ГЛАВА 1. Ультиматум пустой комнаты

Комната была белой. Не просто выкрашенной в белый — а выбеленной, выскобленной, вылизанной до такой стерильности, что глаза начинали болеть уже через минуту. Стены цвета кости, пол цвета молока, потолок цвета забвения. Ни единого пятнышка, ни трещинки, ни теневого угла, куда мог бы забиться взгляд. Свет лился сразу отовсюду и ниоткуда — магические сферы под потолком не давали теней. Гермиона Грейнджер ненавидела эту комнату. Она сидела за длинным столом из светлого ясеня, положив перед собой папку с делом, которое не хотела открывать, и смотрела на человека, сидящего напротив. Точнее, заставляла себя смотреть. Это требовало усилий — таких же, как заставить себя прикоснуться к чему-то липкому и холодному в темноте. Теодор Нотт сидел совершенно неподвижно. Он был похож на иллюстрацию из учебника по анатомии магических рас — бледный до синевы, с волосами цвета мокрого пепла, зачесанными назад с почти маниакальной аккуратностью. Скулы острые, как лезвия, рот — тонкая линия, не выражающая ровным счетом ничего. Но глаза — вот что заставляло нервничать. Темно-серые, почти черные в белом свете, они смотрели прямо на нее с того самого момента, как она вошла. Не моргая. Не отводя взгляда. Так смотрят змеи в террариуме, когда понимают, что стекло исчезло. Гермиона знала его еще с Хогвартса, но вблизи — никогда. Он был из тех слизеринцев, что держались особняком даже от своих: не вступал в открытые конфронтации, не кидался заклятиями в коридорах, не носил значков Инспекционной дружины на груди. Просто исчезал в тенях, когда они сгущались. И этого было достаточно, чтобы она никогда ему не доверяла. Теперь он сидел в трех метрах от нее. В белой комнате без теней, где исчезать было некуда.       — Протокол допроса номер сорок семь дробь восемь, — произнес Кингсли Бруствер, и его низкий голос разнесся под сводами, отражаясь от стен глухим эхом. Министр магии сидел во главе стола, массивный и темный, как медведь, случайно забредший в операционную.       — Дело о добровольной передаче Темного артефакта класса «Омега» в распоряжение Министерства магии. Присутствуют: министр Кингсли Бруствер, глава Аврората Гарри Джеймс Поттер, эксперт Отдела тайн Гермиона Джин Грейнджер. Субъект: Теодор Себастьян Нотт. Нотт даже не взглянул на министра. Его взгляд по-прежнему был прикован к ней, и Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой. Она подавила желание поежиться и вместо этого открыла папку. Шелест бумаги прозвучал оглушительно громко.       — Мистер Нотт явился в Аврорат три дня назад, — продолжал Кингсли, — с заявлением о том, что в его фамильном особняке хранится артефакт, известный как «Codex Silens» — Книга Молчаливых Знаний. Согласно предварительной экспертизе, артефакт содержит заклинания и ритуалы, запрещенные Конвенцией о Темных искусствах от тысяча семьсот сорок второго года. Мистер Нотт выразил готовность передать артефакт Министерству в обмен на...       — В обмен на полное снятие обвинений в пособничестве Пожирателям Смерти, — закончил за него Гарри. Поттер сидел напротив министра, и его голос звучал ровно, но Гермиона слишком хорошо его знала. Она слышала, как под этим ровным тоном течет, перекатывается тяжелыми валунами холодная ярость. На Гарри была форма аврора — темно-синяя мантия с серебряными застежками, — и шрам на лбу, обычно скрытый челкой, сегодня почему-то был виден особенно отчетливо. Красная, воспаленная линия.       — Позволь уточнить, — сказал Гарри, подаваясь вперед. — Ты, сын Пожирателя Смерти, три года скрывавшийся от правосудия, вдруг решил проявить гражданскую сознательность? Просто так? Нотт медленно, очень медленно повернул голову. Движение было плавным, как у механической куклы.       — Не просто так, Поттер. — Его голос оказался ниже, чем ожидала Гермиона, и совершенно лишенный интонаций. Так разговаривают люди, которые научились не вкладывать в слова ничего лишнего, потому что когда-то за каждое лишнее слово им приходилось платить болью. — Я предлагаю сделку. Вы получаете книгу. Я получаю свободу. Взаимовыгодный обмен.       — Взаимовыгодный? — Гарри усмехнулся. — Твой отец пытал. магглов. Твои друзья детства носили Черную Метку. А ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты решил искупить грехи рода, подарив нам какую-то старую книжонку?       — Она не старая. — В голосе Нотта впервые прорезалось что-то, похожее на эмоцию. Раздражение? Нетерпение? — И это не книжонка. Это — Кодекс, который мой род составлял одиннадцать поколений. Вы понятия не имеете, что там.       — Тогда просвети нас. Нотт выдержал паузу. Долгую. Такую долгую, что Гермиона успела сосчитать удары собственного сердца — семь, восемь, девять.       — Codex Silens, — произнес он наконец, и в комнате как будто стало темнее, хотя светильники не дрогнули, — содержит заклинания, которые Министерство объявило утраченными еще в Средневековье. Ритуалы, способные исцелить проклятия, которые считаются неизлечимыми. И... Он замолчал.       — И? — подтолкнул Кингсли.       — И ритуалы, способные стереть магию как таковую у любого волшебника. Тишина. Гермиона ощутила, как у нее пересохло во рту. Это была не фигура речи — она физически почувствовала, как слюна становится вязкой, язык прилипает к небу. Стереть магию. Не заблокировать, не повредить палочку, не запереть в Азкабане — стереть саму суть волшебника. Она знала, что теоретически такое возможно, но считала это легендой, страшилкой, которую рассказывали чистокровные детям на ночь.       — Докажи, — сказал Гарри. Его голос был жестким и плоским, как бетонная плита. Нотт улыбнулся. Это была странная, асимметричная улыбка — левый уголок рта дернулся вверх, правый остался на месте. Улыбка человека, который знал, что будет дальше.       — Не могу. В этом-то и проблема.       — В смысле — не можешь? — нахмурился Кингсли.       — Я открыл книгу ровно один раз. Мне было двенадцать. Отец решил, что я готов к первому ритуалу. — Нотт говорил все так же монотонно, но в его глазах что-то двигалось, что-то темное и скользкое, как угорь в мутной воде. — Я прочел полторы строки и потерял сознание. Очнулся через три дня в больнице Святого Мунго с диагнозом «магическое истощение четвертой степени». Целители сказали, что мне повезло — еще пара секунд, и я бы выгорел дотла.       — Потому что был ребенком, — сказал Кингсли. — Сейчас ты взрослый обученный волшебник.       — Возраст не имеет значения. Дело не в магическом резерве. Дело в том, как написан Кодекс. Нотт наконец отвел взгляд от Гермионы и поочередно посмотрел на каждого из присутствующих. Это было похоже на прицеливание.       — Мои предки были параноиками. Они хотели, чтобы книгу мог прочесть только наследник рода, и только в присутствии второго мага, который будет служить... как бы это сказать... проводником, якорем. Без такого якоря чтение невозможно.       — И ты хочешь, чтобы мы дали тебе второго мага? — спросил Гарри.       — Я хочу, чтобы вы дали мне конкретного мага. В комнате снова повисла тишина. Теперь уже тяжелая, плотная, как вода на глубине. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар — глупое, нелогичное предчувствие, от которого заныло под ложечкой. Нотт снова посмотрел на нее.       — Мне нужна она, — сказал он. Гарри вскочил. Стул с грохотом отъехал назад.       — Нет. Исключено.       — Поттер, сядь, — спокойно произнес Кингсли, но его глаза сузились. — Почему именно мисс Грейнджер?       — Потому что это должен быть человек с аналитическим складом ума, способный работать с языковыми структурами. — Нотт говорил сухо, будто зачитывал техническую спецификацию. — Потому что Кодекс написан не на одном языке, а на системе постоянно меняющихся лингвистических кодов. Тот, кто будет со мной работать, должен быть гением. — Он сделал микроскопическую паузу. — В Хогвартсе она была лучшей на всех предметах, связанных с текстами и расшифровками. Это объективный выбор.       — Объективный, — процедил Гарри. — Конечно. И никак не связанный с тем, что Грейнджер — магглорожденная, а ты — сынок Пожирателя, который хочет затащить ее в свой мрачный особняк, где...       — Гарри. — Голос Гермионы прозвучал неожиданно даже для нее самой. Спокойный, ледяной. — Сядь. Он замер. Посмотрел на нее — в его глазах плескалось столько всего сразу: беспокойство, гнев, страх, — но она выдержала его взгляд, не моргнув, и Гарри медленно, с видимой неохотой опустился на место. Гермиона повернулась к Нотту. Сейчас, когда это наконец произошло — когда они оказались лицом к лицу, без буфера в виде Гарри и Кингсли, — она почувствовала странное, непривычное ощущение. Не страх. Не злость. Что-то похожее на узнавание, хотя она готова была поклясться, что никогда в жизни не видела этого человека по-настоящему.       — Если я соглашусь, — произнесла она медленно, — как будет проходить работа?       — Вы приходите в комнату, где хранится Кодекс. Мы садимся за стол. Мы открываем книгу вместе. — В его голосе что-то дрогнуло, какая-то микроскопическая трещина, тут же исчезнувшая. — Я читаю. Вы...       — Я что?       — Вы просто находитесь рядом. Этого достаточно.       — Якорь, — сказала Гермиона. — Вы сказали, что второй маг — якорь.       — Да.       — И что это значит? Что я должна делать? Что я буду чувствовать? Впервые за все время допроса Нотт замешкался. На какую-то долю секунды — такую короткую, что любой, кто не был Гермионой Грейнджер, ничего бы не заметил. Но она заметила. Она всегда замечала.       — Ничего, — ответил он. — Вы не будете чувствовать ничего особенного. Это была ложь. Она знала это так же точно, как знала, что вода состоит из водорода и кислорода, а магия подчиняется законам Арканума. Это была ложь — чистая, прозрачная, почти вызывающая. И все же...       — Я хочу увидеть книгу, — сказала она. Кингсли и Гарри переглянулись. Министр выглядел озабоченным; Поттер — взбешенным. Но Гермиона не смотрела ни на того, ни на другого. Она смотрела на Теодора Нотта, который вдруг перестал быть иллюстрацией из учебника и стал реальным, живым, дышащим существом из плоти и костей.       — Разумно, — произнес Кингсли после паузы. — Артефакт все еще находится под охранными чарами в комнате для вещественных доказательств. Мы можем спуститься прямо сейчас.       — Нет. Это сказал Теодор. Он не изменил позы, не повысил голоса, но одно короткое слово прозвучало как удар гонга. Тяжело и окончательно.       — В чем дело? — спросил Гарри, и его пальцы дернулись к поясу, где висела палочка. — То ты предлагаешь сделку, то отказываешься показывать предмет сделки?       — Я не отказываюсь. — Нотт снова смотрел на Гермиону, только на нее, будто Кингсли и Гарри были мухами на стекле, не стоящими внимания. — Но сначала я хочу услышать ответ. Да или нет. Согласны вы работать со мной или нет. Без этого я к Кодексу не приближусь.       — Почему?       — Потому что книга... чувствует намерения. — Он скривился, словно эти слова были у него во рту чем-то гнилым, что нужно выплюнуть. — Это не метафора, Грейнджер. Я не знаю, как объяснить, но Кодекс — он живой. Не в смысле «у него есть душа», но он реагирует на тех, кто рядом. Если вы подойдете к нему с сомнением, он захлопнется. Навсегда. Даже для меня. Поэтому я должен знать точно. Да или нет. Тишина. Гермиона закрыла глаза. В голове проносились мысли —быстрые, точные, выстроенные в логические цепочки. Книга, содержащая запрещенные ритуалы. Угроза национальной безопасности. Единственный, кто может ее расшифровать — наследник рода. И он просит именно ее. Почему? Потому что она — лучшая в своей области, или по какой-то другой причине? И какова вероятность, что это ловушка? Она открыла глаза.       — Я согласна.       — Гермиона! — Гарри снова вскочил.       — Я согласна, — повторила она громче, — при двух условиях. Первое: работа ведется на территории Министерства, в комнате под круглосуточным наблюдением авроров. Второе: я имею право в любой момент прекратить сотрудничество без объяснения причин. Она перевела дух и посмотрела прямо в темно-серые, почти черные глаза Теодора Нота.       — Вас устраивает? Он моргнул — впервые за все время. И кивнул.       — Вполне.       — Тогда решено, — подвел итог Кингсли. В его голосе слышалось что-то, что Гермиона не смогла идентифицировать. Может быть, тревога. Может быть, предчувствие. — Сегодня вечером мы оформим все документы. Завтра вы начинаете. Когда они покидали белую комнату, Гермиона на мгновение обернулась. Теодор Нотт все еще сидел в кресле, неподвижный как статуя. И в этом белом пространстве, где не было теней, за его спиной что-то двигалось. Что-то длинное, черное, колышущееся, как язык пламени, запертого в прозрачную сферу. Она моргнула, и видение исчезло. Ничего. Просто игра воображения. Просто усталость после долгого дня. Просто тень.