Глава 10: Последний день

Она пришла к нему на рассвете. Теодор не спал — он вообще не спал последние четверо суток, если не считать коротких провалов в забытье, которые заканчивались ее кошмарами. Но этой ночью она не спала тоже, и их связь, все еще живая, все еще пульсирующая под кожей, была наполнена обоюдным молчанием. Они лежали в разных концах Лондона, разделенные милями, и думали об одном и том же. Сегодня. Сегодня все закончится. Когда раздался стук в дверь, он уже стоял в холле — как будто знал, что она придет. Может быть, и правда знал. Может быть, связь стала достаточно сильной, чтобы передавать не только боль, но и намерения.       — Можно войти? — спросила она. Она стояла на пороге в простом маггловском пальто, с волосами, собранными в небрежный пучок, и с лицом, на котором не было косметики. Под глазами — тени. На губах — трещинка, которую она закусывала во сне. Она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел.       — Вы пришли попрощаться, — сказал он. Это был не вопрос.       — Нет. — Она шагнула внутрь, стряхивая с пальто капли ноябрьского дождя. — Вернее, да. Но не так.       — А как?       — Я хочу провести этот день с вами. Он моргнул.       — Что?       — Последний день. — Она смотрела на него прямым, открытым взглядом — тем самым, который когда-то так раздражал его своей гриффиндорской прямотой. — Если вечером я сотру вас из памяти, я хочу, чтобы у меня было что стирать. Не только боль. Не только ритуалы. Что-то... настоящее.       — Вы уверены?       — Я никогда ни в чем не была уверена меньше. — Она криво усмехнулась. — Но я здесь. Он смотрел на нее, и внутри что-то медленно, мучительно переворачивалось. Она предлагала ему прощание — но такое, о котором он не смел просить. День. Целый день. Украденный у судьбы, у ритуала, у ее гриффиндорского здравого смысла.       — У меня есть условия, — добавила она. — Никакой магии. Никаких разговоров о Кодексе. Никаких попыток меня переубедить. Просто... день. Как у нормальных людей.       — Мы никогда не были нормальными людьми.       — Значит, самое время попробовать. Он кивнул.       — Хорошо. Куда мы идем?       — Я хочу увидеть звезды.

***

Планетарий в Гринвиче был закрыт для посетителей по понедельникам. Гермиона узнала об этом только когда они уже стояли перед запертыми дверями, и на ее лице отразилась такая искренняя, детская досада, что Теодор рассмеялся. Это был странный звук — она никогда раньше не слышала, как он смеется. Не усмехается, не хмыкает, а именно смеется — открыто, почти беззащитно.       — Вы смеетесь надо мной, — сказала она.       — Немного. — Он все еще улыбался. — Гермиона Грейнджер, которая в одиночку расшифровала Codex Silens и нашла контр-ритуал в четвертом разделе, забыла проверить расписание планетария.       — Я была занята!       — Знаю. — Его улыбка стала мягче. — Подождите. Он отошел на несколько шагов, достал палочку — и замер, вспомнив ее условие.       — Никакой магии, — напомнила она.       — Это не магия. Это... административный ресурс. Он постучал в дверь. Через минуту открыл заспанный охранник-маггл. Теодор наклонился к нему и что-то сказал — тихо, доверительно. Охранник кивнул, зевнул и отступил в сторону.       — Что вы ему сказали? — спросила Гермиона, когда они вошли в пустой вестибюль.       — Что я астрофизик из Кембриджа, а вы — моя коллега, и нам нужно проверить оборудование перед международной конференцией.       — Вы знаете, что такое астрофизик?       — Понятия не имею. — Он пожал плечами. — Но звучит убедительно. Внутри планетарий был огромным и темным. Купол нависал над ними, как небо перед грозой — серый, пустой, ждущий. Теодор нашел пульт управления, повозился с кнопками, и через минуту купол ожил. Звезды. Тысячи звезд — рассыпанные по черному бархату, как сахарная пудра. Млечный Путь пересекал купол серебристой рекой. Где-то с краю горела Венера — яркая, решительная, как она сама.       — Это Сириус, — сказал Теодор, указывая на самую яркую звезду. — Альфа Большого Пса. В магической астрономии она считается предвестником перемен. Когда Сириус восходит в созвездии Льва, это значит, что скоро что-то изменится.       — Вы верите в астрономические предсказания?       — Нет. — Он продолжал смотреть на звезду. — Но моя мать верила. Она говорила, что звезды не предсказывают будущее. Они просто... напоминают. О том, что все проходит. И это не плохо.       — Почему?       — Потому что если бы ничего не проходило, мы бы застревали в одном моменте навсегда. — Он повернулся к ней, и звездный свет отразился в его темных глазах. — Представьте, если бы вы застряли в той белой комнате, где мы встретились. Вежливая враждебность. Холодная вежливость. Вы бы так и не узнали, что я люблю круассаны. Она улыбнулась.       — А вы бы так и не узнали, что я боюсь быть самозванкой.       — Вот видите. — Он снова посмотрел на купол. — Все проходит — и это подарок. Они сидели в креслах планетария, откинув головы, и смотрели на искусственное небо. Он рассказывал ей о созвездиях — не как на лекции, а как рассказывают сказки. О Персее, который спас Андромеду. О Кассиопее, которая была наказана за гордыню. Об Орионе, который охотился на небесного быка.       — Откуда вы все это знаете? — спросила она.       — Из книг. — Он усмехнулся. — Вы думаете, только гриффиндорцы умеют читать?       — Я думала, слизеринцы читают только темные гримуары.       — Это стереотип. У нас в библиотеке был целый раздел по астрономии. Отец его не трогал — считал звезды бесполезными. Слишком далеко. Слишком мирно. Не то что темные искусства — они приносят власть.       — А вы?       — А я прятался в этом разделе. — Он помолчал. — Когда отец был в ярости, когда в доме кричали, я залезал в обсерваторию и смотрел на небо. Настоящее небо, не такое, как здесь. Оно было холодным и далеким, но оно никогда не причиняло боли. Гермиона смотрела на него, и в груди что-то болело. Она подумала о том, как многое в нем она не знает. Как многое уже не узнает. После сегодняшнего вечера он станет незнакомцем. Человеком, которого она никогда не встречала.       — Расскажите мне еще, — попросила она.       — О чем?       — О чем угодно. О вас. О том, что вы любите. О том, что ненавидите. О том, о чем мечтаете, кроме звезд. Он рассказывал. О том, что не особо любит огневиски, хотя все его предки пили его бочками — слишком горько. О том, что коллекционирует маггловские марки, потому что они пахнут путешествиями. О том, что в детстве мечтал о собаке, но отец запрещал — животные отвлекают от учебы. О том, что до сих пор помнит запах маминых духов — лаванда и что-то еще, что-то пряное, — и иногда этот запах преследует его во сне. Она слушала. Иногда смеялась. Иногда в ее глазах стояли слезы, но она не позволяла им пролиться.       — Теперь ваша очередь, — сказал он.       — Моя?       — Я рассказал вам о звездах. Расскажите мне о книгах. О том книжном магазине, который вы мечтали открыть. И она рассказывала. О том, как в детстве сортировала родительскую библиотеку по алфавиту — дважды, потому что в первый раз ей не понравилась система. О том, как пахнут старые книги — ванилью и пылью. О том, что в ее магазине обязательно будет камин и кресла, в которых можно уснуть. О том, что она назвала бы его «Лексикон» — потому что это слово звучит как заклинание.       — «Лексикон», — повторил он. — Мне нравится. Очень по-вашему.       — Это комплимент?       — Это факт. — Он улыбнулся. — Но да. Это комплимент. День катился к вечеру. Они покинули планетарий и пошли по Гринвичскому парку — мокрому, пустому, затянутому серым небом. Прошли мимо Королевской обсерватории, мимо нулевого меридиана, мимо туристов, которые фотографировались, стоя одной ногой в западном полушарии, а другой в восточном.       — Хотите попробовать? — спросил он.       — Что?       — Встать на меридиан. Говорят, это приносит удачу.       — Вы верите в удачу?       — Сегодня — да. Они встали на линию, разделяющую мир пополам. Его плечо касалось ее плеча. Ее рука лежала на его руке — легко, почти невесомо.       — Знаете, что я думаю? — сказала она.       — Что?       — Я думаю, что даже если ритуал реален... даже если все, что мы чувствовали, было спланировано... — Она помолчала. — Этот день настоящий. Его никто не планировал. Мы его просто... прожили.       — Да. — Он смотрел на линию под ногами. — Этот день настоящий.

***

Обедать пошли в маггловский паб. В «Бешеном петухе», где подавали рыбу с картошкой и темное пиво в тяжелых кружках. Они сидели у окна, смотрели на дождь, барабанящий по стеклу, и говорили ни о чем. О маггловской политике. О квиддиче. О том, что Гермиона так и не научилась летать на метле. О том, что Теодор не смотрел чемпионат мира с девяносто четвертого года, потому что это напоминало ему об отце.       — Давайте сходим, — предложила она. — На следующий. Вместе. Он посмотрел на нее.       — Грейнджер...       — Я знаю. — Она опустила глаза. — После сегодняшнего дня этого не будет. Но я хочу представить, что будет. Хотя бы на минуту.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Давайте представим. Куда бы вы еще хотели сходить?       — В Хогсмид. В «Три метлы». Я слышала, там подают лучший сливочное пиво.       — Вы никогда не пили сливочное пиво?       — Только в дырявом котле. Это не считается.       — Тогда обязательно. — Он отпил пива — маггловского, горьковатого. — «Три метлы», чемпионат мира по квиддичу... куда еще?       — В Париж. — Она оживилась. — Я никогда не была в Париже. В маггловском Париже — была, с родителями. А в магическом — нет. Говорят, там есть улица, полностью скрытая от магглов, с книжными магазинами и кафе, где подают круассаны с шоколадной начинкой.       — Вы и круассаны. — Он покачал головой. — Это уже зависимость.       — Это любовь. — Она улыбнулась, и впервые за весь день эта улыбка была не грустной — просто теплой. — А вы? Куда бы вы хотели?       — В горы. — Он ответил не задумываясь. — В Альпы. Там есть обсерватория на высоте трех тысяч метров. Воздух разреженный, свет чистейший. Говорят, оттуда видно галактику Андромеды невооруженным глазом.       — Мы бы туда поехали, — сказала она. — Вы бы смотрели на звезды, я бы читала книгу у камина. А потом мы бы пили горячий шоколад.       — Вы ненавидите холод.       — Но я люблю горячий шоколад. — Она пожала плечами. — Компромисс.       — Компромисс, — повторил он, и в его голосе было что-то похожее на нежность. Они замолчали. Дождь за окном усилился. В пабе было тепло и шумно — магглы смеялись, звенели кружками, обсуждали футбол. И посреди всего этого они сидели вдвоем, как в пузыре, отделенные от мира невидимой стеной.       — Я не хочу забывать, — сказала она вдруг. — Как вы смотрите на звезды. Он ничего не ответил. Просто взял ее руку в свою — осторожно, будто боялся сломать, — и держал так до тех пор, пока официант не принес счет.

***

Вечером они вернулись в особняк Ноттов. Она не хотела идти домой — ее квартира казалась пустой и холодной, а здесь, в его доме, пахло деревом и книгами. Теодор развел камин — настоящим огнем, не магическим, — и они сидели на ковре перед ним, как дети.       — Осталось два часа, — сказала она, глядя на часы. — В десять мы должны быть в Министерстве.       — Вы все еще хотите это сделать?       — Я должна.       — Это не ответ.       — Я знаю. — Она прижалась спиной к креслу. — Я боюсь, Теодор. Я боюсь, что если не сделаю этого сейчас, то никогда не узнаю, что из этого было мной, а что — ритуалом. Я не могу так жить. Не могу каждую минуту сомневаться: это настоящая любовь или магия крови?       — А что, если это и то, и другое? — Он смотрел на огонь. — Что, если магия привела нас друг к другу, но любовь — настоящая, наша — родилась уже здесь? Сама?       — Тогда... — Она запнулась. — Тогда после стирания я это вспомню.       — А если нет?       — Значит, это была не любовь. Он кивнул — медленно, как человек, который принимает приговор.       — У меня есть для вас подарок, — сказал он. — На память.       — У нас нет памяти. Через два часа я все забуду.       — Я знаю. Но это не для вас. Это для меня. — Он полез в карман мантии и достал маленький предмет, завернутый в бархат. — Чтобы я помнил, что этот день был. Она развернула бархат. Внутри был кулон — серебряная цепочка с подвеской в виде звезды. Простой, изящный, без магических свойств. Просто украшение.       — Сириус, — сказала она.       — Да. Звезда перемен. — Он помолчал. — Я подумал, если вы когда-нибудь увидите этот кулон — после стирания, — вы не вспомните меня. Но, может быть, вы вспомните что-то. Что-то хорошее. Что-то, что не связано с болью. Она сжала кулон в ладони. Слезы, которые она сдерживала весь день, наконец пролились — беззвучно, без рыданий. Так плачут люди, которые знают, что за слезами никто не придет.       — Наденьте, — попросил он. Она не смогла застегнуть цепочку — пальцы дрожали. Он помог. Его руки задержались на ее шее чуть дольше, чем нужно. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Чувствовала запах полыни.       — Пора, — сказала она.       — Да. Пора.

***

Они аппарировали в Министерство в 21:47. В Атриуме было пусто и гулко. Фонтаны молчали. Камины не горели. Их шаги отдавались эхом от мраморных стен. Кингсли ждал их у входа в Отдел Тайн. Рядом стояли двое целителей из больницы Святого Мунго — старый волшебник с лицом-сухофруктом и молодая ведьма с серьезными глазами. Гарри был там же. Он не сказал ни слова, когда они вошли, только кивнул Гермионе — коротко, напряженно.       — Все готово, — сказал Кингсли. — Комната подготовлена. Контр-ритуал работает без побочных эффектов. Но я должен спросить еще раз: вы уверены?       — Уверена, — ответила Гермиона. Голос не дрогнул. Глаза были сухими. Она стояла прямо, как солдат перед боем, и только пальцы, сжимающие кулон на груди, выдавали ее.       — Тогда начнем. Они вошли в комнату. Она была той самой, что и в первый день, — круглой, с движущимися рунами на стенах. Только теперь в центре стояло не кресло, а ритуальный круг, выложенный серебряной пылью. В центре круга — два камня, плоских и гладких, как алтарные плиты.       — Сядьте, — сказал старый целитель. — Вы оба. Напротив друг друга. Они сели. Камни были холодными, но Гермиона почти не чувствовала этого. Все ее внимание было приковано к лицу Теодора — бледному, спокойному, с решимостью, застывшей в уголках губ.       — Ритуал стирания памяти требует доброй воли, — продолжал целитель. — Тот, кто стирает, должен искренне желать освободить того, кому стирают. Тот, кому стирают, должен искренне желать быть свободным. Если воля хотя бы одного из вас колеблется, ритуал не сработает.       — Я понимаю, — сказала Гермиона.       — Я понимаю, — эхом повторил Теодор.       — Тогда приступим. Мистер Нотт, вы будете ведущим. Мисс Грейнджер — ведомой. Возьмитесь за руки. Они взялись за руки. Его ладони были теплыми. Сухими. Знакомыми. Теми самыми ладонями, которые держали ее в кошмаре. Которые сжимали кружку с кофе в маггловской кофейне. Которые дарили ей кулон.       — Закройте глаза.Сосредоточьтесь. Думайте о том, что вы хотите отпустить. Гермиона закрыла глаза. В голове проносились образы: белая комната, первое касание Кодекса, кровь из носа, библиотека Хогвартса, дождь на набережной Темзы, круассаны, планетарий, звезды, звезды, звезды...       — Я, Теодор Себастьян Нотт, — его голос звучал ровно, но она слышала дрожь под этой ровностью, — добровольно и без принуждения стираю память Гермионы Джин Грейнджер о нашей встрече. Да будет так.       — Я, Гермиона Джин Грейнджер, — ее голос был тихим, но твердым, — добровольно и без принуждения принимаю стирание. Да будет так. Ритуальный круг вспыхнул серебром. Свечи по периметру комнаты зажглись разом, и руны на стенах задвигались быстрее. В воздухе запахло озоном и чем-то еще — лавандой? полынью? — запахом их двоих, смешанным воедино.       — Подождите, — сказал Теодор. Целитель нахмурился.       — Мистер Нотт, нельзя прерывать...       — Подождите. — Он открыл глаза и посмотрел на Гермиону. — Одно мгновение. Она тоже открыла глаза.       — Что?       — Я хочу, чтобы вы знали. — Его голос был хриплым. — До того, как все закончится. Я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Не потому что ритуал. Не потому что магия крови. А потому что вы — это вы. И если есть шанс, хотя бы один шанс, что это чувство переживет стирание... я хочу, чтобы вы о нем знали. Слезы текли по ее щекам. Она не вытирала их.       — Вы обещали не переубеждать меня.       — Я не переубеждаю. Я просто говорю правду. — Он сжал ее руки. — Вы можете стереть себя из моей памяти — я все равно буду любить вас. Потому что любовь — это не воспоминания. Любовь — это то, что остается, когда все остальное исчезает. Целители смотрели на них с тревогой. Кингсли хмурился. Гарри стоял в дверях, и выражение его лица было невозможно прочитать.       — Продолжайте, — сказала Гермиона. — Заканчивайте.       — Вы уверены?       — Я никогда ни в чем не была уверена меньше. — Она повторила свои собственные слова. — Но я здесь. Он кивнул. Поднял палочку.       — Прощайте, Гермиона.       — Прощайте, Теодор. И прежде чем он произнес заклинание, она подалась вперед и поцеловала его. Это был простой человеческий поцелуй — без магии, без ритуала, без Кодекса. Только ее губы на его губах, соленая влага слез и последнее, отчаянное «я тоже». А потом пришла тьма.