Глава 9: Преданная

Три дня Гермиона Грейнджер не выходила на связь. В буквальном смысле. Она не появлялась в Министерстве, не отвечала на совиные письма, не открывала дверь, когда Кингсли прислал аврора проверить, жива ли она. Она просто сидела в своей квартире, пила чай, смотрела в стену и пыталась отделить свои мысли от мыслей, которые, возможно, были не ее. Это было похоже на попытку распутать клубок ниток, который кто-то старательно перепутал. Каждое воспоминание, каждая эмоция, каждое теплое чувство к Теодору Нотту теперь казались отравленными. Она прокручивала их в голове снова и снова, как судебный эксперт, исследующий улики. Когда я впервые почувствовала что-то, кроме неприязни? В ночь Круциатуса, когда он вломился в ее квартиру и вытащил ее из кошмара. Но это мог быть ритуал — ритуал требовал, чтобы они спасали друг друга, чтобы связь крепла. Когда я впервые ему улыбнулась? В кофейне, когда он сказал, что маггловские круассаны вкусные. Но это мог быть ритуал — ритуал требовал, чтобы они находили общий язык. Когда я впервые назвала его по имени? После того, как увидела его детство. После того, как поняла, что он — не чудовище. Но это мог быть ритуал. Все могло быть ритуалом. И все же... И все же, когда она вспоминала его лицо в тренировочном зале — разбитое, отчаянное, — что-то внутри сжималось. И это «что-то» не поддавалось логике. Не поддавалось анализу. Не поддавалось ничему, чему она привыкла доверять. На третий день в дверь постучали. Громко. Настойчиво.       — Гермиона, открой! Я знаю, что ты там! Гарри. Она вздохнула, отставила кружку с остывшим чаем и пошла открывать. Поттер ворвался в квартиру, как ураган — взлохмаченный, злой, с бешеным блеском в зеленых глазах.       — Три дня! — выпалил он. — Три дня ты не отвечаешь на письма! Я думал, ты умерла! Я думал, этот слизеринский ублюдок что-то с тобой сделал! Я уже собирался штурмовать особняк Ноттов!       — Со мной все в порядке, Гарри. — Она закрыла дверь и прислонилась к косяку. — Просто нужно было подумать.       — О чем? — Он оглядел квартиру — пустые кружки, разбросанные пергаменты, нетронутую еду на кухне. — О чем можно думать три дня, не отвечая лучшему другу? Гермиона помолчала. Потом подошла к столу, взяла пергамент с расшифровками — тот самый, с латинскими надписями, — и протянула Гарри.       — Прочитай. Он читал молча. Она видела, как движутся его глаза, как губы беззвучно проговаривают латынь. Когда он дошел до конца, его лицо побелело. Не так, как у Теодора — у Гарри белизна была другой, с красными пятнами на скулах, с раздувающимися ноздрями. Так выглядела ярость Поттера — та самая, которая спасла мир, но разрушила немало кабинетов.       — Брачный ритуал, — сказал он глухо. — Этот ублюдок использовал брачный ритуал.       — Он не знал.       — Откуда ты знаешь? — Гарри резко повернулся к ней. — Он мог врать! Он же Нотт! Слизеринец! Сын Пожирателя!       — Я была в его голове, Гарри. — Она устало опустилась на диван. — Я видела его воспоминания, его страхи, его мысли. Он не знал. Его мать создала этот ритуал без его ведома. Она была Провидицей. Она видела будущее.       — И что? Это меняет дело? — Гарри швырнул пергамент на стол. — Даже если он не знал, ритуал все равно работает! Ты все равно связана с ним! Тебя заставили чувствовать то, что ты чувствуешь!       — Я знаю. — Она закрыла глаза. — Поэтому я и думаю три дня. Гарри замолчал. Он подошел к дивану и сел рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. От него пахло дождем и каминной сажей — знакомый, успокаивающий запах. Запах дома.       — Что ты решила? — спросил он наконец.       — Ничего. Я не могу решить, пока не поговорю с ним.       — Зачем? — Гарри посмотрел на нее с тревогой. — Мы можем просто закрыть проект. Запереть Кодекс в хранилище. А Нотта...       — Что — Нотта?       — Посадить. Или выслать. Или...       — Гарри. — Она открыла глаза и повернулась к нему. — Ты слышишь себя? Ты говоришь как те, кого мы победили на войне. «Посадить без суда». «Выслать». Он не сделал ничего плохого.       — Он связал тебя брачным ритуалом!       — Его мать связала. Без его согласия. Без моего согласия. Мы оба — жертвы. — Она помолчала. — И я не позволю тебе или кому-либо еще наказывать его за то, чего он не совершал. Гарри долго смотрел на нее. Потом вздохнул, снял очки и потер переносицу — жест, который она видела тысячу раз.       — Ты все еще та же Гермиона, — сказал он. — Всегда защищаешь тех, кого никто не защищает.       — Это не защита. Это справедливость.       — Может быть. — Он надел очки. — Но я все равно пойду с тобой. Когда ты решишь с ним поговорить.       — Это не...       — Я пойду с тобой, — повторил он твердо. — Не как аврор. Как друг. На случай, если тебе понадобится помощь. Она хотела возразить, но передумала. Что-то в лице Гарри говорило: это не обсуждается.       — Хорошо, — сказала она. — Завтра.

***

Особняк Ноттов встретил их тишиной. Гермиона ожидала мрака, паутины, запустения — но внутри было чисто и почти уютно. Старая мебель, потемневшие портреты на стенах, ковры с выцветшим узором. Пахло деревом, книгами и чем-то еще — полынью, кажется. Тем самым одеколоном Теодора. Он вышел в холл, как только они переступили порог. Вид у него был такой, будто он не спал все три дня, — запавшие глаза, серая кожа, мантия, явно надетая второпях. Когда он увидел Гарри, его лицо дернулось, но он ничего не сказал.       — Я пришел как друг, — произнес Гарри, и в его голосе было меньше яда, чем ожидала Гермиона. — Не как аврор. Я не буду вмешиваться, если ты не дашь повода.       — Повода не будет. — Теодор перевел взгляд на Гермиону. — Вы хотели поговорить. Я слушаю. Она прошла в гостиную — ту самую, где когда-то он сидел у камина с письмом от матери. Гарри остался в дверях, скрестив руки на груди. Теодор стоял у камина, не решаясь сесть.       — Я нашла способ разорвать связь, — сказала она. Он не вздрогнул. Только пальцы, сжимающие спинку кресла, побелели.       — Расскажите.       — Это в конце четвертого раздела. Контр-ритуал. — Она говорила сухо, как на лекции. — Чтобы разорвать связь, один из нас должен добровольно стереть все воспоминания о другом. Абсолютно все. С первого дня в белой комнате до последнего. Без возможности восстановления.       — И вы хотите это сделать.       — Я думала об этом.       — Гермиона... — Он шагнул к ней, но остановился, поймав предупреждающий взгляд Гарри. — Вы понимаете, что это значит? Вы забудете не только плохое. Вы забудете все. Кодекс. Тренировки. Кофейню. Звезды. Вы забудете все, что мы...       — Я знаю. — Ее голос дрогнул. — Я все взвесила. Если связь разорвать, ритуал Парок остановится. Мы станем свободны. Вы сможете жить своей жизнью, я — своей.       — А если я не хочу своей жизни? — Он смотрел на нее с отчаянием. — Если я хочу...       — Не говорите этого. — Она отвернулась. — Вы не знаете, что из этого реально, а что — ритуал. Я тоже не знаю. Именно поэтому нужно разорвать связь.       — А если я скажу, что мне все равно? — Его голос стал тише, но интенсивнее. — Если я скажу, что даже зная про ритуал, даже зная, что нами манипулировали, я все равно выберу вас?       — Тогда вы глупец.       — Возможно. — Он горько усмехнулся. — Но я никогда не претендовал на ум. Это ваша территория. Гермиона закрыла глаза. Она ожидала, что он будет спорить, кричать, доказывать. Но эта тихая, отчаянная честность была хуже любой ярости.       — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу доверять своим чувствам. Я не могу доверять вашим. Мы не знаем, где заканчиваемся мы и начинается ритуал.       — Тогда давайте узнаем. — Он подошел ближе — достаточно близко, чтобы она чувствовала запах полыни. — Разорвите связь. Сотрите меня из памяти. И если после этого вы посмотрите на меня — на незнакомца — и почувствуете что-то... хоть что-то... тогда мы будем знать, что это реально.       — А если не почувствую?       — Тогда вы ничего не потеряете. — Он помолчал. — Но я потеряю все. Повисла тишина. Гарри в дверях переступил с ноги на ногу, но ничего не сказал.       — Кто будет проводить ритуал? — спросила она наконец.       — Я. — Теодор выпрямился. — Это моя семейная магия. Я проведу его над вами.       — Нет. — Гарри шагнул вперед. — Ты не прикоснешься к ее памяти.       — Поттер...       — Я сказал — нет! — Гарри встал между ними. — Ты предлагаешь стереть ей память, и она должна поверить, что ты сделаешь это правильно? Что ты не оставишь себе лазейку? Не внушишь ей что-нибудь?       — Гарри... — начала Гермиона, но он не слушал.       — Я не позволю тебе! После всего, что твоя семья сделала, после того, как твой отец пытал моих друзей, после того, как твоя мать создала этот проклятый ритуал, — ты хочешь, чтобы я доверил тебе разум Гермионы?       — Ты не понимаешь...       — Я понимаю достаточно! — Гарри выхватил палочку. — Ты никуда не пойдешь с ней. Ты не прикоснешься к ней. Я запрещаю!       — Гарри, остановись. — Гермиона встала между ними. — Опусти палочку.       — Но...       — Опусти. Палочку. Он колебался. В его глазах кипела та самая ярость, которая когда-то сокрушила Волдеморта. Но она смотрела на него не моргая — и он сдался. Палочка опустилась.       — Я не доверяю ему, — сказал он. — И тебе не советую.       — Я знаю. — Она повернулась к Теодору. — Но это мое решение. Мое. Не его. Не твое. Мое. Теодор смотрел на нее — и в его глазах она видела то, чего не видела никогда. Не страх. Не отчаяние. Не мольбу. Свободу. Он смотрел на нее как человек, который только что отпустил все, за что держался, — и внезапно почувствовал, что может лететь.       — Когда? — спросил он.       — Завтра. В Министерстве. В присутствии Кингсли и целителей. — Она перевела дыхание. — Я хочу, чтобы все было по правилам.       — Хорошо. — Он кивнул. — Я буду готов. Она повернулась к выходу. У двери остановилась.       — Теодор.       — Да?       — То, что вы сказали Гарри... о том, что вы выберете меня даже зная правду... — Она не оборачивалась. — Я хочу, чтобы вы знали: для меня вы стали больше, чем просто Нотт. Она вышла. Гарри, бросив последний предупреждающий взгляд на Теодора, последовал за ней. Теодор остался в пустой гостиной. Он стоял и смотрел на дверь, за которой только что исчезла женщина, которую он, возможно, любил — или которую его заставили любить, — и думал о том, что завтра она забудет его. Навсегда. Он подошел к камину. Над каминной полкой висел портрет матери — единственный, который он не снял. Амаранта Нотт смотрела на него с холста: худое лицо, темные волосы, глаза, полные тайн.       — Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Я не просил. Я не хотел. Зачем? Портрет молчал. Он был магическим, но магия портретов передает только характер, не душу. Амаранта на холсте только загадочно улыбнулась — и промолчала. Теодор опустился в кресло и закрыл глаза. Завтра все закончится. Завтра она забудет. Завтра он останется один — так же, как был один всю жизнь. Но теперь одиночество будет другим. Теперь он будет знать, что где-то есть человек, который понимал его — и забыл. Что началось в боли, заканчивается в согласии. Так гласил ритуал. Что ж. Завтра он даст согласие. Завтра он отпустит ее. Даже если это убьет его.