Часть 1. Bevor die Stille brach

Одри Нью-Йорк, 1938 год До войны Одри Блум любила шум. Не просто звуки, а именно шум - плотный, живой, почти осязаемый. Шум трамваев на Бродвее, который проникал сквозь плохо застекленные рамы её квартиры на четвертом этаже. Шум типографских машинок в редакции «New York Chronicle», где сорок уставших мужчин одновременно выстукивали новости, которые уже к утру становились историей. И, конечно, шум вечернего Манхэттена - тот особенный гул, где сквозь гудки такси пробивались взрывы смеха из подвальных джаз-клубов, где пьяные студенты горланили песни, а продавцы каштанов перекрикивались с разносчиками газет. Люди смеялись тогда так громко, будто мир никогда не сможет рухнуть. Ей было двадцать два - возраст, в котором, как ей казалось, можно быть одновременно беспечной и бесконечно амбициозной. Она снимала крошечную квартиру в Бруклине вместе с подругой детства Мириам. Две комнатки, общая ванная на этаже и вечная проблема со счетами за электричество. Одри вечно забывала их оплачивать, потому что была слишком поглощена другим: строчками, которые складывались в голове, вырезками из газет, которые она хранила под матрасом, и мечтой - однажды писать статьи, которые будут читать не только в редакционной курилке, но и по всей стране. Утром, перед выходом из дома, Одри подолгу крутилась перед единственным зеркалом в прихожей - мутноватом, в потемневшей деревянной раме, но таком честном, что она знала о себе всё. И другим было что видеть. Серые глаза, с примесью стали и редким проблеском тепла, смотрели с узкого лица с небольшими, но выразительными скулами. Прямые каштановые волосы длиной чуть ниже лопаток она обычно закалывала в небрежный пучок - несколько прядей всегда выбивались, обрамляя щеки, и Одри не поправляла их, считая, что эта легкая растрепанность добавляет ей шарма. Губы - пухлые, без капли помады по будням (хорошая помада стоила дорого, а дешевая красилась неровно) - она кусала в минуты сосредоточенности, отчего они становились еще ярче. Фигура у неё была та, что заставляла мужчин оборачиваться на улице, а женщин - прищуриваться с завистью: стройная, гибкая, с узкой талией и тяжелыми бедрами. Грудь - не маленькая, но и не пышная, средняя, - позволяла носить платья с довольно глубоким вырезом без лишней вызывающей откровенности. А вот бедра и попа - вот это была её гордость и её вечная проблема с юбками, которые вечно норовили сесть слишком туго. «Ты похожа на девушку с обложки», - вечно говорила ей Мириам. Одри носила платья, которые подчеркивали фигуру - приталенные, с подплечниками, с завышенной талией или расклешенной юбкой, точно как требовала мода тридцатых. В её гардеробе их было всего три, но каждое сидело как влитое: одно из мягкого синего крепдешина, второе в мелкий горошек на кремовом фоне, третье - темно-вишневое, почти бордовое, для выходов в свет (то есть в тот самый джаз-клуб, где дважды в месяц играл парень Мириам). Она знала, что красива, но относилась к своей красоте как к инструменту: ею можно привлечь внимание, открыть дверь, заставить собеседника-мужчину слушать чуть дольше, чем он планировал. И пользовалась этим без зазрения совести. - Ты слишком упрямая для девушки, - часто говорил отец, Сэмюэль Блум, владелец маленькой бакалейной лавки в Куинсе. Одри только закатывала глаза, целовала его в щетинистую щеку и отвечала: - А ты слишком старомодный для отца двадцатого века. Сэмюэль Блум был американцем в третьем поколении - высокий, крепкий, с руками, привыкшими к тяжелым ящикам, и голосом, привыкшим к спорам на рынке. Он родился в Бруклине, любил бейсбол и ненавидел, когда ему указывали, как жить. Его отец, дед Одри, еще мальчишкой приехал из Баварии и так ассимилировался, что от старой родины осталась только фамилия. Сэмюэль ходил в церковь по воскресеньям? Нет. Соблюдал субботу? Тоже нет. Он был американцем. Просто американцем. И когда в тридцать четыре года женился на Ханне - тихой девушке из семьи польских евреев, перебравшихся в Нью-Йорк в двадцатых, - он искренне считал, что прошлое не имеет значения. Ханна была другого мнения, но редко его высказывала. Она носила прошлое не как клеймо, а как тень, которая следовала за ней, куда бы она ни пошла. Она была еврейкой до мозга костей, хотя внешне ничем не выделялась - русые волосы, светлая кожа, усталые карие глаза. Но в ней жила та особая порода страха, которую не понимают те, кому не приходилось прятать свою веру, как краденое. Ханна никогда не говорила о Варшаве, где родилась, о погромах, которые видела в детстве, о брате, который остался там и пропал без вести где-то между двумя войнами. Она даже на идише разговаривала только шепотом, когда окна были наглухо заперты, а радио играло достаточно громко. Отец, в отличие от матери, не прятался. У него были тяжелые кулаки, громкий голос и привычка спорить с любым, кто позволял себе антисемитские шуточки. «Она моя жена, - рычал Сэмюэль в лицо какому-нибудь пьяному соседу. - И если ты ещё раз назовешь её жидовкой, я выбью тебе зубы, даже не заметив». Но Одри видела, как раз в год, перед еврейскими праздниками, которые не соблюдал никто в доме, отец запирался в своей комнате и сидел в темноте, не зажигая света. Повзрослев, Одри поняла: он любил мать настолько, что готов был защищать её даже от мира, но никогда до конца не понимал, от чего именно её защищать нужно. В редакции над Одри посмеивались. Особенно мистер Харрисон, пожилой репортер с вечно мятой шляпой, табачным запахом изо рта и привычкой обращаться к ней «детка». - Хочешь стать великой журналисткой, Блум? Одри поднимала подбородок, поправляя стопку бумаг на своем столе. В этом движении было что-то кошачье: грация, за которой угадывалась сталь. - А почему нет, мистер Харрисон? - Потому что женщины пишут про моду и театр, - усмехался он, затягиваясь сигаретой. - Про новые шляпки и любовные романы. А не про политику, где пахнет порохом и мужским потом. Одри сжимала зубы так сильно, что сводило челюсть. «Потому что такие, как ты, не подпускают нас к пороху», - хотелось крикнуть ей. Но она молчала. Пока - молчала. Днем Одри работала помощницей в «New York Chronicle» - не журналисткой, нет, даже не младшим редактором. Она была просто «девушкой на побегушках»: носила бумаги, разливала кофе, печатала под диктовку чужие тексты и каждое утро выслушивала дежурные шутки старших коллег. Но втихаря, в перерывах между поручениями, она писала. В толстый блокнот с темно-зеленой обложкой, который всегда был при ней - даже в дамской комнате, даже в метро. Этот блокнот был её исповедью и её оружием. Туда попадало всё: обрывки разговоров, подслушанных в коридорах («Слышал, в Берлине снова чистка...»), странные мысли, приходившие в три часа ночи («Страх - это самый быстрый способ заставить людей забыть, кто они есть»), наблюдения за людьми в метро, страхи, которые она никому не показывала. Иногда - фамилии. Особенно после того, как в газетах всё чаще начали писать про Германию. Про нового канцлера с усами-щеточкой. Про законы, которые вычеркивали евреев из жизни за одну только строчку в паспорте. Про исчезающих журналистов - тех, кто написал что-то не то, и пропал навсегда, будто его и не было. Ханна старалась избегать этих разговоров. Но однажды вечером, когда по радио передавали очередную истеричную речь Гитлера, мать выключила приемник на середине фразы, долго смотрела в пустоту и тихо произнесла: - Никогда никому не рассказывай про твою бабушку и дедушку. Одри тогда нахмурилась. Она сидела за кухонным столом, обводя карандашом заметку о беженцах из Австрии. - Почему, мама? Ханна молчала так долго, что Одри уже решила - ответа не будет. А потом мать сказала то, что Одри запомнила на всю жизнь: - Потому что люди очень быстро находят причины ненавидеть друг друга. Ханна не снимала звезду Давида с шеи только когда оставалась одна. Выходя на улицу, она прятала её под воротник блузки, а в анкетах писала только имя - «Ханна Блум», - будто фамилия до замужества была ядерным секретом. Одри впервые почувствовала, как что-то внутри неё затягивается холодным узлом, в тот день, когда в газету принесли телеграмму о «Хрустальной ночи». Она держала в руках листок с цифрами - разграбленные синагоги, разбитые витрины, сотни убитых, тысячи отправленных в лагеря. И смотрела на главного редактора, мистера Крейна, который поморщился, бросил: «Очередные беспорядки», - и ушел пить кофе. В ту ночь Одри не спала. Сидела на подоконнике своей бруклинской квартиры, смотрела на огни города, который всё еще смеялся и гудел, и слушала, как сосед сверху включает пластинку с Бенни Гудменом. И впервые в жизни шум Нью-Йорка не казался ей безопасным. Он казался ей последним танцем перед тем, как погаснут все лампочки. Она открыла блокнот на чистой странице и написала: «Сегодня мир начал умирать. А мы всё еще спорим о шляпках». А потом началась война. Малек Германия, 1939 год Малек фон Райнер вырос в доме, где слово «слабость» звучало как оскорбление. Собственно, другого языка он почти не знал. Его отец, Карл фон Райнер, был офицером кайзеровской армии со времен Первой мировой. После поражения Германии он не сломался, а закалился, как сталь в неправильной закалке - слишком жесткая, слишком хрупкая, без капли гибкости. Он воспитал сына так же, как обучают солдат: жестко, холодно, без права на ошибку. - Мир принадлежит тем, кто умеет брать его силой, - говорил отец, когда Малеку было семь лет и он упал с велосипеда, разбив колено. - Встань. Не реви. Чужие не жалеют. Мать Малека, Эльза фон Райнер, умерла, когда ему было девять. Туберкулез съел её за год - тихо, почти незаметно, будто она стеснялась своей болезни. Малек помнил её лицо бледным и прозрачным, словно она уже тогда была наполовину призраком. Она не боролась. Она просто лежала в постели, смотрела в потолок и иногда гладила его по голове холодными пальцами. В один из последних дней она прошептала: - Будь добрым, Малек. Обещай мне. Он не ответил. Ему было девять, и он уже знал, что доброта - это то, что отец выбивает ремнем. «Научись жить без слабостей, - сказал Карл на похоронах, глядя прямо перед собой, ни разу не взглянув на гроб. - Женщины уходят. Остается только долг». Эльза фон Райнер была единственным человеком, который когда-либо называл его «мой маленький принц». После её смерти в доме не осталось никого, кто мог бы произнести это без насмешки. Малек редко улыбался. В юности почти не имел друзей - вернее, у него были товарищи по учебе, сослуживцы, но никого, кому бы он доверил даже самую маленькую трещину в своей броне. Одноклассники сторонились его не потому, что он был жестоким - нет, Малек никогда не лез в драки без причины, не издевался над слабыми. Но люди либо восхищались им (он учился лучше всех, стрелял точнее всех, держал спину прямой, когда другие сутулились), либо старались держаться подальше. Среднего не дано. Он был слишком спокойным. Даже тогда, в 1933-м, когда по улицам маршировали штурмовики и жгли книги на университетских площадях. Другие юноши - его ровесники - напивались в барах до потери пульса, кричали о великом будущем рейха, дрались с коммунистами в пивных. Малек сидел в военной академии до полуночи - над картами, книгами по стратегии, отчетами о тактических маневрах. К двадцати семи годам, к 1939-му, он уже был оберст-лейтенантом - подполковником. Карьерный взлет, который вызывал уважение у одних и зависть у других. Он служил в Генеральном штабе, занимался оперативным планированием, и его имя было известно людям в мундирах на несколько званий выше. Поговаривали, что сам командующий дивизией, генерал фон Бок, заметил его после блестяще проведенных учений в Мюнстере. В личном деле красовалась запись: «Рекомендовать к ускоренному продвижению. Обладает редкой способностью сохранять холодный рассудок в боевых условиях. Не поддается панике. Не проявляет излишней эмпатии». Мечты отца сбывались. Малек должен был стать генералом. И он станет - вопрос времени. Война только началась, а он уже был на хорощем счету. Ему нравился порядок. Чистые линии на карте. Предсказуемость цепочки «приказ - действие - результат». И Германия конца тридцатых годов дала ему именно это. Страну, которая больше не хотела быть униженной после Версаля. Которая снова расправляла плечи. Отчизна, которая говорила на языке, понятном Малеку: языке власти, дисциплины и железной воли. Он не вступил в партию. В то время это не было обязательным для кадрового офицера. Но он не был и против. Политика казалась ему грязной возней на кухне, а армия - чистым, благородным механизмом. «Я солдат, - говорил он себе в минуты редких сомнений. - Мое дело - защищать, а не решать, кого и почему». Когда началась война - 1 сентября 1939 года, - оберст-лейтенант фон Райнер был в числе тех, кто переходил польскую границу на рассвете. Туман стелился над полями, и где-то впереди уже гремело - первые артиллерийские удары. Малек сидел в штабной машине, листая оперативную карту, и чувствовал не страх, не волнение, а странную пустоту. Как будто всё, к чему он готовился всю жизнь, наконец случилось, и оказалось просто работой. Еще одной. Более кровавой. Через две недели его подразделение вошло в небольшой городок неподалеку от Варшавы. Название Малек забыл почти сразу - ему было не до географии. Он запомнил другое: запах дыма и мокрого кирпича, который пропитал всё - мундир, планшет, даже хрустящие страницы приказа. Женщины в черных платках плакали возле тел, сложенных вдоль обочины. Дети с пустыми глазами прятались за стенами полуразрушенных домов. В воздухе висела такая тишина, что было слышно, как капли воды срываются с обгоревшей балки. Молодой лейтенант, приданный его штабу для стажировки, побледнел как мел и нервно выдохнул: - Mein Gott... Господи... Малек даже не остановился. Он шел вперед, не глядя по сторонам, чеканя шаг по щебенке, усыпанной стеклом. - Не смотри по сторонам, - сказал он спокойно, не повышая голоса. - Или привыкнешь чувствовать. А чувства на войне - роскошь, которую мы не можем себе позволить. Лейтенант посмотрел на него с чем-то, похожим на страх. В глазах двадцатитрехлетнего парня читалось не уважение - нет, что-то другое. Холодное изумление перед человеком, у которого, казалось, не было нервов. Так на Малека начали смотреть многие. Спустя месяц, уже в октябре, он стоял у карты в штабе дивизии, когда вошел полковник и бросил на стол телеграмму. Речь шла о формировании новой части - моторизованной дивизии, усиленной артиллерией. Командование искало офицеров для быстрого продвижения. - Фон Райнер, - сказал полковник, глядя на него поверх очков. - Вас рекомендуют на повышение. Если всё пойдет по плану, через пару лет вы будете носить генеральские погоны. Малек щелкнул каблуками, принимая известие без улыбки. - К вашим услугам, господин полковник. Внутри него ничего не дрогнуло. Ни гордости, ни радости. Только голос матери, произнесенный сквозь годы: «Будь добрым, Малек». Но этот голос был слишком тихим, чтобы пробить броню. Он смотрел на телеграмму, на сухие строки приказа, и думал об одном: война - это механизм. А он - исправная шестерня. Шестерням не положено думать о добре и зле. Шестерням положено вращаться. Осенью 1939 года, стоя на балконе реквизированного польского особняка, превращенного в штаб, Малек смотрел на закат - багровый, как свежая рана. Где-то на востоке еще стреляли, но здесь, в этом городке, наступила тишина. Та самая тишина, которая приходит после того, как всё живое либо убежало, либо умерло. Он застегнул мундир до самой верхней пуговицы, поправил Железный крест на груди - пока второй класс, но скоро, он знал, будет первый. И вернулся в комнату, где на столе лежала карта следующего наступления. «Я солдат, - подумал он, глядя на свое отражение в темном стекле. - Солдатам не положено иметь сердце». Сердце осталось там, в девятилетнем возрасте, в комнате, где умирала мать, которая просила его быть добрым. Он похоронил его вместе с ней. И даже не заметил, когда именно перестал чувствовать, где заканчивается долг и начинается жестокость. Впрочем, какая разница? Война - лучший учитель. А Малек фон Райнер всегда был примерным учеником.