Часть 2. Потресканная штукатурка гаража

Инфантопольский детдом № 2 не воспитывал людей — он их штамповал. К десяти годам Сеня Походная превратилась в блеклую, угловатую тень с вечно поджатыми губами. Шрам на лбу, оставленный в младенчестве железным косяком Тамары Степановны, побелел, стянулся и превратился в аккуратный, зловещий полумесяц. Этот шрам словно разделил её лицо надвое, сделав взгляд Сени тяжелым, не по-детски фиксированным. Она научилась быть невидимой. В мире, где за слишком громкий вздох можно было получить линейкой по пальцам от воспитательницы Анны Сергеевны, невидимость являлась единственным залогом выживания. Инфантопольская школа № 1, куда строем водили детдомовских, напоминала режимный объект. Здесь правили бал три вещи: зелёная колючая форма из чешущегося сукна, тотальный запрет на любые карманные деньги и оглушительный ор учителей. Телефоны? Забудьте. Если у кого-то находили даже сломанный кнопочный аппарат, директор лично разбивал его молотком на утренней линейке «в назидание шургобелам». Обучение здесь сводилось к тупому переписыванию параграфов из учебников сорок лохматого года, а кормили в столовой исключительно серой слипшейся макаронной массой и чаем, который пах ветошью. Единственным человеком, который не вызывал у Сени глухого раздражения, был Костя. Ее согруппник, худой, вечно шмыгающий носом пацан с веснушками, рассыпанными по бледному лицу. Костя был тихим шизофреником по меркам местных педагогов, потому что вместо драк за лишний кусок хлеба он собирал из ржавой проволоки и старых консервных банок какие-то нелепые фигурки. Они сидели за одной партой. Без слов, без лишних соплей. Просто Костя иногда молча пододвигал Сене свою порцию заветренной запеканки, а она взамен прятала его проволочные игрушки в свой матрас во время шмонов, которые Анна Сергеевна устраивала каждые выходные. Осень в том году выдалась особенно гнилой. Дожди заливали Инфантополь третью неделю подряд. Торфяники вокруг города дымились, смешивая гарь с тяжелым туманом. В один из таких серых субботних дней, когда старшие группы заставили драить полы в коридорах, Костя незаметно толкнул Сеню локтем в бок. — Слышь, Походная... Там за дальним хоздвором сетка проржавела. Дырка есть. Пошли пройдемся? На заброшенный склад у вокзала. Я там радиатор старый видел, оттуда меди можно наковырять. Сеня посмотрела на свои промокшие кеды, потом на Анну Сергеевну, которая в конце коридора увлеченно распекала какого-то первоклассника, брызжа слюной. Сердце Сени не забилось быстрее, нет. Внутри нее просто шевельнулось глухое, тупое желание хотя бы на час перестать вдыхать этот чертов запах хлорки. — Пошли, — коротко обронила она. Они пролезли через мокрые кусты сирени у забора, протиснулись в узкую щель между секциями рабицы и оказались на свободе. Свобода в Инфантополе выглядела как разбитая грунтовая дорога, заваленная гнилой листвой и пустыми пластиковыми бутылками. Мимо них, тяжело переваливаясь на ухабинах, проехала ржавая «буханка» — везла кого-то в окружную больницу Энгриндуля. Дети припустили вдоль железнодорожной насыпи, туда, где за глухими бетонными гаражами высились кирпичные коробки старых пакгаузов. Возле вокзала пахло мазутом и сырой землей. Костя уверенно юркнул в полуподвальное окно заброшенного склада, а Сеня осталась стоять снаружи, караулить. Ей нравилось одиночество. Ветер трепал её куцую куртку, капли дождя падали на шрам, но она упорно смотрела на серые панельки Инфантополя, которые отсюда казались выстроенными из грязного сахара. Она не услышала, как к пакгаузу подъехала машина. Черный, забрызганный болотной жижей подержанный мерседес бесшумно затормозил у края насыпи. Из салона пахнуло дорогим табаком, освежителем «новая машина» и чем-то приторно-сладким, от чего у Сени мгновенно свело желудок. Дверь открылась, и из машины вышел мужчина. На вид ему было около тридцати пяти. Кожаная куртка, аккуратно подстриженная бородка, тяжелые золотые часы на запястье и глаза — абсолютно пустые, маслянистые, как лужи бензина на асфальте. Это был Евгений. Человек, который держал половину теневого бизнеса в районе АЭС в Энгриндуле и иногда заезжал в Инфантополь «по делам». — Опачки, — Евгений оглядел Сеню с ног до головы, задержав взгляд на её худых коленях и детдомовской куртке. — А ты чьих будешь, малая? Что-то я тебя на районе не видел. Из интернатовских, что ли? Сеня промолчала, отступая на шаг назад, ближе к кирпичной стене. Её внутренний радар, заточенный на опасность, буквально взвыл. — Ну чего ты молчишь, как немая? — Евгений улыбнулся, но улыбка вышла мертвой, не задевающей глаз. — Холодно же. Пойдем в машину, погреешься. У меня там конфеты есть. Шоколадные, импортные. Не то дерьмо, чем вас в вашей бурсе кормят. — Мне не надо, — тихо, но твердо сказала Сеня, оглядываясь на окно, куда ушел Костя. Но Костя был глубоко в подвале, гремел там железом и ничего не слышал. — Да ладно тебе ломаться, пигалица, — тон Евгения мгновенно изменился. В нем появилась тяжелая, сытая угроза. Он сделал резкий рывок вперед. Сеня даже не успела вскрикнуть — тяжелая, пахнущая чужим парфюмом ладонь намертво зажала ей рот, вдавливая зубы в десны. Второй рукой Евгений обхватил её за костлявую талию и, словно мешок с тряпками, потащил за гаражи, вглубь густого, заросшего бурьяном пустыря, подальше от вокзальных путей. Мир Сени сузился до размеров этого бурьяна. Ее швырнули на мокрую, ледяную траву. Сверху навалилось тяжелое, душное тело. Сеня пыталась брыкаться, её кеды скользили по грязи, она изо всех сил царапала ногтями кожаную куртку насильника, но разница в весе была колоссальной. Евгений действовал молча, методично и страшно, словно выполнял привычную механическую работу. Когда он ударил её кулаком по лицу, в глазах у Сени вспыхнули фиолетовые искры, а рот заполнился соленой, горячей кровью. Боль была такой силы, что сознание на время отключилось, оставив лишь рваные звуки: хруст её собственного разорванного белья, тяжелое дыхание мужчины сверху и далекий, унылый гудок поезда, уходящего на Энгриндуль. Мир ломал Сеню Походную, окончательно и безвозвратно. Когда всё закончилось, Евгений поднялся, не торопясь застегнул ширинку и сплюнул прямо на её промокшую куртку. — Будешь орать — закопаю прямо тут, в торфе, — обыденно произнес он, вытирая руки влажной салфеткой. — Поняла меня, шлюшка? Никто тебя искать не станет. Ты никто. Он повернулся и ушел, оставив её лежать в грязи. Сеня не плакала. У нее не было слез. Она лежала, глядя в серое фазмарийское небо, и чувствовала, как внутри нее замерзает последняя живая капля. Она медленно поднялась, превозмогая дикую, разрывающую боль внизу живота. Юбка была порвана, колготки в грязи и крови. Кое-как приведя себя в порядок дрожащими руками, она побрела обратно к пакгаузу. Костя уже вылезал из окна, таща в руках заветный кусок медного провода. Увидев Сеню, он замер. Ее лицо было разбито, губа лопнула, а взгляд стал абсолютно стеклянным. — Сеня... Это кто? Кто это сделал?! — Костя бросил провод, его веснушчатое лицо побледнело от ужаса. — Давай в ментовку! Или Анне Сергеевне скажем! Сеня резко схватила его за руку. Ее пальцы были холодными, как лед. — Молчи, — прохрипела она, размазывая кровь по подбородку. — Пикнешь кому — убью. Сам знаешь, что они сделают. Они меня же и закроют. Молчи, Костя. Пожалуйста. Костя смотрел на неё с диким, бессильным отчаянием. Он был всего лишь десятилетним детдомовским пацаном, который панически боялся карцера и воспитателей. Он сглотнул слезы и кивнул. Они вернулись через ту же дыру в заборе. Сеня ухитрилась проскочить в умывальник, смыла кровь с лица холодным мылом, спрятала порванные вещи на самое дно бельевого ящика. Ей повезло — в тот вечер в детдоме было не до нее: один из старших пацанов украл у поварихи банку сгущенки, и все воспитатели были заняты коллективным допросом и экзекуцией. На Сеню с её опухшим лицом никто не обратил внимания — мало ли где детдомовские девки дерутся. Прошло три года. Сене исполнилось тринадцать. Она превратилась в высокую, замкнутую девушку с абсолютно непроницаемым выражением лица. Ее «железная броня» окрепла. Она больше никогда не ходила на прогулки за забор. Но прошлое имеет мерзкую привычку возвращаться тогда, когда ты меньше всего этого ждешь. В тот четверг в детдом приехал новый куратор по «культурно-воспитательной работе». Когда директор открыл дверь класса, Сеня сидела на задней парте. Рядом с директором шел Евгений. Тот самый. В такой же кожаной куртке, только часы на руке стали еще дороже. За эти три года он поднялся в Энгриндуле, подмял под себя местный бизнес и теперь оформлял «благотворительное попечительство» над Инфантопольским детдомом № 2, чтобы отмывать деньги через ремонт столовой. Евгений обвел класс ленивым взглядом. На секунду его глаза задержались на Сене. На её шраме-полумесяце. В его маслянистых зрачках промелькнуло мгновенное узнавание, а на губах заиграла та самая сытая, мерзкая ухмылка. Сеня почувствовала, как у нее подкашиваются ноги прямо под партой. После уроков её вызвали в учительскую. Там сидела воспитательница Анна Сергеевна — молодая, амбициозная сука, которая крутила шашни со всеми перспективными мужиками района, и сам Евгений. — Ну здравствуй, Сеня Походная, — ласково произнес Евгений, присаживаясь на край стола. — Вот, Анна Сергеевна говорит, у девочки данные хорошие, пальцы длинные, музыкальные. А пропадает в этой глуши. Анна Сергеевна угодливо захихикала, поправляя вырез блузки: — Да-да, Евгений Николаевич! Девочка тихая, замкнутая, только вот учится неважно. Но раз вы готовы спонсировать её обучение в нашей частной музыкальной школе в Энгриндуле... Это же такая честь для интерната! — Оставьте нас на минуту, Анечка, — мягко попросил Евгений. Воспитательница тут же испарилась, кокетливо вильнув бедрами на прощание. Дверь захлопнулась. Евгений поднялся, подошел к Сене вплотную. От него пахло тем же приторным парфюмом, который снился ей в кошмарах все эти три года. Он наклонился к её уху и тихо, с наслаждением прошептал: — Думала, забыл тебя, малая? Нет, я такое мясо помню. Короче, расклад такой. Ты сейчас затыкаешь свой рот и делаешь всё, что я скажу. Я оплатил тебе место в энгриндульской музыкалке. Будешь ездить туда три раза в неделю, учиться играть на этой хрени... как её... фортепиано, скрипка. Будешь лабать для моих людей. А если дернешься или попробуешь вякнуть — я всему детдому расскажу, какая ты чистая. Расскажу, что ты уже в десять лет под гаражами раздвигала ноги. Твоя Анечка из тебя шкуру спустит, тебя весь интернат зачмырит, пальцем затыкают. Будешь туалеты зубной щеткой драить до совершеннолетия. Поняла меня? Сеня стояла, вжав голову в плечи. Внутри нее все кричало от боли и унижения, но «железная броня» сработала как надо. Она не заплакала. Она просто тупо кивнула. — Вот и умница. Завтра за тобой приедет автобус. Начался новый круг ада. Следующие три года, до шестнадцати лет, Сеня жила на два города. А пока, в Инфантополе, её по-прежнему чмырили за не заправленные кровати, а дальше в Энгриндуле её ждал жесткий прессинг частных преподавателей, которых нанял Евгений. Ей было тяжело. Пальцы болели от скрипичных струн, клавиши фортепиано казались холодными надгробиями. Но у нее обнаружился феноменальный, дикий слух. Музыка стала её единственным убежищем от мыслей о Евгении. Когда она нажимала на клавиши, она представляла, как этот звук разрушает Инфантополь, взрывает градирни АЭС и стирает с лица земли всех этих тварей. Она быстро освоила фортепиано и скрипку. Но Евгению этого было мало. Его бизнес требовал мобильности. На выездных банкетах мафии в Нова-Богатырске таскать за собой рояль было неудобно. — Будешь играть на электронщине, — отрезал он однажды, притащив в её репетиционный класс огромную коробку. Внутри лежал старинный, тяжелый синтезатор с потертыми пластиковыми боковинами и кучей шнуров. Он пах старой пылью и дешевой пластмассой. — Осваивай эту дуру. Мне нужен мобильный звук для моих пацанов. Сеня научилась. Она выжимала из этого старого синтезатора такие мрачные, готические звуки, от которых у преподавателей шли мурашки по коже. Инструмент стал её продолжением. Первое серьезное испытание случилось через пару месяцев. Евгений вызвал её ночью. — Собирайся, шлюшка. Поедешь в столицу. Там у мажоров серьезный праздник, юбилей у одного авторитетного человека. Будешь лабать фоном. Выступишь как надо — жива останешься. Халтуру я не потерплю. Если опозоришь меня перед столичными — прям там в лесу и останешься. Сеню привезли в роскошный закрытый ресторан на окраине Финкса. Кругом были зеркала, хрусталь, мужчины в дорогих итальянских костюмах (таких же, какие потом будут носить Алекс и Соловей в Трансильвании) и женщины в бриллиантах. Сеню поставили в дальний угол, за её старинный синтезатор. Ей было приказано играть без остановки четыре часа. Она играла. Пальцы летали по клавишам, выдавая рваные, депрессивные пассажи, которые удивительно хорошо ложились на пьяный гул мажоров. На нее никто не смотрел. Для них тринадцатилетняя девочка в строгом закрытом платье из детдома была просто частью интерьера, такой же, как фикус в кадке или официант с подносом. Она вернулась в Инфантополь под утро, измотанная, с гудящей головой. На пороге детдома она просто упала на кровать и заснула мертвым сном, забыв сделать обязательный телефонный отчет Евгению о том, что выступление прошло успешно. Она просто физически не могла поднять руку к телефону. Евгений не прощал небрежности. Это была его собственность, а собственность должна отчитываться. На следующий день ад в детдоме № 2 вышел на новый уровень. Евгений не стал бить её сам — он действовал тоньше. Через свою любовницу, воспитательницу Анну Сергеевну, он запустил по интернату одну-единственную фразу. На утренней линейке Анна Сергеевна, оглядывая ряды воспитанников, вдруг остановила взгляд на Сене и громко, на весь зал, пустила ядовитый слух: — Ну что, Походная? Думала, мы не знаем, зачем ты в Энгриндуль мотаешься? Музыкантка хренова. Нам тут по секрету рассказали, чем ты на самом деле со своими спонсорами занимаешься. Сеня у нас, оказывается, обычная шалава и путана. Столичная подстилка для мажоров. За шмотки и пожрать готова под любого лечь. Мир детдома взорвался. Для сирот, лишенных всего, чужой «успех» или позор — это лучший повод для жестокости. Жизнь Сени превратилась в нескончаемый буллинг. Ей плевали в тарелку с кашей, бросали её вещи в унитаз, обзывали «энгриндульской подстилкой» на каждой перемене. Анна Сергеевна лично следила за тем, чтобы Сене доставались самые грязные работы: мытье туалетов без перчаток, чистка картошки в ледяной воде подвале. Костя пытался заступиться, но его просто избили старшеклассники за гаражами, сломав ему две проволочные фигурки. Сеня попросила его больше не лезть. Ее броня стала абсолютной. Ей было плевать на их крики. «Мне все равно на вас», — читалось в её стеклянных глазах. В один из таких дней, когда Сеня стояла на коленях в коридоре, оттирая масляную краску от пола, в административном корпусе появились новые люди. Богатая, ухоженная пара из столицы. Очередные мажоры, решившие поиграть в благотворительность и взять «талантливую девочку-музыкантку» на удочерение. Директор детдома угодливо вел их по коридору, показывая Сеню как главный экспонат выставки. Спустя неделю документы были оформлены. Сеню забрали в новый, огромный особняк на окраине города. Ей выделили отдельную комнату, купили красивую одежду. Приемные родители думали, что спасают сиротку. Они не знали, что Сеня уже пуста внутри. И они совершенно не понимали, с какими людьми она связана. Прошел месяц. Был поздний вечер. Приемные родители уехали в театр в Энгриндуль. Сеня сидела в своей новой комнате, тупо глядя на клавиши своего старинного синтезатора, который ей разрешили забрать из детдома. Вдруг снизу раздался страшный грохот. Входная стеклянная дверь особняка разлетелась на тысячи осколков. Тяжелые, уверенные шаги прозвучали на лестнице. Дверь в её комнату вылетела с петлями от мощного удара ноги. На пороге стоял Евгений. Он был пьян, его глаза горели дикой, звериной яростью. Директор детдома слил ему новый адрес Сени за деньги же. — Думала, сбежала, сучка?! — взревел он, подлетая к Сене. — Думала, мажорики столичные тебя прикроют от меня?! Ты моя вещь! Я тебя сделал, я тебя выкупил! Тяжелый кулак врезался Сене в челюсть. Она отлетела к стене, снося головой торшер. Евгений набросился на неё, как безумный. Он бил её ногами по ребрам, ломая кости, хватал за волосы и бил лицом о паркет, прямо в её несчастный шрам-полумесяц. Комната залилась кровью. Сеня полуживая, захлебываясь собственными зубами, даже не пыталась кричать. Она знала — никто не придет. Евгений схватил её за волосы и, не обращая внимания на её стоны, поволок вниз по лестнице, оставляя на ковровой дорожке густой кровавый след. Он вытащил её на улицу, швырнул на заднее сиденье своего мерседеса, прямо на кожаные сиденья, и изнасиловал её там — жестоко, с корнем выдирая остатки её человеческого достоинства, пока на улице шел очередной проливной фазмарийский дождь. — Пошла вон, — вытолкнул он её на асфальт возле какого-то закрытого ночного клуба в Энгриндуле, куда её полуживую привезли на новое закрытое мероприятие. — Умойся в сортире. Через десять минут чтоб сидела за инструментом и лабала так, чтоб у моих пацанов душа развернулась. Ошибешься хоть в одной ноте — сдохнешь в этом клубе. Сеня кое-как доползла до раковины. Лицо превратилось в сплошное сине-черное месиво, ребра дико кололи при каждом вздохе, юбка была пропитана кровью. Она смыла юшку со шрама, натянула на лицо дежурную маску стеклянного безразличия и села за клавиши. Она играла четыре часа. Руки дрожали, клавиши становились скользкими от крови, капающей из её разбитого носа. Но музыка лилась — ровная, тяжелая, как могильная плита. Мажоры в зале пили водку, смеялись и швыряли в её сторону пачки шлюхокоинов. Под утро, когда клуб опустел, к ней подошел организатор, брезгливо посмотрел на её избитое лицо и выложил на синтезатор пачку денег — её гонорар за адскую ночь. В эту же секунду из тени появился Евгений. Он молча протянул руку. Сеня Походная, не говоря ни слова, дрожащими, окровавленными пальцами пододвинула всю пачку денег своему насильнику. Евгений пересчитал купюры, довольно хмыкнул и спрятал их в карман кожаной куртки. — Молодец, шалава. Можешь ехать домой. Вызови себе такси, — бросил он и ушел. Сеня выключила шнур синтезатора из розетки.