Твой взгляд.

Я долго не решалась идти к его дому, но ноги сами привели меня туда. Это было странное чувство — будто моё тело помнило дорогу лучше, чем я сама. Будто те десять лет, которые я не жила, не имели значения, будто где-то глубоко, в самой основе моего существа, осталась карта, на которой был отмечен только один адрес. Я шла по улицам, и всё вокруг казалось слишком знакомым — улицы, повороты, даже воздух будто хранил воспоминания. Город спал. Была глубокая ночь — или раннее утро, я перестала различать. Лампы горели не везде, некоторые окна были тёмными, некоторые — жёлтыми, тёплыми, живыми. В одном из таких окон, я знала, спал Габриель. Я остановилась у его дома. Это был небольшой дом, не новый, но ухоженный. У крыльца стояли горшки с цветами — кто-то заботливо поливал их, обрезал сухие листья. Но я не видела женской руки в этих цветах. Они были посажены как-то по-мужски — ровно, функционально, без лишней нежности. У двери висел венок — простой, осенний, из листьев и ягод. Сердце сжалось. Я не осмеливалась постучать. Просто стояла, глядя на дверь, будто она могла открыть мне прошлое. Дверь молчала. Она была просто дверью — деревянной, крашеной синей краской, с потертой ручкой. Ничего особенного. Но за ней был он. За ней был ответ. Тогда я обошла дом и заглянула в окно. Окно было приоткрыто, занавеска колыхалась от лёгкого ветра. Внутри горел тусклый свет — настольная лампа, может быть, или ночник. И в этот момент мы с ним соприкоснулись взглядами. Он сидел внутри — в кресле, с книгой в руках, которую давно не переворачивал. Может быть, думал о чём-то. Может быть, просто ждал сна. Его лицо было спокойным, расслабленным, тем лицом, которое бывает у человека, когда он один и не нужно ничего изображать. А потом он поднял глаза. Он сидел внутри, но резко замер, будто что-то внутри него щёлкнуло. Я видела это — как его тело напряглось, как пальцы вцепились в подлокотники кресла, как расширились зрачки. Его глаза расширились, он вскочил, словно вспомнил меня, словно узнал. Это было невозможно. Кай сказал, что он забыл. Флин сказал, что он забыл. Но сейчас, в этот миг, глядя на меня через стекло, он смотрел так, будто видел привидение. Или будто сам был привидением, которое наконец встретило того, кого искало всю жизнь. На секунду мне показалось, что время вернулось. Я испугалась. Я развернулась и побежала оттуда. Не разбирая дороги, не думая, просто убегая от этого взгляда, от этой возможности, от боли. Я бежала, и ветер свистел в ушах, и где-то в груди пульсировала паника. Я свернула за угол, потом ещё раз, потом спряталась за соседним домом, прижавшись к холодной стене. Осторожно выглянула. Я видела, как он выбежал на улицу. Габриель стоял посреди дороги в одной рубашке, босиком, растрёпанный. Он оглядывался, ходил из стороны в сторону, искал меня. В его движениях была растерянность, почти отчаяние. — Селестия? — позвал он. Тихо, неуверенно, как будто проверял, не сошёл ли с ума. Он постоял ещё немного, всматриваясь в темноту, и я видела, как его лицо меняется — от надежды к сомнению, от сомнения к усталости. Он остановился, будто что-то осознал. И медленно вернулся домой. На следующую ночь он уже спал. Я вернулась. Конечно, я вернулась. Куда мне ещё было идти? Весь этот мир был чужим, холодным, не предназначенным для мертвых. Только его дом, только его окно, только его дыхание за стеклом — вот что ещё имело для меня значение. Я стояла у окна и смотрела, как он спокойно спит. Он лежал на боку, подложив руку под щёку, и его лицо было тихим, почти безмятежным, но в этой безмятежности чувствовалось что-то одинокое. Кровать была большой — на двоих. Но на другой половине никого не было. Простыня была смята, но только с его стороны. Подушка рядом лежала нетронутой, без вмятины от головы. Он спал один. Я не знала тогда, что его жены больше нет в этом доме. Что она ушла. Что брак, который казался спасением, рассыпался так же быстро, как и сложился. Я просто стояла и смотрела, как его грудь ровно вздымается, как чуть подрагивают ресницы во сне. Это вызывало во мне бурю эмоций. Я всё ещё люблю его. И понимаю, что ему не нужна мертвая я. Но видеть его одного, на этой большой кровати, без той женщины, которая должна была быть рядом — от этого боль становилась другой. Не острее. Глубже. Будто кто-то копал колодец в моей пустой груди. Я стояла долго, не отрывая взгляда, словно пыталась запомнить каждую черту, каждое движение его дыхания. А потом, под утро, когда небо на востоке начало светлеть, я отошла от окна. На другой день я сидела на высоком дереве и наблюдала за его домом. Ветер слегка качал ветви, но я почти не чувствовала этого. Я просто смотрела. Дерево было старым, разлапистым, с густой кроной, которая скрывала меня от случайных взглядов. Внизу текла жизнь. Люди ходили по своим делам. Но из дома Габриеля никто не выходил — ни женщина, ни дети. Только он сам, ближе к полудню — вышел на крыльцо с чашкой кофе, постоял, глядя в никуда, и вернулся обратно. Он был один. Это было и облегчением, и новой болью. Я не знала, что с ним случилось, но видела: в его доме не было ничьего присутствия, кроме его собственного. Ни игрушек на крыльце, ни женской обуви у двери, ни детских рисунков на окнах. Пусто. Чисто. Одиноко. А потом я заметила их. И вдруг увидела, как к нему стучатся в дверь Кай и Астрид. Я замерла на ветке, боясь пошевелиться. Они шли по улице вдвоём — Кай впереди, Астрид чуть позади, держась напряжённо. Они меня не заметили. Габриель открыл дверь почти сразу. Я видела, как он удивился, потом обрадовался, потом снова удивился, когда увидел Астрид. Они обменялись парой фраз, и он впустил их. Мне стало интересно. Я бесшумно спустилась с дерева и подошла к дому. Окно, из которого я смотрела прошлой ночью, было открыто. Я села под окном, стараясь не издать ни звука, и слушала. И тут я услышала, что они говорят. О нашем прошлом. — Ты помнишь то лето? — спросила Астрид. — Какое? — ответил Габриель. — Когда мы все собирались у меня на даче. У реки. Помнишь? Тишина. Потом Габриель сказал: — Странно. Я помню дачу. Помню реку. Помню, что мы были вместе. Но лица… некоторые лица я не могу вспомнить. Будто они стёрлись. О том, как мы были счастливы все вместе. — Флин часто приезжал, — сказал Кай. — И ты. И Селестия. При этих словах я вздрогнула. — Селестия, — повторил Габриель медленно, будто пробуя имя на вкус. — Я… я знаю это имя. Оно мне о чём-то говорит. Но я не могу… не могу вспомнить лицо. О тех днях у реки, о смехе, о глупых разговорах, о том, что казалось вечным. — Она была нашей подругой, — сказала Астрид. — Она умерла. У нас на даче. Прямо за обеденным столом. — Что? — Габриель, кажется, встал — я услышала скрип стула. — Ничего такого не было. Я бы помнил. — Ты помнишь, — тихо сказал Кай. — Ты просто спрятал это воспоминание так глубоко, что сам поверил, что его не было. Я слушала, не дыша. Астрид рассказывала. О том, как мы сидели за столом. О том, как мать накладывала еду. О том, как смеялись. О том, как я ударилась головой об стол и не пришла в себя. О том, как Габриель тряс меня за плечи и звал по имени. О том, как его голос дрожал. — Я не помню этого, — сказал Габриель, но в его голосе появилась неуверенность. — Но когда ты говоришь… у меня внутри что-то… будто что-то болит. Где-то очень глубоко. Каждое слово отзывалось внутри болью. — Она любила тебя, — сказала Астрид. Просто. Без обиняков. — Кто? — спросил Габриель. — Селестия. Снова тишина. — Я не помню, — наконец сказал он. — Но почему-то мне больно. Почему-то мне хочется плакать, хотя я не знаю, о ком вы говорите. Я поняла, что по моему лицу скатываются слёзы. Тихо, одна за другой. Я просто сидела под этим окном, оставаясь между прошлым и настоящим, в котором для меня уже не было места. Потом, после долгого молчания, заговорил сам Габриель. Его голос звучал глухо, будто он смотрел в пол и не мог поднять глаз. — Она была у меня, — сказал он. — Жена. Мы поженились через несколько лет после… после всего. Думал, что это спасёт. Что новая жизнь перекроет старую. Но я не мог. Не мог быть с ней по-настоящему. Она ушла через пол года. Сказала, что я живу с призраком. Что в нашем доме всегда есть кто-то третий. Я смеялся тогда. Думал, она просто ревнует к прошлому, которого я сам не помню. — А теперь? — тихо спросил Кай. — А теперь я знаю, что она была права, — ответил Габриель. — Я давно живу с кем-то, кого даже не могу вспомнить. Как с пустотой, которая всегда рядом. Я зажмурилась. Если бы у меня было сердце, оно бы разорвалось. — Я видел её, — вдруг сказал Габриель. — Прошлой ночью. Она стояла за окном и смотрела на меня. Я выбежал на улицу, но её уже не было. — Тебе показалось, — быстро сказала Астрид. — Может быть. Но я почти уверен, что… — он замолчал. — Я чувствовал, что кто-то есть. Кто-то важный. Внутри меня боролись два желания: встать, заглянуть в окно, сказать: «Я здесь, я рядом, я никогда не уходила» — и убежать как можно дальше. Я выбрала третье. Я осталась сидеть под окном. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросил Габриель. — Если я забыл, может, так и надо? — Потому что она здесь, — сказала Астрид после долгой паузы. — Я видела её. У моего дома. Она приходила ко мне. — Что? — Габриель резко подался вперёд — я услышала, как скрипнул стул. — Она… она приходит? Ко мне она тоже придёт? — Не знаю, — ответила Астрид. — Но если она придёт… не прогоняй её. Даже если испугаешься. Даже если не поверишь. Просто… дай ей быть рядом. Я встала с земли. Встала, отряхнула платье. Посмотрела на окно. Сквозь занавеску я видела их силуэты — три человека, которые говорили о прошлом. Я сделала шаг назад. Потом другой. Потом развернулась и пошла прочь.