Часть 51 Обряд

Поляна открылась перед ней неожиданно, словно сама ночь безмолвно отступила в сторону, позволяя сделать ещё один шаг. Ровный круг, окружённый старыми замшелыми валунами, покоился под нетронутым снегом. Казалось, сюда давно не ступала ничья нога. Даже ветер обходил это место стороной, не решаясь нарушить его суровое безмолвие. Владанна остановилась на самой границе круга и невольно перевела дыхание. Дорога была долгой, ведь она должна была остаться незамеченной. Воздух был густым, неподвижным и удивительно чистым и пах снегом. Она медленно опустила сумку на землю. К собственному удивлению, её руки оставались спокойны. Страх не исчез, но отступил куда-то в самую глубину души, где притаился, терпеливо ожидая своего часа. Один за другим Владанна вынула из сумки три серебряные фляги с водой из незамерзающих источников, небольшой полотняный мешочек с пеплом, ветвь остролиста, сам нож с потемневшей от времени рукоятью и спички. Ей не нужны были записи ритуала. Этому её не учили намеренно, знание передавалось от памяти к памяти, пока однажды человек уже не мог отличить услышанное когда-то от того, что, казалось, знал всю жизнь. Медленно ступая по краю поляны, Владанна негромко произносила древние украинские слова, не нарушая их размеренного течения ни единым лишним вдохом. Из её ладони тонкой серой струйкой сыпался пепел, ложась на снег почти незаметной линией и замыкая круг. Пепла было совсем немного — лишь одна горсть, всё, что она смогла позволить себе купить в старой лавке в Косой Аллее, долго откладывая деньги. Но старые мольфары говорят: сила обряда определяется не щедростью руки, а точностью исполненного. Когда круг сомкнулся, она остановилась. Настал черёд воды. Владанна отвинтила первую серебряную флягу. По одной капле она отдавала её земле, обращаясь к каждой из четырёх сторон света. Слова, которым когда-то учили её мать и бабушка, звучали всё тише, словно предназначались уже не человеческому слуху. Ничего не происходило. Лишь ветер начал понемногу стихать, пока, наконец, не смолк. Она открыла вторую флягу. Холодная вода коснулась снега. Где-то далеко ещё раз крикнул филин и наступила тишина. Не привычное лесное безмолвие, в котором продолжают жить ветер, деревья и ночь, а то, что возникает тогда, когда сам мир словно задерживает дыхание. Не позволяя себе ни на миг нарушить течение обряда, Владанна положила у северного валуна ветвь остролиста и осторожно прижала её серебряным ножом. Металл едва ощутимой дрогнул. По тёмной поверхности камня медленно пробежал тонкий синеватый отблеск. Настолько слабый, что его легко было принять за игру лунного света. Но он не исчез, а продолжал бросать едва видимые искры. Тогда женщина взяла последнюю, третью флягу. Некоторое время молча держала её в ладонях, словно собираясь с духом и наконец поднесла к губам. Вода оказалась ледяной. Она обожгла язык холодом, но, коснувшись горла, вдруг разлилась по всему телу неожиданным теплом. Владанне почудилось, будто она сделала глоток не из лесного источника, а из самой зимней ночи — древней, безмолвной, хранившей память о временах, когда люди ещё не отличали молитву от колдовства. Воздух внутри круга становился всё плотнее. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего, будто сама ночь незаметно меняла свою природу. Внутри круга больше не слышалось ни скрипа снега, ни дыхания ветра, ни шелеста голых ветвей. Мир словно уснул и лишь мерный стук собственного сердца, непривычно громкий в наступившем безмолвии, напоминал молодой мольфарке, что она всё ещё принадлежит ему. В самом центре круга Владанна медленно опустилась на колени. Из принесённых сухих ветвей она сложила небольшой костёр. Старые обряды не терпели поспешности и прямого применения магии. Огонь должен был родиться так же, как рождался испокон веков — от человеческой руки, терпения и времени. Владанна медленно потянулась за коробком спичек. Первая из них вспыхнула и тотчас погасла, едва коснувшись хвороста. Вторая сломалась у неё в пальцах. Третья, все же вспыхнув ярче остальных, неожиданно погасла сама собой, хотя вокруг не было ни малейшего ветерка. Женщина невольно замерла. На одно короткое мгновение ей почудилось, будто сама ночь с молчаливым упрямством противится тому, что должно было здесь произойти, словно неведомая сила ещё раз предлагала ей отказаться и уйти, пока дорога назад оставалась открытой. Но она лишь глубже вдохнула и достала новую спичку. На этот раз огонь не погас. Хворост едва заметно задымился, потом тонкий язычок пламени осторожно коснулся сухих ветвей и, словно перестав колебаться, начал медленно подниматься вверх. Огонь разгорался спокойно, без треска, лишь по самому краю его золотистых языков время от времени вспыхивал странный синеватый отблеск. Владанна поднялась. Неторопливо сняла перчатки и положила их на снег. Серебряный нож лёг в правую руку. Она даже не взглянула на лезвие. Острая боль вспыхнула и сразу отступила. На ладони выступила кровь — густая, почти чёрная в дрожащем свете огня. Первая капля скатилась с ладони в центр пламени. За ней упала вторая. Потом третья. Пламя вздрогнуло. На одно короткое мгновение оно словно втянуло в себя весь воздух вокруг, а затем с глухим рокотом поднялось выше человеческого роста, выбросив в чёрное небо целый дождь багровых искр. Владанна не отступила. Не сводя взгляда с огня, она негромко запела слова, которые в её роду не записывали на бумаге, а передавали из уст в уста:

«Вода з трьох джерел, попіл з купальського вогню,

Гостролист під сріблом у безмісячну ніч.

Поверніть те, що вкрадено в пам'яті моїй,

Відкриваю браму — хай прийде те, що зникло з віч!»

И в тот же миг небо над поляной, ещё минуту назад чистое и усыпанное звёздами, начало медленно затягиваться тяжёлыми тучами, которые клубились, как дым над пожарищем. Они наползали одна на другую без единого дуновения ветра, густые и низкие, словно веками ждали именно этой ночи. Где-то в самой их глубине лениво вспыхивали багровые зарницы. Костёр опал до почти невидимого пламени. Оно почти исчезло, превратившись в несколько синих язычков, едва различимых в темноте. И всё же жар не слабел. Напротив — он становился всё суше, всё тяжелее, исходя уже не от огня, а от самой земли. Снег внутри круга начал медленно таять. Чёрная земля проступала всё шире, освобождаясь из ледяного плена и вскоре Владанне показалось, что она едва заметно шевелится, словно под её поверхностью кто-то очень медленно переворачивался во сне. Потом она услышала звук. Глухой, протяжный, похожий на треск старого дерева, которое десятилетиями стояло неподвижно и вдруг впервые за долгие века согнулось под собственной тяжестью. От этого звука по коже пробежал холод. Слишком древним он был. Слишком живым. Магический круг начал медленно заволакивать густой серый пар. Он стелился над землёй, пах сыростью, плесенью, влажной глиной и старыми могильными камнями. А потом из самого центра почти потухшего костра, начало подниматься нечто. Оно поднималось медленно, мучительно, будто вытягивало себя из небытия, преодолевая сопротивление самой ткани мира. Это была старуха. Маленькая, сгорбленная, закутанная в ветхую плахту, которая когда-то, может быть, была белой, а теперь посерела от времени. Голова её была замотана тканью крест-накрест, как у ляльки-мотанки: ни глаз, ни рта — только перекрестье складок, от которого веяло такой древней, такой нечеловеческой жутью, что у Владанны перехватило горло. Но страшнее всего было другое. Владанна с мучительной ясностью чувствовала на себе взгляд. Невозможный, несуществующий, и всё же такой тяжёлый, будто сама древняя сила смотрела на неё сквозь это пустое, лишённое глаз лицо. Владанна не смогла бы сказать, отчего по её телу пробежал холод -- от увиденного или от внезапного понимания, что явившееся существо не принадлежало ни одному из миров. Оно было гораздо древнее. — Хто кличе мене? — голос духа не был голосом в прямом понимании этого слова. Он был скрежетом мельничных жерновов, хрустом ломающихся костей, свистом ветра в печной трубе. Он шёл не из-под ткани, он звучал отовсюду, со всех сторон, проникая под кожу. — Я, Владанна Богдан, донька Мирослави, внучка Оксани, правнучка Теклі, — ответила она, усилием воли заставляя голос не дрожать. — Я прийшла повернути те, що в мене вкрали. Старуха замерла. Склонила голову набок резким движением и перекрестье ткани на её лице чуть сместилось. Владанна знала, что под тканью нет глаз. Но взгляд она чувствовала. Тяжёлый. Голодный. Оценивающий. — Ти не посвячена, — прошелестело вокруг. — Ти кличеш мене за тридев'ять земель від твоєї землі. Ти не маєш права. — Я — кров від крові мольфарів. Я маю право за народженням. Дух засмеялся. От этого смеха почти потухшее пламя затрепетало и припало к земле. — Право? Ти, гуляща дівка , що втратила вінок?* Ти смієш ти говорити мені про право? Владанна стиснула кулаки. Она не гулящая, она вышла замуж за любимого, будучи невинной. Каждое слово, вопреки несправедливости, било, как плеть, но она не могла отступить. — Я прийшла не сперечатися. Я прийшла просити. Поверни мені пам'ять. Старуха не ответила сразу. Она медленно двинулась вперёд, бесшумно обходя костёр и от этого плавного, противоестественного движения Владанну охватил такой ужас, который человек испытывает лишь тогда, когда сталкивается с чем-то, чему нет места среди живых. Ноги старухи не ступали по земле. Казалось, ветхая плахта сама несла её над талым снегом. Описав полный круг, дух остановился совсем близко, так близко, что Владанна различила запах, исходящий от него. Он был тяжёлым и неподвижным, как воздух в старой часовне: сырая земля, ладан... и ещё что-то сладковатое, вязкое, вызывающее мучительную тошноту. Так пахнет свечной воск на мертвеце. От этого запаха невольно сжималось горло, а желудок болезненно сводило. Казалось, что сама смерть приблизилась настолько, что её можно было вдохнуть вместе с холодным ночным воздухом. И всё же Владанна не отступила. Она продолжала смотреть на старуху, хотя с каждой секундой ей всё сильнее казалось, что лицо за перекрестьем выцветшей ткани замерло в глумливой ухмылке. — А що ти даси мені взамін? — прошелестела старуха. — Твоя пам'ять має ціну. Що ти покладеш на вівтар? — Все, що завгодно, — ответила Владанна, глядя прямо в слепое перекрестье ткани. — Крім сина. Мого сина не чіпай. Старуха запрокинула голову и над поляной раскатился смех. Он не был похож на человеческий. Он рвался наружу хриплым карканьем, захлёбывался лающим кашлем, вновь срывался на резкий клёкот, словно в иссохшей груди одновременно кричали ворон и голодный зверь. У Владанны похолодело внутри. — Крім сина! Що ж, справедливо. Крім сина... А як щодо доньки? — У мене немає доньки. Дух подалась вперёд, и её лицо, крест на крест обмотанное тканью, оказалось в дюйме от лица Владанны. На женщину пахнуло могильным холодом. — Немає? Хм... А якщо буде? Доньку віддаси? Сердце Владанны пропустило удар. В памяти мелькнули частые ночные пробуждения, странная чувствительность и усталость последних дней. Но она отогнала это. Не сейчас. — Ні, — сказала она твёрдо. — Якби в мене була донька — я б і її не віддала. Нікого з моєї крові. Ти не отримаєш ні сина, ні доньки. Перекрестье ткани на лице старухи натянулось. Из-под него медленно вырвался глухой протяжный звук, будто где-то далеко столкнулись друг об друга два огромных камня. В тяжёлом рокоте слов, прозвучавшие за этим, слышалась холодная ярость и что-то похожее на злорадное удовлетворение, какое испытывает тот, кто уже нашёл способ причинить боль, ещё не нанеся удара. — Ти, невдячна, безземельна, безпосвячена! Що ж -- нехай буде так! Я поверну тобі твою пам'ять щоб подивитись на твої муки! Я все ж візьму те, чого ти не пропонувала! Я візьму твій голос! Рівно двадцять і один день ти не зможеш сказать ні слова! Старуха вскинула длинные, кривые, с крючковатыми пальцами, руки и с них сорвались струи чёрного дыма. Они обвили Владанну, сжали не горло, проникли в рот и в нос. Она хотела закричать от пронизывающей боли — и не смогла. Голос исчез. Его словно вырвали с корнем, и на его месте осталась только обжигающая пустота. А потом хлынули воспоминания. "... Карпаты. Лето. Маленькая деревня, затерянная в горах. Запах скошенной травы и дикого мёда. Она стоит в свадебное платье, рядом — Василий, молодой, светловолосый, с лицом, освещённым счастьем. Гости кричат «Гірко!», и они целуются. Она смеётся, потому что всё хорошо, всё правильно, всё — как должно быть. В груди столько света, что он, кажется, разорвёт рёбра изнутри... ...Ночь. Их дом. Деревянные побеленные стены, пахнущие сушёными травами. Она смотрит в темноту ночи через окно и резко поворачивается на глухой звук, успев заметить, как Василий падает на пол, а в проёме за ним стоит высокий человек. Светлые волосы, ледяные глаза, чёрная мантия, палочка в руке... Владанна немеет и будто со стороны видит как мужчина подходит к ней, с мнимой лаской проводит пальцами по её щеке и говорит что-то на английском. Она посылает его к черту, шипя сквозь зубы. Чужие руки хватают её за плечи, швыряют на кровать, которая так и не успела стать супружеским ложем. Запах сандала. Запах ужаса. Чужая воля... ... Она лежит на спине, на скомканном свадебном покрывале. Коралловые бусы (материнский подарок) порваны. Красные бусины раскатились по деревянному полу, одна застряла в щели. Над ней — он. Его лицо искажено не злобой, а голодом, одержимостью, безумием. Он что-то говорит — она не слышит. Слышит только свой собственный голос, срывающийся на мольбу и проклятия. Он не слушает, а крепко удерживает, когда все не существо пронзает дикая, разрывающая боль между ног, чувство, будто её раздирают на части. И никого. Никого, кто придёт на помощь. Только тело мужа на полу, только он — над ней — и её собственный крик "Ніііі.."... ... В окне сереет рассвет. Он уже стоит, поправляя мантию, глядя сверху вниз на изломанную, уничтоженную, обесчещенную девушку. Он словно не может наглядеться, он целует и ласкает ее, просит посмотреть на него, зная, что это в последний раз. Его палочка поднимается и он произносит заклинание забвения. Но она, собрав последние крохи силы, последнюю искру перед тем, как тьма сомкнётся, выплёвывает слова, идущими от самих глубин разодранной в клочья души: «Як щастя в руки прийде — зникне, Крізь пальці витече, мов мла. Скільки болю мені відміряв, Стільки доля віддасть сповна». Он вздрагивает. На мгновение в его глазах мелькает страх. А потом: «Obliviate». И мир гаснет... Каждое воспоминание било, как удар молота. Владанна рухнула на колени. Из груди рвался беззвучный крик — голоса не было, только хрип, раздирающий горло. Она зажимала уши, но образы шли не через слух — они впечатывались прямо в мозг. Её тело содрогалось. Она узнала этого мужчину. Эти светлые волосы. Эти ледяные глаза. Она узнала его — того, кто лежал с ней в одной постели в Мэноре, кто целовал её, кто подарил ей изумрудное кольцо. Люциус. Её стихийная магия вырвалась наружу. Владанна больше не контролировала её , она сама стала этой магией, криком без голоса, болью без предела. Воздух закружился воронкой, снег взметнулся чёрным вихрем. Ветви деревьев за границей круга затрещали, и одна за другой начали ломаться — с хрустом, с грохотом. Костёр взорвался столпом белого пламени, и искры зависли в воздухе, как огненные пчёлы. Камни задрожали, загудели, и валун, что был прижат остролистом, раскололся надвое. Дух стояла над ней и смотрела — слепым крестом ткани, но в этом слепом взгляде было столько торжества, что воздух звенел. — Кричи! Кричи без голосу! Нехай увесь світ чує, як мольфарка вмирає без смерті! И тогда сквозь пелену боли, сквозь кружащийся снег и ломающиеся ветви, на периферии реальности Владанна услышала другое. Треск магии. Кто-то рвал её защитный круг. Снейп стоял на границе поляны. Чёрная мантия билась на ветру, лицо было белее снега. Палочка в его руке выписывала резкие, грубые движения, губы шептали заклинания. Он не пытался обезвредить духа, он просто крушил пепловую завесу, вспарывая её, как кинжалом. Это Гермиона Грейнджер разбудила его. Она видела, как Владанна уходила одна в ночь и успела предупредить его. Круг трещал. Искры сталкивались, высекая молнии. Дух обернулась к нему, и ветер взвыл с новой силой. — Хто сміє?! Хто сміє втручатися?! Она вскинула руку и в Снейпа ударила волна тьмы. Он выставил простой щит Протего, его отбросило на шаг, но он устоял, потому что знал, с чем имеет дело. Он двадцать лет варил зелья против тёмной магии, двадцать лет сражался на дуэлях и двадцать лет смотрел в глаза вещам пострашнее этого духа. Последнее заклинание — он хрипло и отчаянно выкрикнул его на латыни— и круг лопнул. Пепловая завеса осыпалась серым дождём. Остролист вспыхнул и рассыпался. Тишина вернулась — но теперь это была другая тишина. Тишина после битвы. Снейп бросился вперёд сквозь остатки магии, сквозь тающий снег, и рухнул на колени рядом с Владанной. Она лежала на земле, была в сознании, но едва. Глаза закатились, губы беззвучно шевелились. Из них тянулась, стекая по щеке, струйка крови. Её тело было лёгким и безвольным, когда он подхватил её, прижал к груди. Он гладил её по мокрой, холодной щеке и повторял, не узнавая собственного голоса: — Владанна. Владанна, очнись. Я здесь. Я с тобой. Вернись. Вернись ко мне, слышишь? Пожалуйста... Она не отвечала. Глаза её были открыты, но пусты. Губы всё ещё двигались, беззвучно проговаривая одно и то же слово, но он не мог разобрать, какое. Дух старухи задержался. Она парила над землёй, уже полупрозрачная, уже тающая, но всё ещё злая. Её обмотанное тканью лицо обратилось к Снейпу. Она заговорила уже по-английски, медленно, отчётливо, выплевывая слова: — Ты держишься за призрак, человек. Она никогда не будет твоей. Она уже привязана к другому — нитями, которые крепче твоей любви, крепче твоей ненависти, крепче самой смерти. И этих нитей тебе не разорвать. И исчезла. Растаяла, как туман, оставив после себя только запах ладана и сырой земли. Снейп не смотрел ей вслед. Он поднялся с Владанной на руках и побежал через густой лес в сторону Хогвартса. Она казалась ему невесомой. Он, словно поняв, что не сможет бежать быстрее, вместе со своей драгоценной ношей обернулся черным туманом и полетел через сугробы, через темноту, через холод, который лез под мантию ледяными пальцами. Впереди, на холме, горели окна школы — теплом, помощью, жизнью. За их спинами поляна затягивалась снегом, стирающим все следы старинного обряда. Кроме одного — тонкой, едва заметной нити, которая тянулась от Владанны куда-то далеко на юг, в сторону Малфой-мэнора. Снейп не видел её. Но дух старухи видел и знал. И, исчезая, она ухмылялась, если можно назвать ухмылкой движение ткани на безликом лице ляльки-мотанки. Она знала то, чего не знал никто из живых и эта тайна, завёрнутая в лохмотья древней магии, осталась лежать на поляне, как обещание будущих бурь. *"Втратила вінок" -- так в старину говорили у нас о девушке, лишившейся невинности до свадьбы. Моя бабушка из Хмельницкой области была, говорила, что когда-то у них так говорили. ** Ну как? Все поняли, к чему идёт?👀😵‍💫❤️‍🩹 И кстати, сделала короткое видео для этого фанфика на тик ток, кто захочет заходите посмотреть. 🙂 https://vt.tiktok.com/ZSXWvR4Ex/