Часть 6

Должен сразу оговориться, что этой главы у меня в обычном смысле слова не было. То есть события в ней были — самые что ни на есть обыкновенные, по-домашнему семейные, с чаем и спором за полночь, — но я их сам, в среду вечером, не наблюдал. Я их собрал гораздо позже, по кускам, в течение следующих месяцев. Часть мне рассказала Эйприл. Часть я восстановил по записям первой партии моих мышей Стокмана, которые в четверг утром в первый раз вышли в манхэттенскую канализацию и кое-что успели снять. Кое-что я узнал ещё позже, при обстоятельствах, в это повествование решительно не помещающихся, но узнал точно. И передаю всё это здесь, собранным в одну сцену, ради удобства читателя и моего собственного душевного покоя. Со всеми оговорками, ход событий в среду в логове четверых выглядел приблизительно так. Логово у них в эти дни располагалось под перекрёстком Сорок второй и Восьмой авеню, в брошенной служебной части старой подземки, которую городская транспортная контора в шестидесятые годы забыла отметить на современной схеме. Помещение было большое и неровное: бетонный пол, рельсы по краям, низкий, почему-то выложенный кирпичом потолок. Внутри стояли четыре старых телевизора, собранных по помойкам и прилежно вычиненных Донателло; три из них работали, четвёртый показывал только цветную статику, но Микеланджело его всё равно не выбрасывал, потому что под ним удобно было держать хоккейную клюшку. Был ковёр — выцветший, с цветочками, очень похожий на тот ковёр у Серёги, на котором мы с яблочным пюре когда-то всё это и смотрели в первый раз. Была боковая комната Сплинтера, в которой он держал два свитка, маленький бронзовый чайник и сложенный в стопку футон. И был тренировочный угол с набитым опилками манекеном, у которого по правому уху, как я в дальнейшем узнал, скучал большой жирный шрам от удара сай. В среду около восьми вечера четверо в банданах вернулись в это логово через западный люк. Микеланджело тащил под мышкой картонную коробку из-под пиццы. — Сэнсэй, — сказал Леонардо в коридорной полутьме. — Мы вернулись. Сплинтер ждал их сидя. В углу его комнаты горела маленькая масляная лампа, и в её свете он сидел на сложенном футоне, в халате цвета сливы — слово «сливы» тут, надо признать, мне в эту минуту совпало, и я при первом восстановлении сцены подумал, что совпадение неприятное. Сплинтер был стар. Шерсть на висках у него была седая. Маленькие коричневые лапки покоились на коленях. На полу перед ним лежал свёрток с травой — по виду чай, по запаху, как мне потом объяснили, что-то более старое. Глаза, тёмные, внимательные, узкие, повернулись в сторону входа и долго, не моргая, смотрели на каждого из четверых поочерёдно. — Сядьте, — сказал он. Они сели. Не на стулья (стульев в логове было два, и оба занимали телевизоры), а по-простому, скрестив ноги, на полу, как садятся в зале в начале занятия. Микеланджело поставил перед собой коробку. Леонардо посмотрел на коробку, решил, что она тут не к месту, но трогать её не стал. — Расскажите, — сказал Сплинтер. И они рассказали. Рассказывал в основном Леонардо: ровно, по порядку, без украшений, как рассказывает старший о произошедшем, отвечая в первую очередь за факты. Микеланджело перебивал короткими вставками комического свойства, которые Леонардо невозмутимо переваривал. Рафаэль мрачно кивал и время от времени поправлял неточности — не из педантизма, а потому что поправлять было его манерой существования. Донателло молчал. Я в дальнейшем имел возможность убедиться, что Дон в семейных отчётах вообще редко участвовал устно: он слушал и собирал. Сплинтер слушал. Лицо его, как мне в дальнейшем рассказывали, в эту минуту почти ничего не выражало. Только два раза, по словам Эйприл, которой потом всё это с поправками передавал Микеланджело, у Сплинтера в глазах что-то очень коротко мелькнуло. Первый раз — когда Леонардо описал, что похитители были без формы, в обычных куртках, какие носит средняя половина уличного Манхэттена. Второй раз — когда Леонардо сказал, что у одного из них из-за уха торчал маленький провод, и что в какой-то момент этот провод что-то им скомандовал, и они отошли без боя. Сплинтер, выслушав до конца, помолчал. — Дон. — Сэнсэй. — Что ты принёс. Донателло, не вставая, аккуратно подвинул к себе картонную коробку, открыл её и вынул из-под крышки кусок бельевой верёвки и обрывок чека, на котором, видимо, ещё в пиццерии расплылась капля томата. Кроме того, у него за пазухой обнаружилась маленькая стеклянная баночка из-под кофе, в которую он успел в ангаре собрать что-то с пола, и кусок воскового шнура, который он, по его словам, нашёл в углу, под опрокинутым стулом. — Верёвка бельевая, — спокойно сказал Дон. — Бытовая, мягкая. Куплена недавно: запах магазина ещё не выветрился. Чек у меня вот — пиццерия «Sal's» на углу Седьмой авеню. Время продажи — два сорок две дня, вторник. Заказ записан как «три большие, особый сбор». Это значит, что повар по специальной просьбе. И значит, у нас есть лицо повара, который этих двоих видел. — Повара мы возьмём, — сказал Раф. — Не возьмём, — сказал Леонардо. — Лео. — Не возьмём. В углу комнаты Сплинтер тихо выдохнул, и Раф, услышав этот выдох, замолчал. — А в баночке у тебя что, Дон, — спросил Сплинтер. — Опилки. — Какие именно. — Сосновые. С остатками лака. По виду — с заводского манекена, какие держат в спортивных залах. Им лет десять. Не свежие. Сплинтер коротко, едва заметно кивнул. — И воск. — Воск, — сказал Дон, — с проводов. Мягкий, не дорогой. Такие провода в бытовых рациях. Не профессиональных. Не армейских. Не у спецслужб. Скорее, у строителей. — Любительская техника. — Любительская, но качественная. И их явно не один день учили ею пользоваться. Они не дёргали провод, не трогали его рукой во время разговора, не повторяли «приём, приём». Кто-то их сначала научил, а потом отправил. — Хорошо, — сказал Сплинтер. В логове повисло то особое домашнее молчание, в котором обычно ведутся разговоры о деньгах, о здоровье и об ушедших. Где-то в дальнем коридоре, наверху, по рельсам прошёл поезд, и потолок чуть-чуть, по-будничному, дрогнул. Микеланджело, для которого долгое молчание было физиологической пыткой, наконец не выдержал. — Сэнсэй. — Микеланджело. — Я хотел сказать одну вещь. Про этих двоих. — Скажи. — Они слушались. Понимаете? Они не просто получали приказ и его выполняли. Они слушались. Это — другое. Сплинтер медленно повернул к нему голову. Это был один из тех его жестов, который я никогда в дальнейшем сам не наблюдал, но Эйприл мне его впоследствии воспроизводила несколько раз, и каждый раз с одинаковым уважением: Сплинтер, поворачивающий к собеседнику голову, означал, что разговор с этим собеседником на ближайшие несколько секунд становится единственным разговором в комнате. — Поясни. — Ну как, — Микеланджело, не привыкший к такому персональному вниманию учителя, заёрзал на полу, — приказ — это от командира. Когда ты слушаешься — это от сэнсэя. Они, эти двое, в ту секунду, когда им сказали «отбой» — они не сделали по приказу. Они сделали так, как делают дисциплинированные ученики. Они, понимаете, не просто отступили. Они отступили культурно. С поклоном. Внутренним. Я их видел, сэнсэй. На той стороне рации сидел не их главарь. На той стороне рации сидел их учитель. Сплинтер долго смотрел на Микеланджело. — Это, Микеланджело, — медленно сказал он наконец, — было хорошее наблюдение. Микеланджело покраснел. У черепах, как я в дальнейшем узнал, краснеет нос — у Микеланджело конкретно нос стал тёмно-зелёным, почти чёрным, и от этой неудобной, очень детской, но вполне человеческой реакции у меня в записи в дальнейшем сжалось что-то ниже грудины. Я этого тогда не видел. Я это много раз потом пересматривал. (Здесь надо честно сказать одну вещь. Микеланджело был прав. И Сплинтер с этим его наблюдением что-то сделал внутри себя в эту самую минуту — не сделал вывода, не пришёл к выводу, не озарился. Просто отметил и положил на полку. Я в дальнейшем, в течение нескольких лет, при разных обстоятельствах, разными способами, пытался у Сплинтера выяснить, что́ именно у него в эту минуту в логове на эту полку легло. Сплинтер мне ни разу не ответил. И, судя по всему, отвечать не собирается. Так что пересказ этой сцены я заканчиваю там, где он у меня в источнике заканчивается, не дописывая за Сплинтера то, чего он мне не сказал.) — Лео, — сказал Сплинтер, повернувшись теперь уже к старшему. — Что ты предлагаешь. — Я предлагаю простую вещь, сэнсэй. Их интересовала Эйприл. Они её один раз попытались убрать — пускай по-странному, пускай без боя, пускай через пиццу. Но один раз попытались. Если за этими двумя на той стороне рации действительно сидит учитель, как сказал Майки, — он не отступится. Он только сделает выводы. И в следующий раз отправит других. Тех, кому не запретит силу. — Это вероятно. — Поэтому я предлагаю Эйприл охранять. Не подходить к ней пока с расспросами, не нагружать её нашим существованием больше, чем мы уже её нагрузили. Просто быть рядом. Тихо. Так, чтобы тот, кто к ней пошлёт следующих, нашёл бы её не одну. — А если он пошлёт не на улице, а в редакции? — Тогда мы будем в редакции. — На крыше. — И на крыше. Сплинтер тихо одобрительно хмыкнул. — А ты, Раф, — сказал он, — что-то скажешь? Рафаэль, который уже минут десять копил в себе несогласие, дёрнулся к коврику ближе и заговорил быстро, запальчиво, с тем неудобным жаром, который у пятнадцатилетних в боевой физической подготовке принимает форму желания немедленно куда-то побежать и кого-то бить. — Сэнсэй, я считаю, мы потеряли ход. Мы их отпустили. Они унесли коробки. Они теперь сидят где-то в этой своей крысиной норе и ржут над нами с пиццей. Мы должны были догнать их. Я должен был догнать их. У меня было пятнадцать секунд после того, как они вышли в дверь, и я туда вышел следом, и я их видел, сэнсэй, в полутора кварталах. Я мог их догнать. Но Лео сказал «нет», и я не пошёл. И теперь мы сидим тут с верёвкой и опилками. — Хороший вопрос, — сказал Сплинтер. — Это не вопрос, сэнсэй. — Хорошее замечание. Лео ответит. Леонардо повернул к Рафу голову. Тут надо отметить: Леонардо был старшим, и его отношения с Рафом, насколько я это в дальнейшем понял, на протяжении всех тех двенадцати лет, что я их потом наблюдал, оставались ровно одного и того же типа. Леонардо считал Рафа братом. Раф считал Леонардо стенкой. И Леонардо в эту минуту в логове отвечал ему именно той интонацией, какой стенки не отвечают, а Раф её не слушает. — Раф, мы их не догоняли потому, что у нас был выбор. Догнать их и подраться — это пятнадцать минут. Раздобыть Эйприл, вынести её из ангара, отвезти домой — это два часа. Ты бы выбрал что. — Их. — А я выбрал её. И я ещё раз тебе скажу: пока я веду, мы этот выбор будем делать в эту сторону. — Лео, ты… — Раф. Сплинтер поднял указательный палец. Раф замолчал. У Сплинтера, насколько я в дальнейшем убедился, поднятый указательный палец работал лучше, чем у меня — крик, угроза маски и трон в Технодроме одновременно. — Раф, — мягко сказал Сплинтер, — Леонардо принял правильное решение. Я тебе сейчас скажу почему. Не потому, что нам надо было пощадить тех двоих. Они нас не щадили бы. А потому, что нам нельзя было оставлять девушку одну в ангаре, к которому через пятнадцать секунд могла приехать полиция или второй автомобиль. Мы не знаем этого противника. Мы не знаем его ресурсов. Мы не знаем, что у него в запасе. Поэтому первая правильная вещь, которую мы делаем, когда сталкиваемся с неизвестным противником, это не идём за ним, а считаем его шаги. Шаги мы пойдём считать сейчас. Дон. — Сэнсэй. — Сегодня ночью пойдёшь в пиццерию «Sal's». Один. Никого не будешь беспокоить. Просто посмотришь, кто там работает, кто там был во вторник в два сорок две, и кто там у них в подсобке держит ингредиенты. Не подходи к повару близко. Не разговаривай. Только смотри. — Понял, сэнсэй. — Лео. Раф. Микеланджело. Завтра с утра вы трое организуете, как он только что предложил, охрану Эйприл. По сменам. По два часа. Один на крыше Канала 6, второй внизу у служебного выхода, третий в её обычном маршруте. Тихо. Никто из вас, ни в коем случае, не подходит к ней лично, пока я не скажу. Понятно? — Понятно, сэнсэй, — сказал Леонардо. — И ещё. Они подождали. — Если за ней снова придут, — медленно сказал Сплинтер, — мы их не убиваем. — Сэнсэй, — задохнулся Раф, — если за ней снова придут… — Не убиваем, Раф. Мы пока не знаем, кому это будет дороже — нам или им. Раф долго молчал, потом коротко, по-солдатски, кивнул. Это был, насколько я могу судить, один из самых дисциплинированных кивков за всю его молодую жизнь. И Сплинтер, в свою очередь, отметил этот кивок медленным наклоном головы, как отмечают шаги ученика, который только что сделал что-то трудное. Они поднялись. Леонардо первым, за ним Дон, за ним Микеланджело, в последнюю очередь Раф. У выхода из комнаты Сплинтера каждый из них поклонился. Сплинтер сидел на футоне, и в тёмных его узких глазах ничего особенного, насколько я могу судить по записи, не было. Только лампа отражалась — две маленькие огоньковые точки в зрачках. В дверях Микеланджело остановился. — Сэнсэй. — Микеланджело. — А пиццу с ананасом и анчоусом одновременно — я её, наверное, заберу себе. Чтобы как-нибудь, ну, изучить. На предмет, ну. Всякого. Сплинтер посмотрел на Микеланджело долго, спокойно, без тени улыбки. — Изучай, — сказал он. — Только не на ковре. Микеланджело кивнул и вышел вслед за братьями. Сплинтер остался один. (И вот тут, читатель, я должен с тобой честно расстаться. Я не знаю, что он думал в эту минуту. Эйприл не знает. Никто из его сыновей не вернулся в эту комнату до утра. У меня нет записи, потому что мышь Стокмана к тому времени, как мне в дальнейшем удалось её туда завести, простояла на этой балке ровно десять минут, прежде чем Сплинтер её снял, аккуратно, не повредив, и положил на пол лапками вверх, как кладут найденного жука. Что Сплинтер в это среду сам себе сказал, сидя на футоне в комнате с одной масляной лампой, цветочным ковром и маленьким бронзовым чайником, — не знает никто. Я этот вопрос задавал ему лично много раз, в течение многих лет, разными способами. Он мне ни разу не ответил.) Лампа в его комнате горела до самого утра. На рассвете, насколько мне в дальнейшем рассказала Эйприл (а ей — Микеланджело), Сплинтер один раз сходил за чайником и заварил себе ту самую старую траву, которая по виду чай, а по запаху что-то более старое. Чашку он выпил молча. Сыновья к этому времени уже спали. А Дон — единственный из четверых, кто в эту ночь вообще не лёг — был в это самое время в трёх километрах к северу, на углу Седьмой авеню, и аккуратно, по-кошачьи, обходил со двора пиццерию Сэла, чтобы посмотреть, кто и что в ней утром в среду включает свет. На этом я первое моё восстановление логова заканчиваю. Что было дальше — было уже у меня, лично, и о нём я расскажу в своём порядке.