Глава 14. Суббота, пять часов

POV Юна       Суббота пришла незаметно — через снег, который всё ещё кружил за окном, и морозный воздух, пахнущий зимой и свободой.       Юна проснулась рано, хотя спала мало. Всю ночь ей снились качели, звёзды и его глаза — те самые, которые смотрели на неё вчера в аудитории.       До встречи оставалось целых восемь часов.       Юна попыталась читать — открыла книгу на середине, пробежала глазами строчки, но слова расплывались. Слишком громко билось сердце. Она бродила по комнате, перекладывая вещи с места на место: блокнот — на стол, потом на кровать, потом обратно. Подошла к окну, посмотрела на снег, который всё ещё кружил. Вздохнула. Отошла. Снова села.       В обед мать позвала есть. Юна спустилась в кухню, посидела перед тарелкой с супом, поковыряла ложкой, поднесла ко рту — и отставила.       — Не голодна, — сказала она.       — Ты же ничего не ела с утра, — мать нахмурилась.       — Всё нормально, мам. Просто волнуюсь.       Мать не стала спрашивать, о чём, только покачала головой и убрала тарелку в холодильник.       Юна снова поднялась в свою комнату, открыла ящик с сокровищами. Перечитала все открытки — от первой до последней. Провела пальцами по засушенным цветам. Взяла в руки жетон — «Счастье там, где мы» — и зажала в кулаке.       «Скоро, — подумала она. — Скоро я узнаю, было ли это счастье правдой».       Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась часом. Она смотрела на часы каждые пять минут, хотя знала, что стрелки не перепрыгнут волшебным образом. Включила музыку — и прослушала всё по кругу, наверное, раз двадцать.       К вечеру, после трёх, она встала с кровати, подошла к зеркалу. Короткие волосы слегка отросли, она завила их плойкой — мягкие локоны обрамляли лицо. Серёжки с подсолнухами — те, что он подарил. Голубой свитер, джинсы, белые кеды. Никакой серости.       Юна улыбнулась своему отражению, взяла со стола блокнот — тот самый, кожаный, с ручкой на резинке — и сунула в рюкзак. На запястье — парный брелок со слоником, который достала из ящика вчера вечером.       «Счастье там, где мы», — прошептала она, глядя на брелок.       Мать заглянула в комнату.       — Ты куда-то собираешься?       — Да. На встречу.       — С тем самым анонимом?       — С ним.       Мать ничего не сказала, только перекрестила её вслед и прошептала: «Пусть всё будет хорошо».

***

      Юна вышла из дома за час до встречи.       Снег под ногами искрился и сверкал, воздух был таким прозрачным, что казалось — можно дотянуться до звёзд рукой.       Она пришла за десять минут до пяти.       Качели находились в старом дворе за университетским корпусом — месте, где они когда-то сидели часами, спорили о книгах, смотрели на закат. Сейчас двор утопал в снегу, а на деревянных качелях лежала тонкая ледяная корка. Юна смахнула её рукой в варежке и села.       Тишина. Только ветер шуршит сухими ветками, да снег поскрипывает под чужими шагами, когда кто-то идёт по аллее.       Юна достала телефон, надела наушники. Включила Taemin «Light» — ту самую песню, которую он рекомендовал. «You're the light, the light» — напевала тихо, раскачиваясь, глядя на снегопад.       Когда песня закончилась, она посмотрела на часы. Без пяти пять.       И тогда она услышала шаги. Мягкие, осторожные — как будто он боялся спугнуть её своим присутствием. Хруст снега. Неровное дыхание.       Юна подняла голову.       Уён.       Он шёл медленно, руки в карманах чёрного пальто, на плечах и в волосах — снежинки. Каштановые волосы растрепаны, глаза — тёмные, блестящие, в них страх и надежда одновременно.       Он остановился в двух шагах от качелей, не решаясь подойти ближе.       — Ты пришла, — сказал он тихо, почти шёпотом.       — Ты тоже, — ответила Юна. Голос не дрогнул, но сердце колотилось где-то в горле.       Он кивнул, не поднимая глаз.       — Ты оставила подсказку. В рассказе.       — Ты понял?       — Понял. — Он наконец поднял взгляд. В его глазах блестело что-то мокрое, но он сдерживался. — Я узнал свой запах в описании, свои записки, свой жетон. И…ты надела подсолнухи.       Юна коснулась мочки уха.       — Ты хранил тот жетон два года?       — Хранил. — Он сделал шаг ближе. — Я хранил всё. Каждый твой смех. Каждый взгляд. Каждое слово, которое ты сказала мне за все эти годы.       Она встала с качелей. Они стояли теперь друг напротив друга — два шага, три, но между ними был целый год боли и молчания.       — Почему ты молчал? — спросила она тихо. — Ты писал мне, дарил цветы, сладости, песни… Почему не подошёл раньше? Почему прятался?       Уён выдохнул — пар облачком вырвался изо рта.       Он поднял глаза. В них стояли слёзы.       — Я боялся. — Его голос дрожал. — Я тогда промолчал. Ты просила защитить, а я… я испугался Сана, его денег, его связей. И ещё мы поссорились, я наговорил тебе гадостей про твоих друзей. Я был трусом. Боялся, что ты не простишь меня за то, что я промолчал тогда. Что ты не захочешь меня видеть. Думал, ты меня ненавидишь. Я заслужил, чтобы ты ненавидела меня. — Он сглотнул. — Я не имел права подойти. Но и смотреть, как ты гаснешь, тоже не мог. Поэтому… записки. Чтобы ты знала: кто-то тебя видит. Кто-то помнит, какая ты настоящая.       Юна слушала, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их.       — Я тебя не ненавидела, — прошептала она. — Я была обижена. Мне было больно. Но я ждала. Ждала, что ты подойдёшь, скажешь, что это неправда, что я не такая… Ты не пришёл.       Уён закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.       — А теперь? — спросила она. — Почему теперь пришёл?       — Потому что ты написала рассказ. И я понял, что ты… что ты готова. И что я больше не могу прятаться. — Уён протянул руку, но не коснулся её — замер в сантиметре от её варежки. — Юна, прости. Я так виноват. Я не знаю, смогу ли это исправить.       Юна шагнула к нему. Взяла его холодные ладони в свои.       — Ты уже исправляешь. Каждый день. Каждой запиской. Каждой песней. — Она сжала его пальцы. — Я знаю всё. Про вербену. Про лисичек. Про Полярную звезду. Я знала, что это ты, но ждала, пока ты сам решишься.       Он открыл глаза. Смотрел на неё — удивлённо, благодарно, с надеждой.       — Ты поэтому написала рассказ?       — Я написала, чтобы ты понял: я готова. Готова простить. Готова начать сначала. Если ты тоже готов.       — Я так по тебе скучал, — выдохнул Уён. — Каждый день. Каждую ночь.       Наконец он шагнул вперёд и обнял её — крепко, будто боялся, что она исчезнет. Она уткнулась носом в его пальто, вдохнула запах кедра и бергамота, и по её щекам снова потекли слёзы.       — Я знаю. Ты написал в стихах.       Он отстранился, заглянул в её лицо.       — Ты прочитала?       — Всё. И перечитывала много раз.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так любила. Смех как у лисицы, родинка под левым глазом, карие глаза, полные света.       — Я люблю тебя, Юна, — сказал он. — Давно. Ещё до того, как мы поссорились. До того, как случился весь этот кошмар. Я люблю тебя и хочу быть рядом. Если ты позволишь.       Она подняла руку, коснулась его щеки — холодной, влажной от снега и слёз.       — Ты уже рядом, — прошептала она. — И я тоже люблю тебя. Очень давно. Любила ещё до слуха. Поэтому отказала Сану. Поэтому обиделась, когда ты промолчал. Поэтому плакала ночами и слушала твои песни.       — Мои песни?       — Те, что в записках. Они стали моим лекарством. — Она вдруг рассмеялась, сквозь всхлипы. — Ты не представляешь, как я злилась, когда узнала, что это ты. Такая смесь злости и облегчения…       — Прости меня, — прошептал он. — Прости за то, что не защитил тогда. За то, что трусил. За то, что не подошёл раньше.       Юна накрыла его руку своей. Варежка была холодной, но сквозь неё чувствовалось тепло.       — Ты пришёл. Ты сделал больше, чем кто-либо. Ты вернул меня к жизни.       Уён обнял её ещё крепче, прижимая к себе, как самое дорогое, что у него было.       — Не уходи, — сказал он в её волосы.       — Никуда не уйду, — ответила она. — Надоело прятаться.       Он взял её лицо в ладони, провёл большим пальцем по мокрой от слёз щеке и поцеловал. Нежно, боязливо сначала, будто боялся спугнуть, а потом увереннее, горячее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами — все записки, все цветы, все ночи, когда он смотрел на луну и думал о ней.       Мир вокруг перестал существовать. Только снег, только луна, только качели, которые скрипнули от ветра, как будто аплодируя.       Юна отвечала, цепляясь за его пальто, и чувствовала, как внутри тает последний лёд.       Всё правильно.       Они нашли друг друга.       Они целовались долго, не открывая глаз. А когда отстранились, оба улыбались сквозь слёзы.       — Мы потеряли так много времени, — прошептала она.       — Ещё не поздно начать сначала, — ответил он.       Юна убрала руку от его лица, взяла за руку. Переплела пальцы.       — Тогда не будем терять больше ни секунды.       Они просидели на качелях до темноты, пока не замерзли окончательно. Говорили ни о чём и обо всём: о прошлом, о будущем, о том, что завтра пойдут в кино — на новый фильм, который они оба хотели посмотреть. Он расскажет ей о Сонхва и о том, как тот подбил его на анонимные записки. Она покажет ему свой блокнот с рассказами.       — Завтра, — сказал Уён, помогая ей встать с качелей.       — Завтра, — ответила она, сжимая его руку.       Они пошли по заснеженной аллее, переплетя пальцы, и снежинки падали на их волосы, на плечи, на сцепленные руки.       И мир казался чистым, как этот первый снег.