Пролог

Привет. Это история обо мне — Джонатане. Сейчас мне 19, но я расскажу про то, что случилось, когда мне было только 15. Начну с самого начала. Когда мама мной забеременела, она очень, очень хотела дочку. Она мне потом сама рассказывала — не раз, не два, а сотни раз, с пьяными слезами и сжатыми кулаками. «Я молила бога каждый день, — говорила она. — Я зажигала свечи, я ходила к бабкам. Мне обещали девочку». Отец ушёл от нас сразу, как узнал про беременность. Я даже не знаю, кого он ждал. Может, ему было всё равно. А может, он просто испугался моей матери — я бы его понял. Мама рожала тяжело. Это она тоже рассказывала — смакуя каждую деталь, будто её боль должна была стать моей виной. Она верила, что мучается не зря, что родится та самая девочка, которую она так ждала. Но родился я. Когда меня ей вручили — маленького, 2500 граммов всего, даже не пискнувшего толком, — она хотела убить меня прямо на кушетке. Я был не просто мальчиком, я ещё и слабым родился. Она говорила, что смотрела на моё сморщенное лицо и чувствовала только отвращение. «Я тебя на свет рожала, — шипела она, — а ты даже девочкой не смог родиться». Мать держала меня с отвращением. Не убила только из-за закона. И из-за бабушки, кажется, но об этом позже. Прошло несколько лет. С самого детства она называла меня Джини. Одевала как девочку, воспитывала как девочку, говорила со мной как с девочкой. Я и сам сначала думал, что я девочка. Почему нет? Мама сказала — значит, правда. Для меня она была центром вселенной. Друзей у меня не было — мать сокращала все мои контакты по максимуму. Одноклассники? «Они плохие, Джини, они тебя обманут». Воспитатели? «Не доверяй им, они чужие». Знакомые? «Им ничего не нужно от тебя, кроме сплетен». Я думаю, она просто боялась, что кто-то узнает правду. Что кто-то поймёт: та милая девочка в нарядном платье — на самом деле мальчик. В 4 года меня отдали в садик. Я начал замечать, что другие девочки ведут себя не так, как я. Они шептались о куклах, о принцах, о красивых ленточках. Им были неинтересны ящерицы, которых я ловил на прогулке. Им не нравилось бегать наперегонки с мальчишками. Они играли в дочки-матери, а я хотел строить крепости из стульев и защищать их от драконов. В груди что-то щипало — какое-то смутное чувство, что я не такой, не правильный. Но я не придавал этому значения. Я думал: «Ну, бывают же девочки, которые любят машинки». А в 8 лет я уже стал кое-что понимать. Достаточно, чтобы почувствовать фальшь, но недостаточно, чтобы назвать её по имени. В школе все думали, что я просто странная девочка — необщительная, не такая, как все. Но виду никто не подавал, потому что я хорошо выглядел. У меня были зелёные, болотного оттенка глаза — глубокие, с каким-то недетским выражением, как говорили взрослые. И короткая стрижка — каре с округлой формой, нечто среднее между женским и мужским, но всё же больше похожее на девичью причёску. Мать каждое утро сама укладывала мои волосы, приговаривая: «Красивая девочка должна выглядеть идеально». Она одевала меня нарядно — платьица с рюшами, ленты в волосы, лакированные туфельки. И никто даже не подозревал, что я не девочка. Зачем им было подозревать? Внешность не кричала о правде. Я был похож на девочку. Милую, тихую, немного странноватую девочку. Но эта девочка внутри меня задыхалась. Со мной не дружили. Меня не били, не травили — просто обходили стороной. Девочки чувствовали, что я «не своя», мальчишки не знали, как со мной разговаривать. Я не разделяла девичьих разговоров про фанфики, про куклы, про мальчиков. «Ты странная, Джини», — говорили они и отходили. А мне хотелось быть с мальчишками. Я хотел играть в футбол, обсуждать супергероев, лазить по стройкам. Я всё свободное время проводил с ними — тайком, когда мать не видела. Мать за это ругала. Сначала просто словами: «Ты позоришь меня, Джини. Что подумают люди?», потом — шлепками, а иногда и ремнём. В 14 лет до меня дошло окончательно. Не как догадка, не как смутное ощущение — как удар под дых. Я понял: мать била меня не просто так. Она била меня, когда я вёл себя как мальчик. Каждый раз, когда я спорил, когда я отказывался надевать платье, когда я возвращался домой с разбитыми коленками после игры в футбол — она смотрела на меня с такой ненавистью, будто я сделал это специально, чтобы её унизить. «Ты ведёшь себя как мальчишка, Джини», — шипела она. А я думал: «А что, если я и есть мальчишка?» И я решился. Решился ей всё высказать. Стоял посреди кухни, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Мам. — Что тебе? — Она не обернулась. Стояла у плиты, мешала суп. Фартук в цветочек, волосы убраны в пучок. Обычный вечер. — Мама, скажи… — голос дрогнул, но я заставил себя продолжать. — Это правда, что я мальчик? Ложка замерла. Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. — Что ты сказал? — Она обернулась медленно, очень медленно. Глаза сузились. — Я спрашиваю, это правда, что я мальчик? Она не закричала сразу. Она поставила ложку, вытерла руки о фартук, подошла ко мне вплотную. От неё пахло луком и потом. И страхом — моим страхом. — Заткнись, жалкое отродье. — Ма… Она с силой ударила меня по щеке — так, что я отлетел к холодильнику. Голова звякнула об металл. — Ты… да как ты смеешь?! — Её голос взлетел до визга. — Я тебя простила, воспитывала, одевала, кормила, а ты такие вещи говоришь?! Ты хочешь меня убить? Ты хочешь, чтобы у меня сердце остановилось?! — Но я уже всё знаю! — закричал я в ответ. Слёзы душили меня, но я не плакал от боли в щеке. Я плакал от ярости. От горечи. — Я ВСЁ ЗНАЮ! Ты врала мне всю жизнь! — Я тебя спасала! — Она схватила меня за плечи, тряхнула. — Ты думаешь, тебя кто-то примет таким? Ты думаешь, мальчиком тебе будет легче? Ты слабый, ты больной, ты… ты чудовище! — ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ ЗАСТАВЛЯЛА ПЛЯСАТЬ ПОД СВОЮ ДУДКУ?! — Я вырвался, отступил к стене. В груди разрывалось что-то. — Почему я не мог быть собой?! — Потому что ты никто! — заорала она. — Без меня ты никто! Я сделала тебя девочкой, потому что девочек любят. Девочек жалеют. Девочкам прощают. А мальчик с твоей слабой душой сдох бы в первый же день! Я видел, как она кипит. Как трясутся её руки. Как в глазах плещется что-то первобытное, звериное. Я знал, что сейчас будет. — Быстро надень платье и иди в школу. — Но зачем? — прошептал я. — Зачем ты заставляешь меня делать эти странные вещи? Почему другие девочки… другие… Я сглотнул. Собрал остатки смелости. — Я же понимаю, что я НЕ ДЕВОЧКА. Она взяла меня за челюсть — холодными, пахнущими луком пальцами — и сжала так, что хрустнули кости. Притянула моё лицо к своему. Её глаза были в двух сантиметрах от моих. — Так, — прошептала она. Голос вдруг стал тихим, спокойным, и это было страшнее крика. — Ты сейчас быстро надеваешь это платье и идёшь в школу. Или… Она кивнула на стол. На столе лежала плётка. Я вздрогнул всем телом. Спиной, боками, затылком — каждой клеточкой, которая помнила ту ночь. Я помнил тот вечер. Сильный ливень за окном, запах влажной земли и озона. Моя мать, взбешённая чем-то — уже не помню чем, кажется, я принёс двойку по математике. Она взяла плётку со стола — и избила меня до полусмерти. Я не кричал. Я научился не кричать. Только всхлипывал, когда сознание начинало меркнуть. Боль была повсюду — не в одном месте, а во всём теле сразу, как огонь. Я терял сознание от болевого шока, потом приходил в себя — снова удар, снова темнота. Я думал, что умру. Я молил о смерти, потому что легче умереть, чем так болеть. Меня спасла бабушка. Единственный человек, который не боялся моей матери. Бабушка по папиной линии — мама моего отца, которого я никогда не видел. Моя мать её ненавидела. «Она настраивает тебя против меня», — говорила мать. «Она хочет тебя украсть». Мы виделись с бабулей редко — украдкой, на несколько часов. Но я её очень любил. Она пахла хозяйственным мылом, пряниками, пионами и чистотой — таким запахом, который бывает только в старых домах, где всё сделано из дерева и любви. В ту ночь бабуля приехала на такси — соседи вызвали, наверное, услышали мои всхлипы. Она вымолила меня у матери. Не знаю, как. Может, деньгами. Может, угрозами. А может, просто матери стало стыдно — хотя вряд ли она способна на стыд. Бабушка забрала меня. Привезла к себе домой, всего избитого, в крови, с синяками на лице и теле. Помню, как она обрабатывала мои раны — осторожно, будто я был из стекла. Когда я очнулся, первым делом я вдохнул тот самый запах — мыло, пряники, пионы. И заплакал. Не от боли — от облегчения. Я был жив. И меня любили. Бабушка ничего не сказала матери. Никуда не пожаловалась. Она просто попросила: «Не трогай его больше». И мать… испугалась? Уважила? Не знаю. Но плётку она убрала. На время. После того случая я боялся мать сильнее, чем огня. Я слушался. Делал всё, что она скажет. ---