Часть 1. Блеклый шрам покрытый коркой

Августовский рассвет над Фазмарией никогда не приносил тепла. Он просто лениво выползал из-за бесконечных серых болот, подсвечивая ржавые крыши и унылые бетонные заборы грязным, маргариновой желтизны светом. Воздух в Инфантополе — крошечном районном центре, застрявшем где-то на задворках цивилизации, — всегда пах одинаково: сыростью, подгоревшей торфяной крошкой и безнадёжностью. Городишко на пять тысяч душ напоминал старый, покосившийся комод, который забыли выбросить на помойку. Из достопримечательностей здесь были три школы, полуразрушенный Дом культуры, где вместо дискотек торговали привозным трикотажем, и глухой, обнесенный колючей проволокой забор Инфантопольского детского дома № 2. Вся реальная жизнь, все деньги и единственная благая весть этого региона находились в тридцати километрах к югу — в Энгриндуле. Там высились колоссальные, вечно дымящие градирни АЭС, там были асфальтированные дороги, новенькие магазины и огромная окружная больница, укомплектованная современным оборудованием. В Инфантополе же районная больница представляла собой двухэтажный кирпичный барак, где из врачей остался лишь вечно нетрезвый хирург Палыч и три замученные фельдшерицы. Если у местного ребенка прихватывало желудок или, не дай бог, случался банальный гастрит, его никто не клал на обследование в Инфантополе. На ржавой «буханке» скорой помощи несчастного везли через все ухабины в Энгриндуль, молясь, чтобы по дороге не отвалились колеса. Но этой ночью Инфантополь замерз окончательно. Градусник на стене административного корпуса детдома опустился до рекордно низких для конца лета отметок. На стылой, потрескавшейся бетонной ступеньке у черного входа лежал сверток. Топорное, серое байковое одеяло, перевязанное куском бельевой веревки. Внутри, едва дыша от пронизывающего ветра, лежала Сеня. Младенец, которому от роду не было и двух недель. Ее крошечные пальцы посинели от лютой фазмарийской ночи, а на шее, прямо поверх колючего воротничка самодельной распашонки, на грубой пеньковой нитке болталась картонная бирка от обувной коробки. На ней фиолетовыми чернилами, размашистым, небрежным почерком было выведено: «Примите по срочному». Словно это была не живая человеческая душа, а посылочный ящик с просроченной тушенкой, который скинули с грузовика за ненадобностью. Всю ночь девочка молчала. У нее просто не было сил кричать. Ледяной воздух обжигал маленькие легкие, и она лишь тихонько хрипела, утыкаясь носом в жесткую шерстяную ткань, пока над Инфантополем догорали редкие тусклые фонари. В шесть утра тишину разорвал резкий, металлический скрежет. Воспитательница старшей группы, сорокапятилетняя Тамара Степановна — женщина с лицом цвета сырого теста и неизменной химической завивкой, от которой за версту несло лаком «Прелесть», — вышла на крыльцо. Она была злой. Опять заклинило задвижку в котельной, опять каша в столовой подгорела, а директор с самого утра обещал устроить разнос за разбитое в третьем классе стекло. Тамара Степановна рванула тяжелую деревянную дверь наружу со всей дури, по своей извечной привычке не смотреть под ноги. Обитый листовым железом нижний край двери с глухим, страшным стуком врезался прямо в байковый сверток, протащив его пару сантиметров по бетонной крошке. Из одеяла раздался тонкий, захлебывающийся крик. — Ож-ж, ёб твою ж мать! — взвизгнула Тамара Степановна, отпрянув назад и едва не потеряв тапочек. — Это еще что за падаль тут подкинули?! Суки, всю парашу к нашему порогу везут! Она наклонилась, готовая пнуть ногой мешающий проходу мусор, но вовремя разглядела синюшное личико и картонную бирку. Сердце женщины на секунду екнуло, но не от жалости, а от дикого, панического страха перед грядущей бумажной волокитой. Железный косяк двери при ударе рассек младенцу кожу на крошечном лбу, и оттуда тонкой струйкой заструилась густая, темная кровь, пачкая серое одеяло. — Да чтоб вы сдохли, твари плодящиеся! — запричитала воспитательница, подхватывая сверток на руки. Она быстрыми, тяжелыми шагами припустила по длинному, пахнущему хлоркой и вареной капустой коридору в сторону медпункта. По пути ей попадались заспанные детдомовские дети. Мальчишки в одинаковых линялых серых шортах и девочки в глухих, застегнутых на все пуговицы платьях. В инфантопольском детдоме правила были спартанскими, граничащими с легким лагерным режимом: никакой личной одежды, никаких гаджетов — телефоны изымались на входе и запирались в сейфе у директора, а за малейшую провинность, вроде не заправленной по струнке кровати, можно было лишиться ужина. Дети молча расступались, прижимаясь к выкрашенным зеленой масляной краской стенам. В их глазах не было ни удивления, ни сострадания. Детдом приучал к полному, стеклянному безразличию к чужой боли. Они просто смотрели на капающую со свертка кровь, как на очередную бытовую деталь их унылого бытия. В медпункте заспанная фельдшерица, даже не помыв руки, мазнула Сене лоб жгучим йодом. Младенец зашелся в беззвучном крике, выгибая крошечную спину от невыносимой боли. — Живая, — зевнула фельдшерица, наклеивая на рану кусок грязного лейкопластыря. — Тащи ее в администрацию к директору. Пусть три дня полежит в каптерке, пока полиция протокол составит. Если родители не объявятся — поставим на баланс. Будет у нас Сеней. А фамилия... пускай Походная будет. Раз у входа нашли. В администрации Сеню положили прямо на колченогий деревянный стол, заваленный какими-то отчетами об успеваемости и циркулярами из министерства. Вокруг нее то и дело ходили люди: бухгалтеры с нарукавниками, строгие завучи с линейками, уборщицы со швабрами. Изредка в полуоткрытую дверь заглядывали старшие воспитанники. Они смотрели на маленькую Сеню, которая теперь лежала на столе, как на диковинное насекомое. Никто не попытался взять ее на руки, никто не убаюкал. Ей сразу дали понять: ты здесь никто. Лишняя единица в ведомости расходов на мягкий инвентарь. Спустя три дня, как и полагалось по фазмарийскому законодательству, родителей никто искать не стал. Зачем тратить казенный бензин на поиски очередной кукушки, когда в Инфантополе таких историй — по три штуки на месяц? Сеню официально зачислили в ясельную группу. Ее жизнь была расписана по часам: подъем по свистку, одинаковая жидкая овсянка на воде, строгие воспитатели, которые за любой плач закрывали в темном туалете, и бесконечная, удушливая серость за окном. И никого не волновало что она младенец, не умеет ни ходить, ни писать, ни читать, ни говорить. А в это время, когда маленькая Сеня делала свои первые осознанные вдохи в душной атмосфере инфантопольского детдома, далеко за пределами Фазмарии, в международном аэропорту, шла посадка на рейс до Нова-Богатырска. Мать Сени, двадцатидвухлетняя Алина, женщина с хищными, тонкими чертами лица и холодными, как фазмарийский лед, глазами, уверенно шагала по ковровой дорожке бизнес-класса. На ней была дорогая шуба из чернобурки, купленная на последние деньги её нового мужчины — сорокапятилетнего коммерсанта из Северной Тундры, который заправлял там поставками контрабандного дизеля и оленьих шкур. Алина не чувствовала вины. Оставляя младенца на бетонном крыльце три дня назад, она испытывала лишь дикое, пьянящее чувство облегчения. Этот ребенок был ошибкой, случайным последствием пьяной ночи в говнолэндском клубе с каким-то заезжим дальнобойщиком. Он тянул её на дно, мешал уехать из ненавистной провинции к нормальной, богатой жизни. — Прости, малая, — прошептала она тогда, затягивая бельевую веревку на одеяле. — Но в Тундре мне обуза не нужна. Там у меня будет пентхаус, икра и шубы. А ты как-нибудь сама. Инфантополь закаляет. Теперь она сидела в мягком кожаном кресле самолета, лениво потягивая шампанское из тонкого бокала. За иллюминатором расстилалось бескрайнее море белых, пушистых облаков. Солнце слепило глаза, и женщина довольно зажмурилась. Всё складывалось просто идеально. Прошлое осталось там, внизу, в грязном фазмарийском болоте. Впереди её ждала Тундра, новая фамилия и полная финансовая свобода. Кабина пилотов жила своей размеренной, технической жизнью. Командир корабля, опытный пятидесятилетний летчик со стажем в двадцать тысяч часов, лениво переговаривался с диспетчером, сверяя курс. Полет проходил в штатном режиме. Позади осталась граница Фазмарии, самолет шел на высоте одиннадцати тысяч метров. Вдруг командир замолчал на полуслове. Его правая рука, лежащая на штурвале, судорожно сжалась, побелев в суставах. — Земля... закладываю... — прохрипел он в микрофон гарнитуры. В следующую секунду его глаза закатились, лицо мгновенно посинело, а изо рта вырвалась тонкая струйка пены. Острая коронарная недостаточность. Обширный инфаркт миокарда. Смерть наступила мгновенно, прямо в кресле, на глазах у автоматических систем управления. Его тяжелое обмякшее тело навалилось вперед, намертво заклинив штурвальную колонку. И здесь сработал тот самый пресловутый, страшный человеческий фактор, который часто решает судьбы сотен людей в полной тишине. Второй пилот, молодой двадцатитрехлетний парень, тридцать минут назад отпросился в хвостовой туалет — у него прихватило желудок после утреннего инфантопольского пирожка с ливером, купленного на автовокзале перед вылетом. Дверь в кабину изнутри заклинило автоматическим замком, который заблокировался в момент падения командира на пульт. В салоне бизнес-класса Алина как раз потянулась за вторым бокалом шампанского, когда самолет внезапно, без всякого предупреждения и турбулентности, резко завалил нос вниз. Бокал выскочил из её ухоженных пальцев, заливая дорогое шелковое платье липкой золотистой жидкостью. — Ой! Что за придурок за рулем?! — недовольно воскликнула она, пытаясь удержаться в кресле. Но вместо привычного выравнивания самолет начал стремительно, с нарастающим, жутким свистом набирать скорость, уходя в вертикальное пике. В салоне поднялась паника. Завыли маски кислородной системы, сверху посыпались чемоданы и сумки. Люди кричали, молились, цеплялись за кресла, но законы физики были неумолимы. Тяжелая железная машина весом в сто тонн неслась к земле со скоростью звука. Алина смотрела в иллюминатор и видела, как стремительно приближается серая, унылая земля. Самое страшное было в том, что самолет падал ровно туда, откуда она так яростно бежала — на окраину Инфантопольского района. За секунду до удара в салоне наступила странная, оглушительная тишина. Было слышно только, как визжат турбины, работающие на пределе возможностей. Алина прижала руки к лицу, и в её голове мелькнула последняя, кристально чистая мысль: «Бирка... Я забыла снять с нее бирку». Лайнер врезался в глухое торфяное болото в десяти километрах от Инфантополя на бешеной скорости . Взрыв был такой силы, что в энгриндульских многоэтажках задрожали стекла, а над лесом поднялся огромный, черный столб дыма, похожий на зловещий гриб. Корпус самолета разорвало на миллионы мелких осколков, похоронив Алину и её мечты о роскошной жизни в липкой, холодной фазмарийской грязи. Она погибла в абсолютной, глухой тишине, так и не добравшись до своей Тундры. Круг замкнулся мгновенно. Прошло 3 года. В Инфантопольском детдоме №2 как раз начался обед. Трехлетняя Сеня, у которой на лбу уже начал формироваться характерный белый шрам в виде полумесяца от удара дверным косяком, сидела за длинным деревянным столом. Перед ней стояла алюминиевая миска с остывшей, заветренной манной кашей с комочками. Рядом сидели такие же блеклые, подстриженные «под горшок» дети. Воспитательница Тамара Степановна ходила между рядами, периодически хлопая линейкой по столу: — Не стучать ложками! Руки держать на коленях! Кто не доест комочки — останется без прогулки! Сеня, я кому говорю, рот закрой и жуй быстрее! Маленькая Сеня послушно опустила голову, ковыряя ложкой липкую массу. Она еще не знала, что её мать погибла в авиакатастрофе ещё в тот же день, как саму Сеню перевели в ясельную группу. Она не знала, что у нее больше нет никого в этом мире. Но где-то глубоко внутри её детского, неокрепшего сознания уже зарождалась та самая броня. Железная, непробиваемая стена безразличия ко всему живому. Она смотрела в окно, где над серыми панельками Инфантополя кружили черные вороны, привлеченные запахом дыма, и тихонько напевала под нос какую-то беззвучную, рваную мелодию, перебирая пальцами по краю стола, словно по невидимым клавишам. Она училась выживать в мире, где за каждую ошибку приходилось платить кровью.