Десять лет одиночества.

Еще где-то в юности компания детей собиралась у Астрид на даче у большой реки. Это было место, которое не значилось ни на каких картах, но каждый из них знал туда дорогу с закрытыми глазами. Летний воздух пах нагретой хвоей и сладкой земляникой, а большая река — ленивая, широкая, медная на закате — словно обнимала участок с двух сторон, создавая иллюзию островка, отрезанного от всего остального мира. Нам было всего по пятнадцать. Пятнадцать — возраст, когда время кажется бесконечным ресурсом, когда «навсегда» не пугает, а манит, когда каждое лето растягивается в вечность, а каждая мелочь приобретает вес целого события. В тот день мы с радостью сидели за кухонным столом — большим, деревянным, с царапинами и пятнами от кружек, которые никто не спешил выводить. Мать Астрид заботливо накладывала нам еду, поправляя тарелки и улыбаясь. Она всегда делала это с какой-то особенной, щедрой нежностью, будто кормила не просто голодных подростков, а нечто большее — саму нашу дружбу, саму юность. В воздухе стоял запах свежей выпечки и летнего тепла, а за окнами лениво шумела река. Мы ели, говорили, смеялись, перебивали друг друга — все было таким живым и настоящим. Габриель что-то рассказывал с набитым ртом, его кудри падали на лоб, и он постоянно их откидывал, даже не замечая этого жеста. Флин строил теории заговора про школьную столовую. Кай молча пододвинул Астрид чашку с чаем, потому что заметил, что её руки замерзли — вечно забывала накинуть кофту. Я сидела рядом с Габриелем и смущалась. Это было не то смущение, которое хочется скрыть, — скорее то, которым хочется тихо светиться изнутри. Я его любила, и все об этом в компании знали: подшучивали, переглядывались, шёпотом, но без злобы — с той уютной подростковой жестокостью, которая на самом деле оказывается формой принятия. Мне это казалось чем-то светлым, почти волшебным. За столом бурно что-то обсуждали, спорили о глупостях, делились мечтами, и в тот момент казалось, что так будет всегда. — Селестия, ты хоть слушаешь? — Габриель легонько тронул меня за локоть, и по коже пробежала дрожь, которую я научилась прятать за быстрой улыбкой. — Нет, — честно призналась я, и все засмеялись. Астрид поймала мой взгляд и закатила глаза с той мягкой усталостью, с какой смотрят на давно известную, но оттого не менее трогательную глупость. Пирог был с яблоками и корицей. Я помню, как жевала последний кусок, думая, что надо бы запомнить этот вкус навсегда. Потом я хотела взять кружку с чаем, но пальцы вдруг показались мне слишком лёгкими, слишком далекими. В моих глазах вдруг поплыло, звуки стали глухими и далекими — словно кто-то повернул ручку громкости на ноль, но не до конца, оставив только смутный, басовитый гул. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, но это было не падение — скорее исчезновение самой способности падать. И я ударилась головой об стол. Странно: я слышала этот звук. Глухой, тяжелый удар, похожий на то, как роняют тыкву. Но я не почувствовала боли. Только темноту, набегающую с краев зрения, как чернила на промокашку. А потом — голоса. Они прорывались сквозь вату в ушах, сначала неразборчивые, потом всё яснее. — Селестия! Селестия, ты меня слышишь? — Это был Габриель. Его голос дрожал. Я никогда раньше не слышала, чтобы его голос дрожал. Все заметили и запаниковали, потому что Селестия потеряла сознание. Сильно волновался Габриель, он звал меня по имени, тряс за плечи, и сквозь затмение я чувствовала эти толчки — как отражённые, как будто они происходили с кем-то другим. — Не трогай её, дайте воздух! — крикнула Астрид. Мать уже бежала к телефону. — Пожалуйста, пожалуйста, открывай глаза, — шептал Габриель, и этот шёпот был страшнее любого крика. Я попыталась ответить. Но мой рот не открылся. Мои глаза не открылись. Моё тело стало тяжёлым, как мешок с песком, и я провалилась — не в сон, нет, — в пустоту, которая пахла рекой и корицей. А потом пустота вдруг обрела форму. Я резко очутилась в лесу. Не в том мягком, причесанном лесу, что помнила с детства, а в чём-то диком, неузнаваемом. Это место было знакомым — вот изгиб тропинки, вот поваленная берёза с наростом, похожим на лицо старухи, — знакомым, как раз у дачи её подруги. Но одновременно чужим. Воздух был холоднее, чем я помнила. Не тот летний зной, который липнет к коже, а холод какой-то поздний, предосенний, с запахом прелых листьев и близкой воды. Деревья казались выше, гуще, их кроны смыкались надо мной плотным шатром, пропуская лишь бледные, водянистые лучи. Я поднялась на ноги. Это движение далось мне странно — слишком легко, слишком плавно. Я не сразу поняла, что выросла. Мое тело казалось другим, движения — чужими. Руки, которые я помнила короткими и угловатыми, теперь были длиннее, пальцы тоньше. Одежда висела мешком — я была всё в том же летнем платье, но оно почему-то стало велико. Сердце билось странно — будто не в груди, а где-то далеко. Я приложила ладонь к ключицам, пытаясь нащупать пульс, но пульс словно прятался, не желая проявляться. — Что за чушь, — прошептала я, и голос прозвучал чуть ниже, чуть старше. Я пошла. Ноги сами вели меня по той тропинке, которую я знала наизусть. Дача Астрид. Дом у большой реки. Этот путь я проделала сотни раз летом, осенью, однажды даже зимой, когда мы приезжали на каникулы, и снег скрипел под ногами, как свежий хлеб. Ноги не уставали. Я шла и не задыхалась. Я не чувствовала ни жажды, ни голода — только странную, тянущую пустоту в груди, которую трудно назвать физическим ощущением. Это была пустота по дому. По голосам. По Габриелю. Лес расступился. Я дошла до маленького домика у реки — того самого, где проходили все наши сборы. Он выглядел старше. Крыша поросла мхом, краска на ставнях облупилась, крыльцо просело. Но он жил — в окнах горел свет, из трубы вилась тонкая струйка дыма, и где-то за углом звенел детский смех. Детский смех. Я замерла за деревьями, ещё не решаясь выйти на свет. Сердце — если это было сердце — замерло в своём далеком убежище. А чуть дальше стояла её подруга. Астрид. Но она была не того возраста, который она помнила. Она была намного старше. Я моргнула, думая, что это игра света. Старая Астрид? Нет, она не была старой в привычном смысле — не горбатой, не седой. Но на её лице появилось то, чего не было раньше: сеть мелких морщин у глаз, жёсткая складка у рта, какая-то усталая тяжесть в плечах. Ее лицо изменилось, стало жестче, уставшее — словно она носила на себе невидимый груз много лет подряд. Вокруг нее бегали дети. Двое, трое — я сбилась со счета, потому что они всё время двигались, мелькали, как солнечные зайчики. Как она поняла, это были ее дети — они смеялись, играли, совершенно не замечая меня. Младший, кудрявый мальчуган лет пяти, тянул её за юбку, требуя раскачать качели. Девочка постарше что-то выкладывала из камешков на дорожке. Я сделала шаг. Обычный шаг. Сухая ветка хрустнула под ногой. В одну секунду всё изменилось. Как она меня увидела — а увидела она меня сразу, точно звериным чутьем, — с паникой загнала детей в дом, почти силой заталкивая их внутрь. Она говорила что-то быстро, шипящим шёпотом: «Быстро, быстро, заходите, не оборачивайтесь». Дети засмеялись сначала, подумав на игру, но тон матери был таким, что смех угас мгновенно. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. А потом Астрид взяла вилы. Старые, ржавые, прислонённые к сараю. Она схватила их обеими руками, крепко сжав их в руках, и пошла на меня. Я не верила своим глазам. Астрид. Моя Астрид. Та, что кормила меня пирогом. Та, что закатывала глаза, когда я краснела рядом с Габриелем. Та, с кем мы строили планы на жизнь — съёмная квартира, цветы на подоконнике, кот, которого назовут в честь какого-нибудь философа. В ее движениях не было сомнения — только страх и решимость. Она шла медленно, неотвратимо, как ходячая смерть из страшных сказок, которые мы рассказывали друг другу у костра. Острие вил смотрело прямо мне в грудь. — Астрид, стой! — Я вскинула руки. Голос сорвался, стал тонким и звонким — почти детским, несмотря на взрослое тело. — Что ты творишь? Это же я, Селестия! Она не остановилась. — Это же я, — повторила я, и вдруг поняла, что плачу. То есть я почувствовала, как по щекам текут слезы — холодные, непривычные, — но лица не ощущала. Как будто кто-то включил кран с водой над чужой маской. — Прости, — сказала Астрид, и это было единственным предупреждением. Она проткнула меня вилами. Острые зубья вошли в живот. Я смотрела на них — металл скрылся в ткани моего платья, выступил сзади — и не могла поверить. Должна быть кровь. Должна быть боль. Должно быть то, что разрывает тебя изнутри, сгибает пополам, заставляет кричать. Я ничего не почувствовала. Ни крови, ни боли, ничего. Только странную пустоту, как будто это происходило не со мной. Я смотрю на нее, а в её глазах — грусть, паника и страх, перемешанные с чем-то еще, что я не могла понять. Стыд? Облегчение? Сожаление, что удар пришёлся не в сердце? Медленно, очень медленно, я опустила взгляд на вилы, торчащие из моего тела. Я дотронулась до них пальцем. Металл был холодным и влажным — но не от крови, нет, просто от утренней росы. — Что со мной? — выпалила я, чувствуя, как внутри нарастает ужас. Не физический — тот, что живёт в голове, в воспоминаниях, в самой способности помнить, какой была жизнь, когда ты был живым. Астрид стояла, не двигаясь, и смотрела на меня через эти вилы, как через решётку. Её дыхание было тяжёлым, но постепенно выравнивалось. Она вроде пришла в себя. Она опустила руки, и вилы остались во мне — торчать, качаясь при каждом моём вздохе. — Ты умерла ещё десять лет назад, — сказала она. Голос был ровным, безжалостным, будто она читала прогноз погоды. Но где-то в глубине, на самом дне, там всё же была грусть — та самая, которую не вытравить ни временем, ни расстоянием. С легкой грустью она сказала, отводя взгляд. Она не хотела смотреть на то, что вошло в её тело. Словно я была не человеком, а страшным напоминанием. — Быть этого не может, — затараторила я, и сама не узнавала свой голос — он стал высоким, почти истеричным, звуки вылетали быстрее, чем я успевала их обдумывать. — Я же тут, я говорю с тобой, я чувствую — ну, не чувствую, но я здесь, я вижу тебя, это я, Селестия, мы вместе ели пирог, мы спорили о Флине, помнишь? Габриель, помнишь Габриеля? Я упала, я ударилась головой об стол, и потом — я просто очнулась в лесу,— Без сожаления Астрид выдрала из меня вилы. Я услышала, как металл скрипнул о то, чего внутри меня, вероятно, уже не было. Ни звука, ни боли. Просто — пустота, в которую вошёл холодный воздух, но она тут же затянулась, будто её и не было. — Не приближайся ко мне и к моим детям, — сказала Астрид. Ее голос был холодным, чужим, как будто она говорила не со мной, а с опасностью. Она отступила к дому, прижимая вилы к груди, как распятие. — Но Астрид — Я сказала. Дверь захлопнулась. Изнутри донеслось детское всхлипывание — старшая девочка, наверное, испугалась. Я осталась стоять на траве. Солнце садилось, и тени становились длинными, как пальцы. В груди у меня торчала дыра — не там, где были вилы, а там, где только что была моя подруга. И я заплакала. Но слёзы были пустыми. Холодными. Как дождь по чужому окну. Чуть ли не каждый день я ходила по их территории. Я приходила утром, когда Астрид выходила выгуливать младшего. Она видела меня, замирала на секунду, потом делала вид, что не замечает. Я приходила днём, когда дети играли в саду. Она впускала их в дом, даже если было хорошая погода. Я приходила вечером — она задергивала шторы. Я не хотела есть, не хотела спать — мне это было не нужно. Я хотела поговорить с моей подругой, понять и обсудить, что и почему, разобраться в том, что со мной стало. Я ходила по её территории, и трава не приминалась под моими ногами. Кажется, я не оставляла следов. Это пугало меня больше всего. На пятый день я села на крыльцо — не на ступеньку, а прямо на траву у самого порога. И стала ждать. Дети были у бабушки, я знала — подслушала разговор Астрид по телефону сквозь закрытое окно. Слух у меня стал странный: я слышала дыхание спящего младенца за три дома и шёпот мышей под половицами. Дверь открылась не сразу. Астрид стояла на пороге, скрестив руки на груди. На ней был старый свитер — тот самый, что мы дарили ей на шестнадцать лет, только теперь он выцвел и закатался. Она похудела. Постарела. Но глаза остались теми же — синими, колючими, как кусочки льда. — Чего ты хочешь? — спросила она без ненависти. Устало. — Поговорить. — О чем? — О том дне. Астрид долго молчала. Потом посторонилась. — Заходи. Быстро. Пока дети не вернулись. Вот выдался такой момент, и она сдалась и впустила меня в дом. В доме было тихо, только часы тихо отсчитывали время. Большие, напольные, с кукушкой — раньше они стояли в прихожей у её матери. Астрид смотрела на меня потерянно, будто не знала, куда деть взгляд. Она мяла край свитера, переступала с ноги на ногу, касалась столешницы — всё, лишь бы не смотреть в мою сторону. Я села на тот самый стул. У того самого окна. За которым по-прежнему лениво шумела река. — Расскажи, — попросила я. — Кто как сейчас поживает? Астрид села напротив. Отодвинулась подальше, будто я могла заразить. Но рассказала. Она рассказала только о Флине — с другими она не общалась. — Флин — отец моих детей, — сказала она, и её голос дрогнул на его имени. — Мы поженились, когда мне было двадцать. Он был... он был хорошим. Добрым. Помнишь, каким он был? Я кивнула. Флин — вечно неуклюжий, вечно смешной, у которого куртка всегда наизнанку, а в рюкзаке — три книги, которые он так и не прочитал. — Он умер, — сказала Астрид. — По чистой случайности врачей. Ему делали операцию — пустяковую, аппендицит. И что-то пошло не так. Ошибка. Просто ошибка. И его не стало. В её голосе прозвучала боль, которую она давно прятала. Я увидела, как она сжалась — плечи поднялись к ушам, пальцы вцепились в край стола. Боль не отпускала её, просто она научилась жить с ней, как живут с хронической болезнью. — Мне жаль, — сказала я, и это было так мало. Так чудовищно мало. Я оглядела помещение. И увидела. На комоде стояла фотография. Свадебная. Астрид в белом платье, с цветами в волосах. Флин в костюме, который был ему чуть великоват — она смеялась и говорила, что он похож на мальчика, который надел отцовский пиджак. Они держались за руки, улыбались в объектив, и на снимке не было ничего, кроме счастья — такого полного, такого бездумного, что у меня защемило там, где должно было быть сердце. На фотографии со свадьбы Астрид и Флина они выглядели так счастливо, такими живыми, такими настоящими. Это было как удар. Я перевела взгляд на Астрид. Она смотрела на тот же снимок, и в её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. — Это всё, что осталось, — тихо сказала она. — Он. Дети. И ты. Призрак. Она мне многое рассказала, что было и стало на этот день — о жизни, о потерях, о том, как все изменилось без меня. О том, как они искали меня в больнице. Как Габриель не выходил из коридора два дня. Как позвонила её мать и сказала, что Селестия не пришла в себя. Что остановка сердца была мгновенной. Что это случилось прямо за кухонным столом, среди пирогов и смеха. — Мне пришлось хоронить тебя, — сказала Астрид. — Мне было пятнадцать, и я хоронила свою лучшую подругу. Я молчала. Слова кончились. И тут она сказала, то ли от непонимания, то ли от отчаяния: — Ты не поймешь меня. Ты не можешь понять. Ты осталась там — в пятнадцатилетней девочке, которая любит мальчика и ест пирог с корицей. А я жила. Я рожала в боли. Я хоронила мужа. Я воспитывала детей одна. Ты не проходила через это. — Я всё еще живу тем днём, — твёрдо ответила я. Голос не дрожал. Ничего не дрожало во мне — я была пуста, как высохший колодец, но в этой пустоте хранилось одно-единственное, нерушимое. — Еще 10 лет назад. Помню его, а дальше ничего. Мои чувства к вам всё еще такие же. Я до сих пор люблю Габриеля. Я, наверное, уже уверена — он женат, и мне просто рвет душу от этого. Я сказала это, и странное облегчение разлилось по телу — словно нарыв прорвался. Словно я признала то, что знала всегда, но боялась произнести вслух. Астрид меня поняла. Я увидела это. В её взгляде впервые появилось что-то мягкое. Она посмотрела на меня — не как на угрозу, не как на призрака, а как на ту самую девочку, с которой они когда-то делили один пирог на пятерых. — Флин общался с другими, — сказала она. — Он поддерживал связь с Каем. Кай живёт в городе через реку. Я дам тебе адрес. — Она помолчала. — Но я не хочу вспоминать о том дне. И не хочу тебя видеть. Прости. Я только улыбнулась. Тихо, почти незаметно. Улыбнулась впервые с тех пор, как очнулась в этом холодном лесу. Не потому, что было весело. А потому, что получила ответ. Потому что любовь, даже мёртвая, даже невозможная, всё ещё имела право быть названной вслух. Я встала. Прошла к двери. На пороге обернулась. — Спасибо, Астрид. Она не ответила. Стояла у окна, спиной ко мне, и гладила край занавески — машинально, как гладят кошку, которой уже нет. Я вышла. Ступеньки не скрипнули под моими ногами — я ничего не весила. Трава не примялась. Воздух не дрогнул. Я ушла из её дома, оставляя за собой прошлое, которое, как оказалось, давно стало чужим. Но не моим. Никогда не моим. В моей груди всё ещё жил тот день: запах корицы, детский смех, Габриелевы кудри, падающие на лоб. И даже если я была всего лишь воспоминанием, которое забыло, что пора исчезнуть, — я всё ещё любила. И это было единственным, что осталось по-настоящему живым. Река за моей спиной шумела так же, как десять лет назад. Спокойно. Лениво. Будто ничего не случилось. А я пошла искать Кая. Потому что даже мёртвым иногда нужно знать, как живут те, кого они оставили.