двери лучше оставлять закрытыми…» — его слова эхом крутились в голове. Что он имел в виду? Почему прикосновение его губ к ее руке вызвало такой страх — не просто страх, а что-то телесное, жуткое, как воспоминание о боли? Откуда этот холод в груди, когда он приблизился — как предупреждение тела, которое помнит что-то, что разум забыл. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать мысли. «Это совпадение. Просто совпадение». Владанна легла, натянув одеяло до подбородка, и попыталась расслабится. Комната была тёплой, но усталая напряжённая женщина ощущала только могильный холод, расползающийся внутри.

***

Сон пришёл быстро — слишком быстро, как будто ждал её. Она и не заметила перехода. Только что перед глазами был потолок гостевых покоев, прочерченный тенями от свечи, — и вот она уже стоит босая, одетая в простое свадебное платье, на холодных досках их первого с Василем дома. Подвенечный наряд пахнет сухими травами и воском. За окном — тяжёлая желтая луна. Всё мирно. Всё правильно. Только воздух сгустился до плотности стекла. И тишина стояла такая, будто кто-то выключил звук у мира... ...Василь шёл следом за ней. Она слышала его шаги — тяжёлые, усталые, родной звук его шагов. А потом раздался стук. Не грохот — именно стук: глухой, как будто мешок картошки уронили на пол. Она обернулась — и увидела его тело. Она хотела крикнуть — и не смогла. Горло сдавило, как будто чужая рука уже сомкнулась на нём... ...Из дверного проёма выступила фигура. Не человек, а тень, уплотнившаяся до очертаний мужского тела. Высокая. Плащ до полу, чёрный, струящийся, как вода. Она пыталась разглядеть лицо — и не могла. Что-то мешало. Что-то ускользало. Как будто сам сон запрещал ей видеть черты. Она видела только силуэт — плечи, торс, длинные ноги в дорогих сапогах, — и ощущала волну жара, исходящую от него. Не тепла — жара. Злого. Хищного. Как от печи, в которой сжигают заживо. Шёпот — близкий, обжигающий ухо, как дыхание бури:"Проси меня"...

...Спина упёрлась в холодную глиняную стену. Пальцы заскребли по побелке, оставляя белые полосы под ногтями. Фигура приближалась — медленно, неотвратимо, наслаждаясь каждым шагом. Половицы стонали под тяжелыми сапогами. И когда он оказался близко, она ощутила запах — сандал, мускус, что-то ещё, сладковатое и гнилостное, как лилии на могиле... ...Холодные пальцы скользят по коже, гладят шею, плечи, оставляют следы озноба, как иней на осенних листьях... ...Колеблющееся пламя единственной свечи танцует на столе; тени пляшут на старых деревянных стенах, как потерянные души... «Ты моя…»... ...Боль — тягучая, глубокая; тело дрожит, сжимаясь в агонии, как лист пергамента в огне... ...«Пусти мене! Пусти мене! Пусти мене!» — её собственный голос, эхо в горле, тонет в бездне... ...Холод металлического перстня на мужском пальце впивается в кожу бедра, оставляет след,клеймя ее, как скот... ...Синяки расцветают как тёмные лепестки боли, распускаясь на бледной коже, именуясь венцом осквернения.... ...«Ни одну женщину в мире я не желал так, как тебя…» — шёпот, низкий, вибрирующий, как эхо в пещере сердца... ...Ощущение чужого тела в ней -- тяжёлое, давящее, проникающее, как корень, разрывающий землю, оскверняющее святилище... ...Шёпот снова: «Ты мое наваждение…» — слова, как паутина, опутывают душу, воспламеняют плоть, тянут в бездну... ...Слёзы текут — солёные, горячие, и он слизывает их медленно, как нектар с лепестка, очерчивая горячим языком соленые дорожки... ...Боль накатывает жгучими волнами, тело корчится, мышцы сводит судорогой, как в танце смерти... Туман сгущается... ...Холодные пальцы гладят снова — по спине, по груди, по животу, оставляя следы холода в тепле тела....

...«Пусти мене!»...

...Пламя свечи мигает, тени удлиняются, Муж Василий неподвижно лежит на полу, как забытая статуя... ...Шёпот: «Ты моя…» Боль — бесконечная, как ночь, тело дрожит, слёзы не кончаются... ...Туман. Обрывки. Шёпот. Боль. Повтор… Владанна проснулась от собственного крика — дикого, хриплого, раздирающего горло. Она сидела в кровати, вцепившись в одеяло, и её трясло крупной, неуправляемой дрожью. Тонкая ночная рубашка прилипла к телу, намокшая от холодного пота. Вокруг были не белёные стены старого карпатского дома, а каменные своды Восточной башни Хогвартса, но страх мешал вдохнуть полной грудью. Она дышала рвано, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба и тихие слёзы текли по ее щекам. Тело болело — фантомная боль, эхо из сна. Молодая женщина плакала, сжимая одеяло в кулаках, пытаясь унять дрожь. Что это было? Сон? Воспоминание? Перед глазами все ещё стояли сцены кошмара: "...— Наваждение… — прошелестел он, растягивая слово, пробуя его на вкус. — Оно пройдёт. Должно пройти. Ты — всего лишь девчонка. Так почему же я не могу оторваться от тебя?... ...Он развёл её бёдра одним движением — резким, хозяйским, — и снова вошёл. На этот раз боль оказалась острее, глубже, будто он разрывал не только тело, но и душу. Она выгнулась под ним, вцепившись пальцами в изголовье, и доски жалобно скрипнули. Его член таранил её — без пощады, без ритма, с животной, грубой настойчивостью человека, пытающегося выбить из себя дьявола. Он наклонялся к её лицу и она чувствовала его дыхание, горячее, пахнущее вином и чем-то терпким. Он слизывал слёзы с её щёк. Медленно. Длинным, влажным движением языка... ...Слёзы текли, не переставая. Она уже не вырывалась, только губы не шевелились, повторяя одно и то же, как молитву: «Відпусти… будь ласка… відпусти…» Но он не отпускал. Его пальцы оставляли синяки на бёдрах, на талии, на плечах. Каждое новое движение выбивало из неё воздух, и с каждым толчком он шептал — всё более хрипло, всё более исступлённо: — Сейчас… ещё раз… и наваждение пройдёт… пройдёт… я возьму тебя — и оно пройдёт… ...Он брал её снова и снова, и каждый раз его шёпот становился тише, а дыхание — тяжелее. Его тело прижимало её к матрасу, вдавливало в мокрые, скомканные простыни, пока она не перестала чувствовать себя отдельно от этой грязи, от этой боли. В какой-то миг он замер, уткнувшись лицом в её волосы, и издал низкий, утробный стон. Горячая сперма снова наполнила её до самого дна. А затем наступила тишина. Такая глубокая, что она услышала, как на полу, под кроватью, катятся последние бусины разорванного ожерелья.... Она знала Василя с детства — доброго, простого Василя, который никогда не поднял бы на неё руку, никогда бы не взял силой. Но этот человек… эти слова, эта речь… «Наваждение…я возьму тебя — и оно пройдёт». Английский. Откуда в её сне английская речь? Откуда это ощущение раздавленности, этот вкус собственных слёз на чужих губах? Ответа не было. Только липкий, тошнотворный ужас, осевший в груди ледяной водой. Она обхватила плечи руками и закачалась вперёд-назад, не в силах унять дрожь. Дверь в комнату тихо скрипнула. Николас вошёл — босиком, в пижаме, глаза сонные, но встревоженные. — Мамо? — прошептал он. — Ти кричала… Що сталось? Владанна вытерла слёзы, пытаясь взять себя в руки и вымученно улыбнулась. — Нічого, Нік. Просто… поганий сон. Николас подошёл ближе, забрался на кровать, обнял её — крепко, как мог одиннадцатилетний мальчик. -- Якщо тебе мучить поганий сон, то зроби так, як вчила бабуся: тричі переверни подушку і скажи:"Куди ніч -- тут сон!", і він не збудеться. Владанна вытерла слезы и улыбнулась сыну: -- Добре, Нік, я зроблю так як вчила бабуся. Она трижды перевернула подушку с гербом Хогвартса и прошептала нужные слова. — Все буде добре, мамо, — сказал Николас серьёзно, наблюдая за матерью, и его голос был детским, но твердым. — Я тут. Я тебе захищатиму. Я не дам нікому образити тебе. Я… я твій лицар. З паличкою. Она обняла его в ответ — крепко, чувствуя тепло его тела. Слёзы всё ещё блестели на ресницах, но теперь она хотя бы не плакала. — Дякую, маленький, — прошептала она. — Ти мій герой. Они легли на кровать вместе, как когда он был маленьким. Николас прижался к ней, и вскорости его дыхание стало ровным, сонным. Владанна гладила его волосы, глядя в потолок. Что это было? Отголосок прочитанных раньше книг? Случайная фантазия воспалённого разума? Сон давно рассеялся, но его смутные обрывки всё ещё не отпускали её: слёзы, холод прикосновений, едва различимый шёпот. Она вновь и вновь возвращалась к увиденному, пыталась осмыслить каждую деталь, перебирала возможные объяснения, но так и не находила ответа. Время шло, а ясность не приходила. Уже под утро, когда серый рассвет начал сочиться сквозь стрельчатые окна башни, Владанна всё-таки заставила себя принять единственное разумное объяснение. Стресс. Последние дни смяли её, как бумажку: бегство из-под обстрелов, разрыв реальности, ранение Николаса, Хогвартс, допросы, Снейп, Люциус, палочки… Мозг просто не справился и выплеснул наружу весь накопившийся ужас в такой вот чудовищной форме. Так бывает. Должно быть, так бывает. Она поверила в это объяснение. Почти. На этот раз молодая женщина медленно засыпала в объятиях сына, постепенно успокаиваясь. За окном начинался новый день.