Часть 50 Чувства и предчувствия

*приношу извинения за долгое отсутствие главы, работа без выходных -- это нечто по мотивам "Голодных игор", если вы понимаете о чем я🫠 в любом случае -- давайте окунёмся в следующие события... Серый рассвет осветил гостевые покои, разбавив тьму молоком тумана. Владанна проснулась не от привычного кошмара, а от тишины, которая гудела в ушах натянутой струной. Она полежала, глядя в каменный потолок, чувствуя непривычную тяжесть. Не совсем физическую, но и не вполне душевную. Будто туман, лежащий за окном, окутал голову и тело, и теперь давил, не позволяя дышать полной грудью. Сил не было, будто она и не спала вовсе. Внезапно, едва ли не впервые со времени своего появления в этом мире, женщина почувствовала острую тоску по дому. Раньше было как-то не до этого -- ее с головой поглотил этот мир с его правилами и законами, тревоги за сына, мучительное непонимание своего состояния, или вернее -- несостояния вспомнить хоть что-то, связанное с собственной первой брачной ночью, симпатия к угрюмому зельевару, спасшему Николаса от смерти, и темная, сжигающая страсть в объятиях аристократа, отдающая нотками страха, опасения и паники где-то на периферии. Все это так причудливо переплелось, что Владанна, глядя в окно, резко захотела оказаться дома, там, где яркое солнце приятно греет кожу, где деревья шепчут на понятном ей языке, где величественные горы укрывают тайны тысячелетий, где она всегда будет "своей". Захотелось стать маленькой девочкой, чтоб вновь прижаться к матери и спрятаться в ее руках от всех тревог. Но ее старый дом разрушен, а их с Николасом новый дом теперь здесь. Далекие Карпаты навсегда останутся в памяти как счастливый полузабытый сон, вместе со стареньким домом на склоне горы, вместе с могилой матери, вместе с той жизнью, которая кончилась летом. За окном падал снег — крупный, медленный, равнодушный. Владанна села, вытерла набежавшие на глаза слезы и спустила босые ноги на холодный пол. Пальцы сами потянулись к кольцу, но она не решилась расстегнуть цепочку и снять его со своей шеи. Ещё не время. Снять его -- значит признать, что та ночь была глупой ошибкой взрослой женщины. А Владанна не считала ее ошибкой. Возможно, слишком преждевременной, да, но отнюдь не худшей в жизни. Слишком уж сильной заботой окружил ее Люциус, слишком глубоким был огонь любви, горящий в его глазах. Он словно воздвиг пьедестал и возвёл на него Владанну, как богиню. Пока Люциус был рядом, она полностью растворялась в нем, забыв себя, но теперь, вдали от него, душу одолевали сомнения. Слишком грубо и безжалостно он повел себя с Драко, слишком легко и безразлично он оттолкнул ее со своего пути, причинив боль и чуть не став палачом для собственного сына. И в глазах Владанны пьедестал, на который аристократ так бережно возвёл её, выглядел не знаком восхищения, а жертвенным алтарём его властности. Возможно, по-своему он действительно любил её. Но что чувствовала к нему она? Владанна не знала. И страшнее всего было не это. Страшнее всего было понимать, что она больше не доверяла самой себе. Она не знала, что ей делать дальше, и это незнание разъедало изнутри, как кислота. Всё, что ещё недавно казалось её собственным выбором, теперь вызывало мучительный вопрос: а был ли этот выбор действительно её? И был ли он вообще? Или это был выбор без выбора? Условия ритуала, чье время неотвратимо приближалось, она помнила наизусть. Они жили в ней всегда, впитанные с молоком матери, с шёпотом бабки над колыбелью: вода из трёх незамерзающих ключей, пепел купальского костра, ветвь остролиста, срезанная серебром в безлунную ночь, огонь, добытый без магии. И кровь. Ее кровь. Ей не нужны были книги. Мольфары не учатся по книгам, их мудрость передается от отца к сыну, от матери к дочери уже много веков подряд. Дома, в Украине, считается, что каждая женщина -- немножко ведьма, и те крохи магических знаний, которые каким-то чудом проникли в мир магглов, передавались из уст в уста и обычными людьми, которые с их помощью так же могли хоть немного, но творить магию, заговаривать болезни, снимать сглаз и заклинать змей. Хотя в последнее время и эти знания постепенно исчезали, т.к. современное поколение привыкло считать колдовство не более чем сказками и выдумками. Сова ударила в окно, когда она закалывала волосы перед выходом к завтраку. Черный филин влетел и протянул письмо, пахнущее мускусом и сандалом.

"Владанна.

Я всегда гордился тишиной Малфой-мэнора: его холодным величием, его способностью внушать трепет каждому, кто переступал его порог. Теперь же эта тишина стала мне в тягость. Я брожу по пустым галереям, и мне чудится, будто даже портреты моих предков провожают меня взглядами, в которых смешались укор и насмешка.

Мой отец, Абраксас, однажды сказал мне, что истинная леди Малфой — не та, что умеет склонить голову перед мужчиной, а та, что сохраняет достоинство, когда весь её мир обращается в прах. Тогда я позволил себе усмехнуться его словам. Сегодня же не нахожу в себе ни малейшего повода для улыбки.

Ты ушла, не позволив мне исправить содеянное. И, быть может, это было справедливо.

Я пишу тебе лишь потому, что слишком долго жил с убеждением, будто молчание способно заменить любые объяснения. С годами я понял обратное: оно лишь позволяет обидам укорениться глубже.

Я не прошу тебя забыть мою резкость. Прошу лишь о снисхождении к человеку, которого никогда не учили просить прощения. Есть слова, которые мне несравненно легче похоронить в собственном молчании, чем доверить бумаге. Оттого они и принимают облик холодности, которой во мне, быть может, меньше, чем кажется.

Как Николас, твой сын?

Во время твоей болезни он производил впечатление юноши, решившего никого не подпускать к себе ближе положенного. Однако за этим упрямством мне почудилось нечто иное — тревога за мать и, возможно, слишком ранняя привычка обходиться без мужского плеча рядом. Быть может, я заблуждаюсь. Но одно могу сказать без колебаний: он необыкновенно умён, воспитан и достоин того факультета, который избрал его.

И ещё...

Осмелюсь ли я просить тебя о новой встрече?

Мне было бы невыносимо думать, что ты могла принять минувшую ночь за мимолётную прихоть с моей стороны. Для меня она не принадлежит числу тех воспоминаний, что человек позволяет времени стереть без сожаления.

Когда ты сочтёшь возможным увидеться со мной вновь, одного твоего слова будет довольно.

Любящий тебя,

Лорд Люциус А. Малфой"

Она перечитала письмо дважды. Потом ещё раз, уже медленнее, словно надеясь, что между строк обнаружится ответ, которого не было в самих словах. Каждая фраза ложилась на сердце тяжёлой, свинцовой тяжестью. Люциус ждал ясности, ее решения. Ждал хоть какого-нибудь слова, за которое можно было бы ухватиться и Владанна вдруг поняла, что в эту минуту никого не способна понять лучше него. Ей тоже была необходима определённость. Но совсем иная. Не в том, останется ли Люциус рядом, не в том, сможет ли она полюбить его. Ей необходимо было понять саму себя. Со времени своего появления в мире магии это чувство не покидало её ни на миг, непрестанно наростая. Ощущение, словно внутри её собственной жизни существовала незаполненная пустота. Не рана, не воспоминание, а место, где должно было находиться нечто бесконечно, безмерно важное. Она не знала, что именно потеряла. Но всё чаще ей казалось, что именно эта невидимая утрата незаметно управляет её мыслями, её поступками, её сердцем. И именно она была константой, той самой недостающей частью пазла или главой из книги. Ей казалось, что сама её жизнь написана на вырванных страницах. И прежде чем перевернуть следующую, она должна была отыскать те, которых недоставало. От этой мысли к горлу подкатила дурнота. Владанна медленно прикрыла глаза, пережидая, пока пройдёт лёгкое головокружение. Затем придвинула к себе чистый лист, обмакнула перо в чернила... И замерла. Чернила тяжёлой каплей сорвались с пера, расплывшись по белой бумаге. «Люблю»? Нет. Это было бы ложью, потому что она больше не была уверена, какие чувства принадлежат ей самой, а какие рождаются из той безымянной пустоты, происхождения которой она не могла объяснить. «Прощай»? Она горько усмехнулась. Нет. Для этого было уже слишком поздно. Поэтому, собрав волю в кулак, она написала:

"Люциус.

То, что произошло у нас, было явью, и я не стану этого отрицать. Но я ещё не знаю, чем это стало для моего сердца и чем станет однажды. Не торопи меня. Дай мне время разобраться в самой себе.

Ты спрашивал о Николасе.

Он вырос далеко отсюда, в стране, где к магии относятся одновременно проще и суровее. Там люди приходят к ведьме за помощью, когда надежды уже не остаётся, а уходя, нередко спешат назвать её виновницей собственных бед. Они готовы доверить чародею свою боль, но редко соглашаются принять цену, которую требует всякое вмешательство в человеческую судьбу.

Николас видел это с раннего детства. Он слышал, как слово «ведьма» в отношении меня произносили так, будто оно было оскорблением. Слышал вопросы, на которые никто не способен ответить: почему приходит война, отчего один человек теряет всё, а другой — нет. Думаю, именно поэтому он так осторожен с людьми. Он привык прежде наблюдать, а уже потом доверять.

Время сделает своё.

Ты писал мне о молчании.

Позволь и мне сказать несколько слов.

Есть поступки, которые являются для человека привычкой. Но привычка не делает их ни справедливее, ни легче для тех, кому приходится с ними столкнуться.

То, что произошло между тобой и Драко, заставило меня подумать именно об этом.

Он потерял мать. Всё остальное — гордость, упрямство, непослушание — лишь возраст. Если бы кто-нибудь позволил себе подобное в отношении Николаса, я не смогла бы остаться безучастной.

Не требуй от детей выдержки, которой порой недостаёт взрослым.

Последнее время меня не покидает ощущение, будто в моей жизни существует дверь, которую однажды закрыли без моего ведома. Я не знаю, что находится за ней. Возможно, ничего, способного изменить настоящее. Возможно — всё.

Но я знаю другое.

Человек не может по-настоящему принадлежать своему будущему, пока не принадлежит собственному прошлому.

Поэтому однажды я всё же найду в себе смелость открыть эту дверь.

Что бы ни ожидало меня по ту сторону.

Владанна."

Она долго смотрела на подпись, прежде чем отложить перо. Одного-единственного слова не хватало до завершения письма. «Твоя». Она не написала его. Оно прозвучало бы как обещание, дать которое она пока не могла. Но и лишить его надежды у неё не хватило решимости. Занятия в тот день шли как в тумане. Объединенный курс изучал русалок Днестра и их отличие от шотландских селки; она говорила, но губы двигались словно сами по себе, а мысли бродили далеко. Несколько раз она ловила на себе виноватый взгляд Драко Малфоя, брошенный исподлобья, но решила дать юноше шанс самому решить, стоит ли ему извиниться перед ней и когда это сделать. По правде говоря она понимала его и ей было очень жаль, что они познакомились ближе при таких ужасных обстоятельствах. Владанна была благодарна ему хотя бы за то, что он никому ничего не сказал, кроме разве что Гермионы Грейнджер, которая ,не стесняясь, вовсю разглядывала молодую преподавательницу со смесью ужаса и восхищения. Едва дотянув до конца лекции Владанна попросила всех покинуть аудиторию и тяжело опустилась в кресло, ощутив слабость. Сказывались, судя по всему, частые пропуски приемов пищи и нервное напряжение. Нужно было спустится в Большой зал, поесть и расслабиться, а после обеда можно будет отдохнуть в своих комнатах, благо сегодня уроков у нее больше не было. Но после обеда она решила пойти в библиотеку, но не за книгой, а за картой окрестностей. Ей нужны были родники. Три незамерзающих ключа, из которых можно взять воду для ритуала. Мадам Пинс, тощая и подозрительная, долго скрипела пером, выписывая разрешение на доступ к старому крылу. Владанна быстро прошла к указанным полкам и уже тянулась к верхней из них, где пылились свитки с гидрографией и географией окрестностей Хогвартса, когда рядом бесшумно выросла чёрная фигура. — Вы ищите что-то конкретное, профессор Богдан? — Снейп не смотрел на неё. Он смотрел на стеллаж, и его длинные пальцы уже легли на корешок нужного свитка. -- Да, профессор Снейп. Мне нужен незамерзающий источник чтоб показать ученикам пример живой воды и ее действие на организм мага. Снейп бросил на нее взгляд и тут же отвёл его, словно обжёгся. Затем пробежался пальцами по корешкам и вытащил маленькую, неприметную, как старая брошюра, карту. — Здесь отмечены все ключи — и те, что замерзают, и те, что нет. Вторая страница. «Кровавый ручей» и «Серый ключ». Третий родник — в Хогсмиде, у перекрёстка за «Тремя мётлами». Зачем-то Вам это нужно? — прибавил он, и его голос упал на полтона, становясь глуше, — Если мне не изменяет память, подобной темы нет в Вашем учебном плане. — Я посчитала нужным несколько отклониться от программы, подросткам иногда скучно просто слушать сказки, — ответила она тихо, стараясь не выдать себя дрожью в голосе. Никому (а ему -- тем более) нельзя знать о ритуале. Если бывший двойной шпион и понял, что его обманывают, то виду не подал. Протянув нужный свиток Владанне он всего на секунду бегло и коротко взглянул ей в глаза и отвернулся, двинувшись к выходу. — Ту, первую карту, не берите. В ней полно ошибок. Если верить ей, Вы непременно окажетесь именно там, где Вас точно быть не должно. Она замерла, не успев ни поблагодарить, ни удивиться, провожая его взглядом. Это был их первый разговор после того, как она призналась ему о своей связи с Люциусом Малфоем. Конечно даже с большой натяжкой это нельзя было назвать тёплым дружеским разговором, но Владанна поняла -- лёд треснул. Она смотрела ему вслед, и в груди расцветало странное чувство: он помог. Не стал допрашивать, зачем ей эта информация. Просто помог и от этого было почти больно. К вечеру она вышла из замка, твердо намереваясь добыть воду из Серого ручья, который значился первым в списке. У опушки Запретного леса ей встретился Хагрид — огромный, краснолицый, в шубе, которая делала его похожим на медведя, вставшего на задние лапы. — Профессор Богдан! — прогудел он радостно. — Куда это Вы затемно? В лесу нынче неспокойно. Звери нервничают, птицы молчат. Чует моё сердце — к большой магии идёт. — Мне нужна вода, Хагрид, — ответила она. — Из родника, что не замерзает. Это... для занятий. Живая вода — редкий ингредиент, а у меня лекция в четверг. Он простодушно, без тени подозрения, кивнул ей и посоветовал первым делом пойти к Серому ключу, что бьёт из-под корней старого дуба за поляной с валунами. Владанна, решив не терять зря времени, коротко поблагодарила его и отправилась на поиски родника. Она нашла его, когда луна уже поднялась над верхушками вековых деревьев. Вода в Сером ключе была ледяной, но не замерзала, переливаясь в лунном свете. Женщина набрала её в первую серебряную флягу, прочтя шёпотом слова старого заклинания и спрятала флягу под мантию. Одна. Остались ещё две. Ночью она проснулась оттого, что отчаянно хотелось в туалет. Это было странно — она никогда не просыпалась среди ночи, всегда спала как убитая до самого рассвета. Тело ломило, будто после долгой ходьбы. Она списала это на усталость и холод, который преследовал ее все время прогулки по лесу в поисках родника. Следующий день ознаменовался метелью и новым письмом Люциуса. Создавалось впечатление, словно мужчина не мог выносить тишины между ними. Он писал длинно, путано, перескакивая с отчаяния на гордость и обратно.

"Любовь моя.

Я перечитал твоё письмо не единожды.

И, признаться, одна его часть лишила меня покоя.

Ты говоришь о двери, которую намерена открыть. Позволь мне высказать мысль, которую ты вправе отвергнуть.

Мы привыкли считать истину высшим благом лишь потому, что она — истина. Но жизнь куда менее великодушна, чем наши представления о ней. Некоторые двери запирают не затем, чтобы лишить человека счастья, а затем, чтобы сохранить ему способность жить дальше.

Я видел людей, которых знание не сделало свободнее.

Ты хорошо знаешь Северуса. Ему известно гораздо больше, чем большинству из нас когда-либо станет известно. И скажи откровенно — сделало ли это его счастливее? Нет. Его знания стали его крестом, который он несёт с достоинством, но без радости.

Не всякая правда заслуживает того, чтобы за неё платить любую цену.

Ты писала о цене. Поверь моему слову -- иногда она оказывается непомерной.

...

Благодарю тебя за то, что рассказала мне о Николасе.

Чем больше я узнаю о нём, тем сильнее ловлю себя на мысли, что хотел бы иметь право гордиться таким юношей. Он вызывает уважение даже тогда, когда упрямо не желает принимать помощ от других людей. Быть может, однажды он позволит мне узнать его лучше.

Я не смею желать большего.

...

И всё же мои мысли неизменно возвращаются к тебе.

Мне казалось, что прожитые годы научили меня властвовать над собственными желаниями. Я ошибался.

Ты вошла в мою жизнь и я не заметил мгновения, когда перестал мыслить будущим, в котором тебя нет. Теперь же мне трудно представить даже один день, не задаваясь вопросом, где ты, здорова ли, улыбалась ли сегодня, думала ли обо мне хотя бы столь же часто, как я думаю о тебе.

Ты просила времени.

Я дам тебе столько, сколько потребуется.

Но я упорно отказываюсь принимать твой ответ, если он не будет положительным.

Не проси меня перестать любить тебя.

На это я уже не способен.

Всегда твой,

Люциус А. Малфой"

Владанна сидела над этим письмом и пальцы её дрожали. Он говорил ей о цене знания так, как будто знал, о чём говорит. Но упрямство (или же стремление докопаться до правды), а скорее какое-то внутреннее чувство что она на правильном пути заставляла Владанну думать что что-то здесь не так. Он не отговаривал её прямо, но его нежелание того, чтоб она узнала что-то из своего прошлого заставляло её ещё больше хотеть вспомнить всё. Она ответила коротко, почти жестко:

«Люциус.

Ты всегда умел выбирать слова. Ты настолько преуспел в этом, что порой мне кажется, будто они говорят за тебя совсем не то, что ты хотел бы произнести вслух.

Ты пишешь о закрытых дверях, о цене истины, о том, что некоторые знания не делают человека счастливее, и всё же мне кажется, что речь идёт вовсе не об истине.

Речь идёт о страхе.

Твоём страхе.

Ты не сказал этого прямо, но я достаточно хорошо знаю тебя, чтобы услышать невысказанное.

Ты не хочешь, чтобы я продолжала искать. Но, если ты действительно так дорожишь мною, как утверждаешь, позволь мне самой решить, какую цену я готова заплатить за собственную жизнь. Я не ребёнок, которого следует оберегать от каждого болезненного открытия и уж точно не позволю кому бы то ни было выбирать за меня, что мне следует помнить, а что — забыть.

...

Ты упомянул Северуса. Мне показалось несправедливым делать его жизнь доказательством собственной правоты. Да, он знает больше многих. Да, счастье редко заглядывало в его дом. Но причина тому — не знания. Причина в том, что он всю жизнь нёс на своих плечах чужую боль и чужие ошибки, никогда не требуя благодарности.

Есть люди, которых ломают обстоятельства, а есть те, кто позволяет обстоятельствам сделать себя сильнее.

Северус принадлежит ко вторым и за это я всегда буду его уважать.

...

Ты написал мне о Николасе. Странно...

Ещё в Мэноре мне показалось, что ты смотришь на него так, словно он значит для тебя гораздо больше, чем может значить сын женщины, которую ты встретил совсем недавно.

Не спрашивай, почему я так думаю, у меня нет ответа. Есть лишь чувство, и оно может оказаться ошибочным.

...

И наконец... Ты просишь меня не искать прошлого. Но именно прошлое однажды сделало нас теми людьми, которые сегодня пишут друг другу эти письма. Если оно способно разрушить настоящее, значит, настоящее было построено слишком непрочно. Если же выдержит — значит, ему действительно суждено было случиться.

Я не знаю, каким окажется мой ответ на твоё предложение. Но знаю одно -- я не хочу отвечать тебе, оставаясь женщиной, которая не уверена, что знает собственную жизнь.

Владанна."

Второй источник она отыскала несколькими днями позже, в глубоком овраге между Запретным лесом и Чёрным озером. Даже в полдень сюда почти не проникал солнечный свет. Старые ивы, склонившись друг к другу, переплетали ветви так тесно, что над головой смыкался тёмный свод, напоминавший гигантскую паутину. Вода в нем терпел пахла железом. Владанна молча наполнила флягу, негромко произнесла слова старинного заклинания и, дождавшись, пока по поверхности разойдётся едва заметная рябь, убрала её в сумку рядом с первой. Два ключа. Остался третий. Вечером, сидя за преподавательским столом во время ужина, она поймала на себе долгий изучающий взгляд Гермионы Грейнджер. Девушка сидела за столом Гриффиндора с толстым фолиантом на коленях и делала вид что читала, но Владанна буквально кожей ощущала, что за ней исподтишка следят эти цепкие карамельно-карие глаза. Случайно пересёкшись с ней взглядами Владанна улыбнулась ей с дежурной теплотой и перевела взгляд на сына, сидевшего за столом Рейвенкло. Гермиона тоже отвела глаза, но не сразу. Молодая профессорша и не подозревала, что Северус Снейп уже поставил в известность директрису, Драко Малфоя, Гермиону Грейнджер и Николаса о своих подозрениях. Каждому из них он сказал одно и то же: Владанна задумала нечто опасное, и, по всей вероятности, готовилась к какому-то ритуалу, а потому за ней следует незаметно наблюдать, чтобы не допустить повторения событий, едва не стоивших ей жизни всего несколько недель назад. Северус Снейп слишком долго жил среди лжи, чтобы не научиться распознавать её ещё до того, как она обретёт очертания. Двадцать лет, проведённые между двумя хозяевам , сделали подозрительность его второй натурой, а наблюдательность — почти безошибочной. Он не знал, что именно намеревалась сделать Владанна, но не сомневался: решение уже принято, и переубедить её будет невозможно. Он не задал ей ни единого вопроса не потому, что не хотел услышать ответ. Напротив. Он слишком хорошо понимал Владанну. Один неосторожный вопрос — и она замкнулась бы, скрыв от него даже то немногое, что ещё оставалось доступным его взгляду. Она тотчас окружила бы себя таким молчанием, сквозь которое не смогла бы проникнуть никакая забота. К тому же существовала причина, в которой он не решился бы признаться даже самому себе: мысль о том, что Владанна добровольно оказалась в объятиях Люциуса Малфоя, не оставляла его с той самой ночи. Она больше не вызывала ни вспышек гнева, ни жгучей ревности — лишь глухую, изматывающую боль, которую он привык переносить так же молча, как переносил всё остальное. Поэтому Северус предпочёл наблюдать. Пока она не знала о его тревоге, у него ещё оставалась возможность уберечь её. Ночь вновь принесла с собой то же странное пробуждение. Владанна резко открыла глаза, словно её коснулась чья-то невидимая рука. За окном едва занимался рассвет. Часы показывали начало шестого. Она ещё несколько минут лежала неподвижно, вслушиваясь в собственное дыхание и пытаясь понять, что именно вырвало её из сна. Ничего необычного. Лишь настойчивое желание подняться и посетить уборную, лёгкая чувствительность в груди и ощущение, что что-то не так. Она устало прикрыла глаза. «Нервы», — решила Владанна. Последние недели выдались слишком тяжёлыми, чтобы ожидать от собственного организма привычного спокойствия. Да и нападение Пожирателей не прошло бесследно...И, разумеется, была ещё та ночь. При одной лишь мысли о ней уголки её губ едва заметно дрогнули в горькой полуулыбке. Слишком долго в её жизни не было мужчины, а Люциус оказался человеком, не привыкшим довольствоваться малым. Потому даже теперь, спустя столько дней, её тело ещё хранило память о его настойчивости куда лучше, чем ей хотелось бы в этом признаться самой себе. Она тихо вздохнула, окончательно убедив себя, что искать более серьёзное объяснение нет никакой необходимости. Хватит глупостей. День зимнего солнцестояния приближался. Всё остальное — потом. К большому удивлению Владанны Люциус молчал вот уже несколько дней. Она поймала себя на том, что ждёт его писем. Что высматривает у окна знакомый силуэт совы с кольцом на лапке. Ждёт и злится на себя за это ожидание, как будто она уже привязана к нему. Как будто он уже имеет на неё права. За завтраком Спраут спросила, зачем молодой профессорше понадобился остролист, срезанный серебряным ножом в безлунную ночь, который она попросила накануне. Владанна ответила что-то уклончивое про «личный проект» и Флитвик тут же встрял с расспросами, загоревшись профессиональным любопытством. Она ушла от ответа, отшутившись про «восточноевропейские суеверия, которые здесь всё равно никто не воспримет всерьёз» и поморщилась от ощущения давления в висках. Северус Снейп, сидевший через два стула, казалось, даже не поднял глаз. Но когда она позже зашла в свой кабинет, на столе стоял флакон с зельем от мигрени. Домовик, возникший из ниоткуда, пискнул: «Профессор Снейп велели передать», — и исчез. Она взяла прохладный стеклянный флакон в ладони и не смогла сдержать смущенную улыбку. Он заметил её головную боль за завтраком. И несмотря на натянутость отношений между ними не хотел, чтоб головная боль мучила её. Третий источник оказался самым упрямым. Она искала его больше недели, тщетно расспрашивая местных, пока не нашла старуху из Хогсмита, которая сказала, что тот ручеёк практически высох ещё во времена её юности, превратившись в грязную лужу и показала точное место. Вода в нем едва сочилась под тонкой коркой льда. Владанна разбила ее рукоятью ножа и с большим трудом, но все же набрала последнюю флягу. Теперь у неё было всё. На дне ее небольшой дорожной сумки, аккуратно завёрнутые в чистое льняное полотно, лежали три небольшие фляги с водой, набранной в р незамерзающих источниках. Рядом — остролист, срезанный серебряным ножом в безлунную ночь. Всё остальное она должна была принести с собой лишь в последнюю минуту: собственную кровь и огонь, разведённый человеческими руками, без помощи магии. И решимость, которая с каждым днём становилась всё твёрже. Оставалось только дождаться самой длинной ночи года. С каждым прожитым днём Владанна всё яснее понимала одну странную вещь: её страшил вовсе не предстоящий ритуал. Магия, знакомая с детства, никогда не внушала ей страха, даже мысль о том, что впервые в жизни ей предстояло обратиться к столь древнему и опасному обряду, не заставляла её усомниться в своём решении, нет. Владанну страшил ответ, который она могла получить, ведь старинный ритуал не обещал человеку ничего нового, он лишь возвращал утраченное. Всё остальное зависело от того, хватит ли сил принять найденное. Ещё с детства Владанна помнила слова бабушки-мольфарки: древняя магия никогда не торгуется, она всегда взимает плату, но не открывая её цену заранее. Иногда требуя сущую малость. Иногда — почти всё. Владанна не раз ловила себя на мысли, что мысленно торгуется с неизвестностью. Золото? Пусть. Кровь? Она и без того собиралась пролить её. Собственная магическая сила? Если понадобится. Даже годы собственной жизни казались ей не слишком высокой ценой за право вернуть то, что когда-то принадлежало ей. Некоторые ответы действительно могут оказаться слишком дорогими. Но существовала граница, которую она не переступила бы никогда -- ни один день жизни Николаса, ни его здоровье, ни его будущее. Если древняя сила потребует этого, ритуал закончится прежде, чем начнётся. Пусть тайна тогда останется тайной. Эта мысль принесла неожиданное спокойствие. По крайней мере, теперь она знала, где заканчивается её решимость. Но стоило тишине вновь наполнить комнату, как вопросы возвращались Что вообще можно было стереть из ее памяти и зачем? Она стала свидетельницей чужой смерти? Совершила ошибку, цена которой оказалась непомерной? Или увидела нечто такое, чего ей никогда не следовало знать? Каждая из этих догадок казалась возможной. И каждая почему-то ощущалась ложной. Нет, причина должна была быть иной. Настолько веской, что кто-то однажды счёл допустимым лишить её части собственной жизни. Именно это не давало ей покоя. Не сами воспоминания, а человек, решивший, что имеет на это право. Мысли женщины сами собой возвращались к Люциусу.Он ни разу не попросил её отказаться от поиско, во всяком случае — прямо. Но всякий раз, когда разговор касался прошлого, в его словах появлялось что-то едва уловимое. Не напускное безразличие, не просьба и не приказ. Страх. Словно он опасался того, что она могла найти по ту сторону забвения. Это настораживало. Северус был другим. Он никогда не пытался рассуждать о провалах в ее памяти. Его тревожили лишь последствия не действий и выборов. Один из мужчин хотел уберечь её от опасности, другой — от прошлого.Именно эта разница заставляла Владанну снова и снова возвращаться к одному и тому же вопросу. "Если моё прошлое действительно стоило такой цены... Кто и почему однажды решил, что оно не должно принадлежать мне?" Владанна осторожно затянула кожаные ремешки дорожной сумки и, немного помедлив, задвинула её под кровать. Теперь оставалось только ждать. Она поднялась, машинально поправила выбившуюся прядь волос и уже собиралась задёрнуть шторы, когда за окном мелькнула тень, а мгновение спустя в стекло мягко ударил клюв. Большая сипуха сидела на карнизе, не проявляя ни малейшего желания улетать. К ее лапке было привязано письмо. Сердце забилось быстрее. Владанна распахнула окно. Птица впорхнула в комнату, протянула лапу с привязанным к ней плотным кремовым конвертом и лишь тогда позволила себе коротко ухнуть, словно выполнила поручение, которое не терпело промедления. Ещё не взглянув на сургучную печать, Владанна уже знала, кто его прислал. Пальцы сами собой на мгновение замерли. Почти неделя. Ровно столько от Люциуса не приходило ни строчки. Она не могла бы честно признаться даже самой себе, что несколько последних дней невольно прислушивалась к каждому взмаху крыльев за окном, тут же укоряя себя за эту слабость.

"Любовь моя.

Я намеренно дал тебе время поразмыслить над моими словами, но не потому, что мне стало легче принять твоё решение. Лишь потому, что убедился: спорить с тобой бесполезно. Чем сильнее тебя пытаются остановить, тем увереннее ты идёшь вперёд.

Есть качества, которыми невозможно не восхищаться, даже тогда, когда они внушают страх.

Я снова возвращаюсь к тому твоему письму, в котором ты сказала, что не можешь принадлежать своему будущему, пока не узнаешь прошлого.

Мне нечего возразить против этих слов, кроме одного.

Иногда прошлое остаётся погребённым не по прихоти судьбы.

Иногда забвение — последняя милость, которую жизнь ещё способна оказать человеку.

Я не прошу тебя отказаться от поисков.

Прошу лишь не ждать, что истина непременно окажется справедливой.

Мне доводилось видеть людей, любовь моя, которым возвращали утраченную память.

Почти никто из них не обрёл того облегчения, на которое надеялся.

Ошибочно думать, будто память всегда возвращает человеку самого себя.

Порой она возвращает лишь ту боль, которую время уже почти научило его переносить.

...

Ты однажды написала мне, что всякая магия требует платы.

Я не спорю, но некоторые долги нельзя оплатить единожды.

Они продолжают взыскиваться спустя годы, и человек порой обнаруживает, что расплачивается уже не за собственный выбор, а за его последствия.

Ты, вероятно, полагаешь, что мной движет желание удержать тебя или каким-то образом навязать тебе свою волю.

Это не так, милая Влада.

Будь это так, я нашёл бы десятки способов сделать это куда убедительнее, чем письмами.

Мной движет другое:

Есть вещи, любовь моя, которые невозможно исправить.

Можно прожить с ними всю жизнь.

Можно убедить себя, что время сделало своё дело.

Можно даже научиться молчать.

Но стоит им однажды вновь посмотреть тебе в глаза...

...и оказывается, что прошедшие годы ничего не изменили.

Если ты всё же откроешь ту дверь и переступишь её порог, не жди, что мир останется прежним.

Некоторые истины требуют расплаты и тогда сами становятся ею.

Возможно, однажды ты поймёшь, почему я так настойчиво пытался уберечь тебя от этой двери.

Боюсь лишь одного — чтобы это понимание не пришло слишком поздно.

Пусть решение твоё будет продиктовано не одним лишь желанием узнать, но и мудростью, которой я неизменно восхищался.

Всё, на что я ещё смею рассчитывать — это на твою способность отличить мужество от безрассудства.

Всегда твой,

Люциус А. Малфой

Она прочла письмо дважды не потому, что смысл написанного остался для неё неясен. Люциус, как и прежде, говорил ровно столько, сколько был готов открыть, и ни словом больше. Между строк ощущалось беспокойство, почти страх, но природа этого страха по-прежнему ускользала от неё. Он просил её довериться его словам. Поверить человеку, который настойчиво убеждал её не искать прошлого и вместе с тем всячески избегал объяснить почему. В его словах было столько же искренности, сколько осторожности, и всякий раз, дочитывая его письма, она невольно ловила себя на ощущении, что настоящая мысль скрыта не в строках, а между ними. Владанна медленно сложила письмо и ещё некоторое время держала его в руках, рассеянно проводя пальцами по сгибу плотной бумаги. Ей казалось почти странным, что человек способен так настойчиво убеждать другого отказаться от пути и вместе с тем ни разу не объяснить, отчего этот путь внушает ему столь явный страх. Разве не ответов она искала последние недели? Владанна поднялась, подошла к столу и достала чистый лист, чтоб написать ответ, но, просидев так несколько долгих минут, она неожиданно печально улыбнулась и положила перо. Письмо осталось ненаписанным. Она поняла, что никакие слова уже не приблизят её к истине. Едва ли не с первых недель своего пребывания здесь она словно ходила по кругу, вслушиваясь в чужие голоса, стараясь уловить смысл в осторожности Северуса, в настойчивости Люциуса, в их недосказанностях, случайных взглядах и полунамёках коллег, словно кто-нибудь из них однажды, сам того не желая, обронит слово, которого окажется достаточно, чтобы всё встало на свои места. Но этого не произошло. Каждый из них говорил лишь ту правду, которую считал возможным открыть. Всё остальное оставалось за пределами её понимания. Как ни странно душой Владанны овладело спокойствие. Бывают вопросы, на которые нельзя получить ответ из чужих уст. Человек должен найти его сам, даже если для этого придётся пройти дорогой, где никто не сможет ни подсказать верного шага, ни разделить его ношу. Она аккуратно перевязала письма Люциуса тонкой лентой и убрала их в ящик стола. Пусть остаются там. Когда она вернётся к ним вновь, то либо наконец поймёт смысл каждой недоговорённой фразы, либо убедится, что все её тревоги были напрасны. И в том и в другом случае решение следовало искать не за письменным столом. Оно ожидало её за той гранью, где уже много лет терпеливо молчало её собственное прошлое. За окном ранние декабрьские сумерки незаметно переходили в вечер. Самая длинная ночь года наступит завтра. Весь следующий день Владанна провела в странном оцепенении. Она исправно вела занятия, терпеливо отвечала на вопросы студентов, делала замечания тем, кто того заслуживал, даже несколько раз улыбнулась коллегам в коридоре. Со стороны ничто не выдавало внутреннего смятения. Лишь она одна знала, что за внешним спокойствием скрывается напряжение, не отпускавшее её ни на минуту. Несколько раз её взгляд невольно отыскивал Северуса и тогда их глаза встречались. Но лицо Снейпа оставалось таким же непроницаемым, как гладь Черного озера в безветренный вечер. Он не пытался заговорить с ней, не задавал вопросов и ничем не выдавал того, что догадывался о её намерениях. Когда замок окончательно погрузился в вечернюю тишину, Владанна спустилась в подземелья и тихо постучала в дверь лаборатории. Шаги послышались не сразу, но потом дверь медленно открылась перед женщиной. В лаборатории мерно кипел котёл. Воздух был пропитан запахом горького миндаля, полыни и свежей мяты. Северус молча вернулся к столу, вытер руки полотенцем и только тогда поднял на неё взгляд. — Если ты пришла за ответами, — произнёс он негромко, — боюсь, сегодня я не смогу сказать ничего нового. — Я знаю. Она прикрыла за собой дверь и села на низкий табурет у стены. Некоторое время оба молчали. — Я хотела спросить совсем о другом. Он ждал. — Когда всё закончится... — её голос едва заметно дрогнул. — Если окажется, что это... больше, чем я смогу вынести... ты будешь рядом? Снейп нахмурился и внимательно посмотрел ей в лицо. — Владанна...Ты что-то скрываешь от меня? — Нет. Ответ прозвучал слишком поспешно. Она отвела взгляд. — Я ничего не вспомнила. Просто... в последнее время меня не покидает чувство, будто я стою перед дверью, которую рано или поздно всё равно придётся открыть. И я не знаю, что окажется по ту сторону. Она ненадолго умолкла. — Иногда мне кажется, что я достаточно сильна. А иногда... я боюсь, что ошибаюсь. В лаборатории снова стало тихо. Северус смотрел на неё так долго, что Владанне стало неловко и наконец он негромко произнёс: — Я не умею утешать. Уголок ее губ едва заметно дрогнул, словно эта мысль давно перестала быть для нее открытием. — И никогда не умел. Снейп сделал короткую паузу. — Но если наступит день, когда ты поймёшь, что собственных сил тебе недостаточно... Он встретился с ней взглядом. — ... несмотря ни на что -- я буду рядом. Что-то болезненно сжалось у неё в груди, а глаза предательски защипало, но она лишь молча склонила голову и вышла, чувствуя, как в душе сложился последний пазл. Покидая лабораторию, Владанна вдруг поймала себя на странной мысли. За всё время их знакомства Северус ни разу не пытался расположить её к себе, как это делал Люциус. Не искал её расположения, не добивался доверия, не требовал понимания. Напротив, он словно нарочно держал между ними расстояние, предоставляя ей полную свободу думать о нём всё, что ей заблагорассудится. Он не душил ее своими чувствами и всё же именно этому молчаливому, упрямому мужчине она без колебаний доверила бы свою жизнь. Эта мысль не принесла ей ни радости, ни печали, а только тихое, почти незаметное чувство покоя, которое она унесла с собой в длинные полутёмные коридоры замка, навстречу ночи, за которой её уже ожидала собственная судьба.

***

Когда часы пробили полночь, Владанна тихо вышла из своей комнаты, но прежде чем спуститься вниз, она остановилась у двери спальни Николаса и помедлив несколько мгновений, вошла. Комнату освещал лишь тусклый лунный свет, просачивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Николас спал спокойно, по-детски безмятежно, и в этктминуту в его лице ещё угадывался тот маленький мальчик, которого она когда-то носила на руках, когда весь его мир умещался в её объятиях. Владанна медленно присела рядом, осторожно отвела со лба непослушную светлую прядь и ласково провела ладонью по его волосам. Мальчик чуть слышно вздохнул во сне и, не просыпаясь, на мгновение коснулся своей ладонью её пальцев. Владанна невольно улыбнулась, потом наклонилась и легко поцеловала сына в висок. На сердце стало необыкновенно тихо. Женщина ещё несколько секунд смотрела на него, словно стараясь запомнить каждую черту его лица, после чего медленно поднялась. Теперь она могла идти. Больше ничто не удерживало её перед дорогой, с которой уже нельзя было свернуть. Самая длинная ночь года наконец наступила. *Это промежуточная глава, честно -- я пыталась передать хоть малую толику тех чувств и ощущений, которые овладевают душами героев, и рада, если у меня хоть отдалённо получилось что-то из того, что планировалось, но судить, конечно, вам, дорогие читатели🙂 **Владанна посмотрела на меня так, словно мы знакомы уже много лет, и тихо сказала: — Не жалей меня. Не пытайся сделать мою дорогу легче только потому, что тебе больно смотреть, как я по ней иду. Я слишком долго жила среди вопросов, на которые не было ответа. Если теперь судьба наконец решила заговорить со мной, я выслушаю её до конца, какой бы жестокой она ни оказалась... Я выдержу, я справлюсь, даже если придется учится жить заново...