Глава 2: первое прикосновение

На следующее утро Гермиона Грейнджер проснулась с ощущением, что совершила ошибку. Это было не предчувствие. Не голос интуиции, которому она, честно говоря, никогда особенно не доверяла. Это было холодное, липкое осознание, свернувшееся где-то под грудиной, как сгусток прокисшего молока. Она лежала в своей постели, смотрела в потолок, по которому ползли утренние тени от ветвей за окном, и перебирала вчерашний разговор — слово за словом, паузу за паузой. «Вы не будете чувствовать ничего особенного». Ложь. Она знала, что это ложь. И все равно согласилась. Почему? Гермиона села на кровати, спустила ноги на холодный пол и несколько минут просто сидела, прижимая ладони к лицу. Ответ был простым и от этого еще более неприятным: она согласилась, потому что Codex Silens существовал. Где-то в этом мире была книга, содержащая знания одиннадцати поколений темных волшебников, и эта книга была закрыта для всех, кроме одного человека — и теперь этот человек предлагал ей ключ. Не Министерству. Не Гарри. Не Кингсли. Ей. Она слишком хотела знать, чтобы ответить «нет». В этом была ее главная слабость, и она прекрасно о ней знала. Душ она принимала быстро, почти механически, позволив горячей воде смыть остатки сна. Завтрак пропустила — кусок в горло не лез. Вместо этого выпила две чашки черного кофе, стоя у окна и глядя на серое лондонское небо, которое обещало дождь, но все никак не могло разродиться. Потом оделась — строгая мантия цвета темного индиго, никаких украшений, волосы собраны в тугой пучок, — и аппарировала к Министерству. В Атриуме было пусто и гулко. Раннее утро. Фонтаны еще не включили, камины не разожгли. Ее шаги отдавались эхом от мраморных стен, и это эхо звучало как-то неправильно — слишком долго, слишком гулко, будто она шла не по административному зданию, а по склепу. Комната для вещественных доказательств Отдела Тайн находилась на минус четвертом уровне, и чтобы попасть туда, нужно было пройти три кордона. Первый — стандартный пост авроров: проверка палочки, удостоверения личности и намерений. Второй — магическая арка, сканирующая ауру на предмет темных артефактов и подчиняющих чар. Третий — тяжелая дверь из обсидиана, которая открывалась только на голос Кингсли Бруствера. Кингсли уже ждал ее. Он стоял у двери, массивный и мрачный, и когда Гермиона подошла ближе, она увидела, что под глазами у него залегли глубокие тени. Министр не спал. Возможно, вообще не ложился.       — Ты можешь передумать, — сказал он вместо приветствия. Голос звучал глухо. — Прямо сейчас. Скажи слово, и мы запрем Нотта в камере, а книгу — в хранилище, и никто никогда к ней не прикоснется.       — Ты же знаешь, что это не вариант. — Гермиона остановилась рядом с ним, глядя на черную дверь. — Если Codex действительно содержит то, о чем он говорит, мы не можем позволить себе запереть его. Слишком опасно не знать.       — А еще опаснее — знать, — ответил Кингсли. Он помолчал. — Я видел такие вещи, Гермиона. Не конкретно эту книгу, но... похожие. Артефакты, которые создавались темными семьями веками. Они все имеют одну общую черту.       — Какую?       — Они не хотят, чтобы их запирали. — Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела то, чего не ожидала увидеть у человека, прошедшего две магические войны. Страх. — Они хотят, чтобы их открывали. И они умеют ждать. Гермиона ничего не ответила. Да и что тут можно было ответить? Она понимала риски — лучше, чем кто бы то ни было. Она взвесила их прошлой ночью, лежа без сна в темноте, и утром, и сейчас, стоя перед обсидиановой дверью, за которой ждал Теодор Нотт со своей проклятой книгой.       — Открывай, — сказала она. Кингсли вздохнул, приложил ладонь к двери и произнес пароль. Обсидиан дрогнул, пошел рябью — и исчез, растворился в воздухе, открывая проход в длинный коридор, освещенный холодным голубоватым светом. Комната была круглой. Гермиона не знала, чего она ожидала — может быть, мрачного подземелья с цепями и кандалами? — но реальность оказалась куда более странной. Комната была круглой, как внутренность колодца, и стены ее были покрыты тысячами крошечных рун, которые непрерывно двигались, перетекая одна в другую, как муравьи в муравейнике. Посередине стоял стол из черного дерева, а на столе, на бархатной подушке цвета запекшейся крови, лежала книга. Codex Silens. Она была меньше, чем ожидала Гермиона, — размером примерно с Библию в маггловском издании. Переплет из чего-то темного, что могло быть кожей, но могло быть и не кожей. Никаких надписей на обложке. Никаких украшений. Только в центре — единственный символ, выжженный глубоко, почти до черноты: стилизованное ухо, перечеркнутое тремя линиями. Молчание. Рядом со столом, на простом деревянном стуле, сидел Теодор Нотт. Он выглядел иначе, чем вчера. Не внешне — внешне он был тем же самым: бледное лицо, пепельные волосы, темная мантия без единой складки. Но что-то в нем изменилось. Может быть, поза — слишком прямая, слишком напряженная для человека, который просто ждет. Может быть, руки, сложенные на коленях, с побелевшими костяшками пальцев. А может быть, глаза — теперь в них был не холод, а что-то другое. Что-то, похожее на голод.       — Доброе утро, Грейнджер, — произнес он. — Вы не передумали. Это хорошо.       — Я не передумываю, — ответила она, проходя в комнату. — Это часть моей репутации.       — Да, я слышал. — Его губы дернулись в той же асимметричной усмешке. — «Гермиона Грейнджер никогда не отступает». В Хогвартсе это было чем-то вроде поговорки.       — Садитесь. — Кингсли указал на второй стул, стоящий напротив Теодора. — Я буду наблюдать отсюда. Гермиона села. Дерево было холодным даже сквозь мантию, и от этого холодка по спине побежали мурашки. Или, может быть, дело было не в дереве. Может быть, дело было в том, что книга на столе — Книга — вдруг показалась ей не просто предметом. Она казалась... бодрствующей. Внимательной. Как зверь, притворяющийся спящим.       — Правила работы, — произнес Теодор, и его голос внезапно стал деловым, даже скучным. — Я сажусь с этой стороны, вы — с той. Книгу мы кладем точно посередине. Я открываю ее. Вы ничего не делаете. Вы просто... присутствуете.       — И что будет дальше?       — Я начну читать. Кодекс написан на языке, который мои предки называли Vox Umbra — Голос Тени. Это не совсем язык в обычном понимании. Это скорее система знаков, которые активируются при соприкосновении с магией наследника в присутствии второго мага. Как ключ и замок, только...       — Только что? Теодор помедлил. Его пальцы, лежащие на коленях, дрогнули — едва заметно, но Гермиона заметила. Она вообще в последнее время замечала много такого, что предпочла бы не замечать.       — Держитесь, — сказал он наконец. — Это единственный совет, который я могу вам дать. Просто держитесь.       — Держаться за что?       — За себя. Он протянул руку и коснулся книги. В тот же миг что-то изменилось. Гермиона не могла бы объяснить, что именно. Свет в комнате не погас — но стал каким-то другим, более тяжелым. Воздух не сгустился — но дышать стало труднее, будто каждое легкое наполнилось ватой. И книга... книга теперь выглядела иначе. Переплет, который мгновение назад казался просто темным, теперь был глубоким, как колодец. Как бездна. Как провал в небе, где нет звезд.       — Теперь вы, — сказал Теодор. Его голос звучал напряженно, будто он удерживал что-то тяжелое. — Положите руку на книгу. Просто на обложку. Никуда не нажимайте. Просто коснитесь. Гермиона посмотрела на свою правую руку. Обычная рука. Немного чернил под ногтями — вчера допоздна делала пометки. Тонкая белая полоска шрама на указательном пальце — память о первом курсе, о неудачном заклинании, которое они с Роном практиковали в общей гостиной. Она положила руку на книгу. Холод. Первый удар — это был холод. Но не обычный, не тот, что бывает от льда или зимнего ветра. Это был холод отсутствия. Холод места, где никогда ничего не было и никогда ничего не будет. Он просочился сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добрался до самого ядра — и там, в центре ее существа, что-то отозвалось. Что-то, о существовании чего она даже не подозревала.       — Не убирайте руку, — услышала она голос Теодора. Теперь он доносился как будто издалека, сквозь толщу воды. — Что бы вы ни увидели, что бы ни почувствовали — не убирайте руку. Она не собиралась убирать. Она вообще не была уверена, что сейчас может пошевелиться. Ее тело стало чужим, дистанционным, как дом, в котором она когда-то жила, но который покинула много лет назад. Теодор открыл книгу.

***

Первое, что она увидела, — это школа. Нет. Не так. Первое, что она прожила, — это школа. Она была не в Отделе Тайн. Она была в маггловской начальной школе, в той самой, куда ходила до Хогвартса. Она стояла в коридоре, прижимая к груди учебник по математике, а вокруг нее танцевали дети. Кружились, держась за руки, и пели. Песня была жестокой. Песня была о крысиных зубах и лохматых волосах. О том, что ее никто не любит. О том, что она — ошибка. И она чувствовала это. Не вспоминала. Не представляла. Чувствовала — так же реально, как двадцать лет назад. Стыд растекался по груди, горячий и липкий. Слезы жгли глаза. Она была маленькой, некрасивой, никому не нужной — и никто во всем мире, никто не мог ей помочь. Но что-то было неправильно. Ее чувства — ее детский, раскаленный, болезненный стыд — они были не одни. Поверх них, как масляная пленка на воде, лежало что-то чужое. Холодное. Оценивающее. Любопытствующее. «Так вот что ты прячешь», — прошелестело в голове. Голос без звука. Мысль без слов. Теодор. Он был там, вместе с ней. В ее воспоминании. Он смотрел ее глазами на танцующих детей, и его присутствие было чуждым и шокирующе интимным одновременно — как если бы кто-то вдруг засунул руку ей под кожу и начал перебирать внутренности. «Убирайся», — попыталась она подумать. «Убирайся из моей головы». «Не могу», — пришел ответ. И в этом ответе, в этом беззвучном шелесте, она уловила странную, неожиданную эмоцию. Не садистское удовольствие. Не насмешку. Ужас. Он тоже был напуган. А потом ее зашвырнуло глубже.

***

Детство Теодора пахло пылью и страхом. Это была не метафора. В видении были запахи — запах старых книг, заплесневелых портьер, остывшего камина. И под всем этим — запах страха. Он был везде: въелся в стены, в мебель, в одежду. Ребенок, которому запрещено плакать, потому что слезы — это слабость. Ребенок, который учится прятать каждый вздох. Она видела его. Маленького, лет пяти, с пепельными волосами и огромными серыми глазами. Он стоял в дверях библиотеки, а за дверью отец — высокий, черный, страшный — пытал кого-то. Гермиона не видела жертву, только слышала крики, и крики эти были совершенно невыносимы. А маленький Теодор стоял и смотрел, и лицо его было пустым, потому что если дать лицу хоть какое-то выражение — страх, отвращение, жалость — отец заметит. А если отец заметит... Видение разбилось и сложилось заново. Теперь он был старше. Одиннадцать? Двенадцать? Первый курс Хогвартса. Он сидел в гостиной Слизерина ночью, один, и держал в руках пергамент. Письмо от матери. Гермиона не видела текста — только чувствовала то, что чувствовал Теодор, читая его. Сначала надежду. Потом — горе. Потом — ледяную, абсолютную пустоту. Мать умерла. Он сидел в пустой гостиной, под зеленоватым светом, просачивающимся из Черного озера сквозь витражи, и по его лицу текли слезы — беззвучно, без рыданий, без единого движения. Так плачут люди, которые знают, что за слезами никто не придет. Гермиона чувствовала все это — его горе, его одиночество, его ледяную пустоту — и собственное сердце разрывалось от чужой боли. Она хотела что-то сделать. Обнять его? Заговорить? Но она была только зрителем, только призраком в чужом воспоминании, и ее беспомощность была самой страшной пыткой из всех. А потом мальчик в воспоминании вдруг поднял голову. И посмотрел прямо на нее. — Грейнджер? — спросил он, и это был не ребенок из прошлого, это был взрослый Теодор, нынешний, живой, пробившийся сквозь толщу лет. — Вы здесь? И видение разорвалось.

***

Гермиона закричала. Она не знала, что кричит, — просто в какой-то момент воздух ворвался в легкие, и она поняла, что издала звук. Пронзительный, хриплый, животный вопль, который эхом заметался по круглой комнате. Она отдернула руку от книги, и контакт прервался с физическим ощущением треска — как будто невидимая нить, связывавшая ее с Теодором, лопнула.       — Гермиона! — Кингсли был рядом, его рука легла на ее плечо. — Что случилось? Что ты видела? Она не могла ответить. Она хватала ртом воздух, пытаясь отделить свои эмоции от чужих, реальность от видения. Комната плыла перед глазами. Руны на стенах дергались и извивались, как сумасшедшие.       — Мисс Грейнджер. — Голос Кингсли был жестким. — Посмотрите на меня. Она посмотрела. И увидела его лицо — искаженное тревогой, но живое, реальное, настоящее. Зацепилась за него взглядом.       — Я в порядке, — выдавила она. — Я... я в порядке. Но она не была в порядке. Ее трясло. Все ее тело трясло, как в лихорадке, зубы выбивали дробь. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и только тогда заметила Теодора. Он сидел, откинувшись на спинку стула. Его лицо — и без того бледное — теперь было просто белым, как гипсовая маска. Глаза закрыты. Из носа текла струйка крови — тонкая, ярко-алая, она сбегала по подбородку и капала на темную мантию.       — Нотт! — резко сказал Кингсли. — Нотт, вы слышите меня? Веки Теодора дрогнули. Он открыл глаза — и в них, в этих темных провалах, Гермиона увидела что-то новое. Не холод. Не голод. Не ужас. Понимание. Он смотрел на нее так, будто знал ее. Будто знал всю жизнь — и дольше. Будто десять минут назад он прошел сквозь ее душу и вышел с другой стороны, и теперь они были связаны чем-то, чему не было названия ни в одном языке. Ни в одном человеческом, во всяком случае.       — Добро пожаловать в мой ад, Грейнджер, — сказал он хрипло. И усмехнулся — той же асимметричной усмешкой, но теперь она выглядела иначе. Как трещина на фарфоровой маске. — Теперь вы внутри. Гермиона открыла рот, чтобы ответить — она не знала, что именно, что-нибудь резкое, что-нибудь защитное, — но слова не пришли. Она смотрела на кровь, капающую с его подбородка, на его белую как мел кожу, на его глаза, которые только что, минуту назад, смотрели на нее изнутри ее собственной головы, и все, что она могла чувствовать, — это эхо. Эхо его детского горя. Эхо ее школьного стыда. Они переплелись, эти эха, и не желали расплетаться.       — Я вызову целителей, — сказал Кингсли, поднимаясь. — Вы оба остаетесь здесь. Никаких резких движений. Никакой магии. Ясно?       — Ясно, — ответила Гермиона.       — Ясно, — эхом повторил Теодор. Кингсли вышел — почти выбежал — из комнаты, и они остались вдвоем. Тишина была не пустой. Она была полной — полной всех тех слов, которые они не сказали, всех вопросов, которые не задали, всех видений, которые все еще стояли перед глазами, как ожоги на сетчатке. Гермиона смотрела на свои руки, все еще лежащие на столе в том же положении, в котором она отдернула их от книги, и видела, как дрожат пальцы.       — Это всегда так? — спросила она наконец.       — Не знаю. — Теодор вытер кровь рукавом, даже не поморщившись. — Я никогда не делал этого раньше. Только один раз, в двенадцать лет, и тогда я был один. И почти умер.       — Но сейчас... мы оба...       — Да. — Он посмотрел на книгу, все еще открытую посередине стола. Страницы, которые Гермиона видела мельком, были покрыты символами, похожими на руны, но не рунами — что-то более древнее, более живое. — Я не знал, что это будет так. Я не знал, что это будет... взаимно.       — Вы лгали, — сказала она. — Вы сказали, что я не буду чувствовать ничего особенного. Это была ложь.       — Да.       — Вы знали, что я почувствую. Вы знали, что я увижу ваши воспоминания. Вы...       — Я не знал. — Он резко поднял голову, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, живая эмоция — что-то среднее между гневом и отчаянием. — Я не знал, Грейнджер. Мне говорили, что второй маг — это якорь, и все. Что он просто должен быть рядом. Никто не говорил, что его затянет внутрь. Никто, блядь, не предупредил, что я буду смотреть на херовых маггловских детей твоими глазами. Я не... Он замолчал. Перевел дыхание.       — Я не хотел, чтобы вы это видели. — Его голос стих до шепота. — То, что вы видели в конце. Про мою мать. Это не должно было... Никто не должен был это видеть. Гермиона смотрела на него, и внутри нее что-то сдвинулось. Как тектоническая плита — медленно, но необратимо. Минуту назад она готова была накричать на него, обвинить, потребовать прекращения эксперимента. Теперь она просто смотрела на человека, который только что был внутри нее, и которого она только что была внутри, и это было так невозможно, так невыносимо близко, что дыхание перехватывало.       — Мы не можем остановиться, — сказала она. Слова вышли сами, без участия разума. — Мы только начали. Книга открылась. Что бы это ни было — эта связь, — она работает. Мы можем расшифровать Кодекс.       — Вы правда хотите продолжать? — Он смотрел на нее с чем-то, что впервые за все время было похоже на уважение. — После того, что вы только что пережили?       — А вы? Теодор помолчал.       — У меня нет выбора, — сказал он наконец. — Это моя книга. Моя семья. Мои ритуалы. Если я не расшифрую их — никто не расшифрует. А вы... — Он снова усмехнулся, но теперь в его усмешке не было ничего злого. Только усталость. — А вы не можете уйти, потому что вы — Гермиона Грейнджер, и вы никогда не отступаете. Верно? Она не ответила. Но и не отвела взгляд. Где-то за дверью послышались шаги — Кингсли возвращался с целителями. Через минуту комната наполнится людьми, вопросами, диагностическими заклятиями. Но прямо сейчас, в этот краткий миг между первой главой и второй, они сидели вдвоем над раскрытой книгой, которая была старше, чем их родословные вместе взятые, и Гермиона чувствовала биение чужого сердца где-то на самом краю своего сознания. Как шаги в соседней комнате. Как эхо, которое не желает затихать.       — Завтра, — сказала она. — Мы продолжим завтра. И Теодор Нотт кивнул. А книга на столе медленно, почти незаметно, стала чуть темнее.