Дом, где живут мертвые.

Я долго шла, сама не понимая, сколько времени прошло. Дороги казались чужими, дома — другими, но внутри было странное чувство, будто я все равно иду правильно. Подсказка Астрид не выходила из головы, и я цеплялась за нее, как за единственную ниточку, связывающую меня с прошлым. Лес сменился полями, поля — пригородом, пригород — городскими улицами, но я не чувствовала усталости. Мои ноги не болели, дыхание не сбивалось, сердце — то самое, что билось где-то далеко — не стучало в висках. Я шла и шла, мимо витрин с товарами, которых не понимала, мимо людей, которые не смотрели в мою сторону, мимо жизни, которая текла своим чередом, не замечая меня. Или замечая, но делая вид, что нет. Я переходила мост через ту самую реку — только здесь она была не ленивой и медной, а быстрой, темной, неузнаваемой. Вода шумела снизу, и мне вдруг подумалось: а что, если я упаду? Не утону ведь. Мертвые не тонут. Мертвые просто лежат на дне и смотрят вверх пустыми глазами. Я отогнала эту мысль. Мне нельзя было думать о смерти. Я была смертью. Или чем-то похуже — тем, что забыло, когда пора уходить. В конце концов я добралась до дома Кая. Я узнала его не по адресу, не по номеру — просто почувствовала. Такое тоже случилось со мной теперь: я чувствовала знакомых. Как тепло, как запах, как звук, который слышишь сквозь стены. Дом был старым, с облупившейся штукатуркой и кованой решеткой на окнах. Я поднялась по лестнице — ступеньки скрипели под моими ногами, и это удивило меня. Значит, я все-таки была здесь? Значит, я все еще могла касаться этого мира? Остановилась у двери. На секунду замерла. Чего я боялась? Умереть во второй раз? Но разве это возможно. Боялась, что Кай не откроет? Но Астрид сказала, что он общался с Флином, а Флин был мертв. Значит, Кай уже знал. Знал и все равно открывал дверь тем, кому давно не место среди живых. Я постучала. Три удара. Костяшками. Звук получился глухой, как по гробовой крышке, и я тут же пожалела об этой мысли. Дверь открылась почти сразу. Кай. Он стоял на пороге, и я смотрела на него, пытаясь совместить того шестнадцатилетнего мальчишку, который молча пододвигал чашки с чаем, с этим мужчиной. Он изменился — конечно, изменился. Лицо стало острее, плечи — шире, в глазах появилась та усталая внимательность, которая приходит с годами и потерями. Кай посмотрел на меня с удивлением. Его взгляд задержался на моем лице, будто он пытался вспомнить или поверить. Но страха в нем не было — только растерянность и напряжение. Он знал, кто я. — Селестия?.. — тихо сказал он. Я кивнула. Говорить не хотелось. Голос мог выдать слишком многое — например, что я все еще боюсь, что я все еще помню. Он несколько секунд молчал, а потом просто отступил в сторону, пропуская меня внутрь. Жест был таким естественным, будто он всю жизнь только и делал, что впускал в свой дом мертвых подруг. — Заходи… Я переступила порог, и меня накрыло. Запахами. Домашними, человеческими — кофе, старая древесина, книги, что-то жареное на плите. Квартира была обычной, теплой, живой — слишком живой для того, что я чувствовала внутри себя. Здесь текла жизнь. Здесь кто-то спал по ночам, кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то разбивал чашки и вытирал лужи тряпкой. А я была в этом доме чем-то неправильным. Как письмо, которое пришло через десять лет после того, как его ждали. Кай закрыл дверь и какое-то время просто стоял, будто не знал, что делать дальше. Он смотрел на меня, потом на свои руки, потом снова на меня. Я видела, как он колеблется — между желанием обнять и желанием отступить, между радостью и страхом. — Пойдем на кухню, — наконец сказал он. И пошел вперед, не оборачиваясь, будто знал, что я пойду за ним. И я пошла. Потому что идти было больше некуда. Я прошла за ним, и, переступив порог кухни, замерла. За столом сидел Флин. Живой. Сердце — то далекое, чужое сердце — пропустило удар. Или не пропустило, потому что биться ему было незачем. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Флин. Тот самый Флин, который строил теории заговора про школьную столовую. Флин, который женился на Астрид. Флин, который умер по чистой случайности врачей. Флин, который сидел на кухне у Кая и пил чай. Но нет… не живой. Я увидела это сразу. Как увидела бы свое отражение в зеркале. Он выглядел так же, как и тогда — немного старше, повзрослевший, но в его лице было что-то знакомое, пустое, как отражение в зеркале без глубины. Та же пустота, что жила во мне. Та же невозможность касаться. Та же тишина там, где должно быть сердце. Он поднял взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. В его глазах не было удивления — только узнавание. То, с которым встречаются старые приятели, только старые приятели давно похоронены. — Ты тоже?.. — тихо спросил он. Я кивнула. Он чуть усмехнулся — не радостно, а скорее понимающе. Такая усмешка бывает у людей, которые смирились с абсурдом мира. У людей, для которых смерть стала просто следующим шагом. — Значит, не я один. Кай стоял рядом, явно напряженный. Он переводил взгляд с меня на Флина и обратно, и было видно, что ему не по себе от того, что покойники пришли к нему домой. Но он не прогнал нас. Он впустил. Он налил чаю — третью чашку, которую никто не будет пить. Мы сели за стол. Тишина повисла тяжелая, вязкая. Я слышала, как тикают часы на стене, как где-то за стеной шумит вода в трубах, как Кай нервно постукивает пальцем по столешнице. Флин смотрел в свою чашку, я — на свои руки, сложенные на коленях. Я первой нарушила ее. — Я пришла от Астрид. Флин сразу напрягся. Я увидела это по тому, как сжались его плечи, как дернулся кадык, как побелели костяшки пальцев, сжимающих кружку. Всего секунда — и стена рухнула. — Как она?.. — спросил он, и голос его был таким тихим, таким осторожным, будто сам звук ее имени мог причинить боль. Я посмотрела на него и тихо сказала: — Она скучает по тебе. Эти слова повисли между нами, тяжелые, как камни. Флин опустил взгляд, сжал руки. В его лице мелькнула боль, которую он, кажется, давно пытался спрятать. Боль, которую не залечить ни временем, ни расстоянием, ни даже смертью. — Я знаю, — сказал он, но это было неправдой. Он не знал. Он надеялся, что она забыла, и боялся, что не забыла. И то, и другое было невыносимо. — У нее дети… — добавила я. — Она держится. Но… она не отпустила. Флин кивнул, но ничего не ответил. Что он мог сказать? Что он тоже не отпустил? Что каждую ночь, если у мертвых бывают ночи, он видит ее лицо? Что он проклинает врачей, случайность, весь мир за то, что его нет рядом? Он молчал. И это молчание было громче любых слов. Кай молчал, слушая нас, будто боялся вмешаться. Он сидел на краю стула, готовый в любой момент встать и выбежать, но не делал этого. Он был живым свидетелем разговора двух призраков. И это, наверное, было тяжелее всего. Я перевела взгляд на него, потом снова на Флина. — Я… — начала я и запнулась. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Я хотела бы увидеть Габриеля. Я сказала это, и в комнате что-то переменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее. Даже часы, казалось, затикли громче. Они оба сразу все поняли. Это было видно по тому, как изменились их лица. Флин медленно выдохнул, и в этом выдохе было сожаление. Кай отвел взгляд, упершись в стену, будто искал там ответ на вопрос, который я еще не задала. — Ты до сих пор… — начал Кай, но не договорил. — Да, — тихо сказала я. Слова повисли в воздухе. Непрошенные, неловкие, неуместные. Слова пятнадцатилетней девочки, которая не знала, что любовь — это не только свет и пироги с корицей, но еще и боль. И тишина. И годы, которые проходят без тебя. Флин посмотрел на меня с грустью. Так смотрят на ребенка, который требует невозможного — вернуть весну, склеить разбитую чашку, воскресить мертвого. — Селестия… — начал он, и в его голосе была та осторожность, с какой говорят с ранеными. Я не дала ему договорить. Потому что если бы я дала, я бы никогда не сказала то, что должна была. — Я знаю, что прошло десять лет. Я знаю, что все изменилось. Но для меня — нет. Для меня это все случилось вчера. Я говорила громко, слишком громко для этой маленькой кухни. Мой голос звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. Я видела, как Кай вздрогнул, как Флин сжал губы. Я не могла остановиться. — Я помню запах пирога. Я помню, как он откидывал волосы со лба. Я помню, как он тронул меня за локоть и спросил, слушаю ли я. А потом — темнота. И все. А теперь вы говорите мне, что прошло десять лет. Но я не чувствую их. Я не жила их. Я упала лицом в пирог с корицей, а очнулась в лесу, где все постарели и умерли. В моих глазах не было слез — мертвые не плачут. Но внутри было такое ощущение, будто меня разрывают на части. Кай медленно сел напротив нас, провел рукой по лицу. Жест усталого человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить. — Габриель… — начал он и замолчал. Этого было достаточно. Этого молчания. Я почувствовала, как внутри все сжалось. Все, что осталось от меня — дыры, пустоты, воспоминания, — сжалось в одну болезненную точку. — Он жив? — быстро спросила я. Слишком быстро, как будто скорость могла изменить ответ. — Жив, — ответил Кай. Я выдохнула. Облегчение было таким сильным, таким острым, что мне показалось — я сейчас рассыплюсь. Жив. Габриель жив. Тот самый мальчик с кудрями и дрожащим голосом, который звал меня по имени, когда я падала в темноту. Он существовал. Он дышал. Он жил. Но облегчение было недолгим. Флин тихо добавил: — Он тебя забыл. Не громко. Не жестоко. Сказал, как говорят погоду или время. Тишина стала оглушающей. Я смотрела на стол, не в силах поднять взгляд. Деревянная столешница, царапины, пятна от кружек — такие же, как на том столе, где мы ели пирог. Только тот стол был другим. Та жизнь была другой. Что-то внутри будто треснуло — не резко, а медленно, как лед, который ломается под тяжестью. Не сразу. Сначала появляется тонкая паутинка, потом она ползет дальше, и вот уже весь лед покрыт трещинами, но держится. А потом — один удар. И все. — Полностью?.. — едва слышно спросила я. Слова были такими тихими, что я сама едва их расслышала. Кай не ответил. И это было хуже любого ответа. Если бы он сказал «да», я бы знала. Если бы он сказал «нет, но почти», я бы за что-то зацепилась. Но молчание говорило больше. Молчание говорило: «Ты умерла для него, и он похоронил тебя так глубоко, что даже памяти не осталось». Я сидела, не двигаясь. Мои пальцы лежали на коленях, холодные, чужие. Я смотрела на них и думала: эти пальцы он держал за руку один раз, когда мы шли от реки к дому. Я тогда думала, что это навсегда. — Расскажите, — наконец сказала я. Голос был ровным, почти спокойным. — Расскажите все. Флин и Кай переглянулись. И начали рассказывать. О том, как Габриель не выходил из больничного коридора два дня — Флин узнал об этом от своей матери, которая работала в той же больнице. Как он пришел на похороны, а потом ушел и не появлялся в компании три месяца. Как они думали, что он сломается, но он не сломался. Он просто… закрылся. Уехал учиться в другой город. Женился. — На ком? — спросила я. Голос не дрогнул. — Хорошая женщина, — осторожно сказал Кай. — Но они почему-то развелись очень быстро, то ли она ему изменила то ли он не хотел с ней быть. Я кивнула. Флин сказал, что Габриель никогда не упоминал меня. Ни разу за десять лет. Не потому, что я была запретной темой, а потому, что он просто не помнил. Как будто меня вырезали из его жизни скальпелем. Или как будто я сама была сном, который забывается сразу после пробуждения. — Может, это защита, — тихо сказал Флин. — Может, боль была такой сильной, что память стерлась сама. — Или он просто перестал любить, — ответила я. Флин не стал спорить. Мы сидели еще долго. Кай налил чай — себе и Флину, потому что я все равно не могла пить. За окном стемнело, зажглись фонари, где-то в соседней квартире заиграла музыка. Жизнь продолжалась. Моя — нет. Перед уходом я спросила: — Где он живет? Кай назвал адрес. Далеко отсюда. В городе на другой стороне реки. — Ты пойдешь к нему? — спросил Флин. Я посмотрела на него. На его пустые глаза, на его вечную молодость, которая была хуже старости. На его любовь к Астрид, которая не умерла вместе с ним. — Не знаю, — честно ответила я. — Что мне ему сказать? «Привет, я твоя мертвая первая любовь, узнаешь?» Флин усмехнулся, но грустно. — Скажи правду, — посоветовал он. — Ты же все равно ничего не теряешь. Я встала. Попрощалась с Каем — он сжал мою руку, на секунду, и я почувствовала тепло его пальцев. Живое тепло. Я успела забыть, каково это — быть живой. На пороге я обернулась. Флин сидел все там же, на кухне, перед нетронутой чашкой чая. — Ты ведь мог к ней пойти, — сказала я. — К Астрид. Он покачал головой: — Я там ей не нужен. Живым нужны живые. А мы — напоминания, от которых хочется спрятаться. Я поняла. Потому что сама была таким напоминанием. Ходячей болью, которую Астрид пыталась заколоть вилами. Я вышла на улицу. Ночь была теплой, звездной, совсем не такой, какой бывает осенью. Или была не осень? Я снова потеряла счет времени. Я стояла под фонарем и смотрела в ту сторону, где, по словам Кая, жил Габриель. Далеко. За рекой. Я сделала первый шаг. Потом второй. Потом третий. Я не знала, зачем я иду. Может быть, чтобы увидеть его лицо. Может быть, чтобы убедиться, что он счастлив. Может быть, чтобы в последний раз почувствовать себя живой — хотя бы рядом с ним. А может быть, просто потому, что идти было больше некуда. Ноги несли меня вперед, и я шла, не чувствуя усталости, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме того далекого, чужого сердца, которое билось где-то в груди и все еще надеялось. Дурацкое сердце. Даже смерть его не вылечила.