Тяжесть

Холодный воздух касается разгоряченного лица и противно колет в носу. Она летит на большой скорости, и пока ее бедра неистово горят от движения, внутри подушечек пальцев рук кристаллизуется кровь. Разворачивается лицом вперед, остается на левой ноге, проезжая еще пару метров, а после резко делает замах правой ногой и рукой. Обе руки вздымаются над головой и она вращается в воздухе. Сердце бьется в груди так, словно она сейчас на самой высокой горке в парке аттракционов. Там ее всегда придержит ремень, всегда будет страховка, а здесь никакой страховки нет. Она делает три с половиной оборота в воздухе и приземляется на внешнее ребро своего правого конька. Все не заканчивается одним прыжком. Она продолжает скользить, выводит четкие линии на льду, снова набирает скорость и входит во вращение. Голова не кружится, чувств никаких нет. Все отработано тысячу раз. Выходит из вращения и становится в финальную позу: указательный палец правой руки приложен ко рту, словно приказывая всем молчать, а тем же пальцем левой руки она указывает на пустые трибуны. Во взгляде должен читаться азарт, но там была пустота. В легких не хватало воздуха, бедра болели, стопы ныли, а руки замерзали. — Молодец! — Эхо облетает ледовую арену. Взрослый мужской голос прозвучал радостно. Но за этой радостью всегда скрывалось читаемое «можно было лучше». Она подъезжает к борту и кладет на него руки. — Отличный прокат, в тройной аксель ты вкрутилась так славно, будто с самого рождения его прыгаешь, но сальхов… Виктория, сальхов существует, ты не можешь заменять этот прыжок по ходу программы только потому, что тебе захотелось. — Я знаю, я знаю, — голос Виктории дрожал. Так же, как дрожали ноги и руки, — но я не могу, Вы же знаете, я не могу… Я не могу набрать столько скорости, чтобы приземлить его чисто. Мне тяжело, я не знаю, я не могу даже сделать хороший толчок. — Но ведь риттбергер ты прыгаешь отлично! И аксель у тебя невероятный, и все они реберные, почему же такая проблема с сальховом? — Тренер не то, чтобы давил. Он пытался понять в чем же проблема? Техника у Виктории отличная, это явно не то место, с которым нужно работать. Видимо, проблема была в ее светловолосой голове. Так называемый, ментальный блок. — Ладно, Виктория. Ты сегодня поработала отлично, но, все же, пообещай мне, что на Чемпионате ты выложишься на максимум, а не начнешь кроить программу. — Виктория молчала. — Виктория? — Я обещаю. Обещаю сделать все возможное, но… Если я почувствую, что не смогу? Я ведь могу заменить прыжок, Вы ведь знаете, что я умею это делать, я ни разу не делала повторов. Я умею пересчитывать стоимость. — Я знаю, Виктория, и все же, я жду от тебя программу в первоначальном виде. Такой, какой мы ее ставили. — Виктория кивнула. — Иди отдыхать. Завтра вылетаем в Турин. Виктория прекрасно знала, что завтра ее ждет Турин. Завтра ее ждет перелет и снова тренировки. Она не имела понятия как ей удалось отобраться на Чемпионат Италии и, тем не менее, завтра она летит на свой самый важный старт за всю недолгую карьеру. Каждый угол этой ледовой арены знаком Виктории. Она тренируется на ней с четырех лет. Менялись тренера, программы, костюмы, расписание тренировок, но эта арена не менялась никогда. Она была константой. Виктория идет в раздевалку. Ноги ужасно болят, это был восьмой час тренировки. Она абсолютно не замечает что происходит вокруг, и лишь один человек задевает ее плечом. Огромный темноволосый парень, с клюшкой и шлемом в левой руке, в красно-серой форме оборачивается на нее. Он не извиняется перед ней, только ухмыляется, заходя в мужскую раздевалку. Виктории не было обидно, или больно, толчок был еле ощутимым. Виктории было непонятно что здесь делает хоккеист, если лед был занят ею. Это было ее время и ее лед. Последние два часа перед закрытием арены отец арендовывал каток специально для индивидуальной тренировки Виктории. Фигуристка садится на деревянную лавочку в раздевалке и тяжело вздыхает. От шикарной осанки на льду не осталось ничего, она горбится, ставит ноги в коньках на лавочку, прижимается к ним животом. Взгляд направлен на железные шкафчики напротив, а в самом взгляде — ничего. Пустота. Виктория не знала, каков смысл ежедневных тренировок. Фигурное катание ей не нравилось уже давно. Да, когда она в первый раз вышла на лед в четыре года и сделала первые шаги, ей понравилось. Она смотрела на катающихся девочек и хотела прыгать, вращаться, скользить как они. Тогда ей было интересно. Тогда это было хобби. Она все также могла ходить в сад и школу, общаться с друзьями, есть сладости и по выходным ходить с мамой в парк аттракционов. Тогда было хорошо. Но когда спорт стал бóльшей частью ее жизни, когда ее стали заставлять ходить на тренировки, фигурное катание стало в тягость. В тягость стало тогда, когда отец стал вмешиваться в тренировочный процесс. Он стал выбирать тренерские штабы, он стал составлять расписание, он стал составлять диеты, он стал выбирать музыку и платья для программ. Нет, ее тренером на льду был, отнюдь, не отец. А вот тренером в жизни был как раз-таки он. Теперь у Виктории не было островка безопасности, не было места, в котором нет ни одного слова о фигурном катании. Когда мама умерла, в ее жизни вообще не осталось ничего безопасного. На арене было фигурное катание: прыжки, дорожки, вращения. Дома было фигурное катание: диеты, дисциплина, дополнительная физическая нагрузка и растяжка. А другой жизни у Виктории и не было. Она на домашнем обучении, так как школа «мешала» тренировкам. Друзей у нее нет, потому что вместо того, чтобы их заводить, Виктория часами отрабатывала прыжки на льду. Естественно, ей говорили, что у нее есть талант. Она отлично скользила, обладала некой прыгучестью, которая помогала ей с легкостью вкручиваться в прыжки. Да, не во все, но помогала. Но толку от этого таланта и от всей ее работы, если она не получает удовольствия от того, чем занимается ежедневно множество часов? Лежащий рядом на лавочке телефон начинает вибрировать. Это был отец. Он наверняка уже подъехал к ледовой арене, чтобы забрать дочь с тренировки. Сбрасывает звонок. Виктории пришлось собираться быстрее, ведь она потратила много времени на рассматривание серого шкафчика напротив. Расшнуровывает коньки, вынимает из них ноги, медленно разминая. Твердые защитные чехлы летят в сумку, лезвия протираются полотенцем, и поверх них надеваются чехлы-сушки. Сами коньки тоже летят в сумку. Переодеваться времени не было, поэтому Виктория натягивает джинсы поверх тренировочных лосин, свитер поверх футболки. Залезает в ботинки, параллельно накидывая на себя пуховик. Смотрится в зеркало, распускает пучок и укладывает волосы. Пора бежать, иначе отец начнет задавать бессчетное количество вопросов. Как только она пытается открыть дверь на выход из спортивного комплекса, ее вновь кто-то задевает плечом, обгоняя. Это был тот же хоккеист, темноволосый, смуглый. Виктории хотелось ему что-то сказать, но она была не из тех, кто вступал в перепалку. Она была из тех, кто по ночам думал как стоило бы ответить на спор двухлетней давности. Фигуристка оборачивается и наблюдает за парнем. Он облокачивается о каменную стену, и подпаливает сигарету. Поднимает глаза и смотрит на нее. Хоккеист был кареглазым, высоким, с горбатым носом. Он ухмыляется Виктории и выдыхает дым сквозь зубы. Она слышит клаксон и переводит взгляд на источник звука. Ну конечно, папа. Он сидел на месте водителя своего Порше и смотрел на нее выжидающим взглядом. Виктория быстро направляется к машине. Садится на заднее сиденье и пристегивает ремень безопасности. Сумка остается лежать рядом. — Это кто? — Никакого «привет» или «как дела?». Хотя, к холодности отца Виктория тоже привыкла. — Никто. Я не знаю его. Видимо, хоккеист. Задел меня плечом при выходе, пришлось посмотреть кто это сделал. — Как прошла тренировка? — Отец ловко выехал с парковки ледовой арены, направляясь в сторону оживленного ночного Рима. — Нормально. Все еще не могу прыгнуть тройной сальхов… — Виктория разглядывает свои пальцы на руках, накрашенные бордовым лаком в цвет своего костюма для произвольной программы. — Значит плохо стараешься. — Он смотрит ей в глаза через зеркало заднего вида. — Что с ультра-си? — Тройной аксель в короткой и в произвольной. Еще в произвольную вставили четверные риттбергер и лутц. Лутц в каскаде с тройным флипом во второй половине. — Вторая половина это хорошо, будут надбавки. Главное, чтобы ты это все прыгнула на Чемпионате. Во сколько завтра рейс? — Они ехали по ночному городу. За окном сияли огни фонарей и светились окна в домах. — В девять утра вылет. Ты едешь? — В этот раз нет. У меня важная встреча с инверсторами во время Чемпионата, так что в этот раз ты будешь одна. И, тем не менее, не думай, что я не буду смотреть трансляцию. — Я знаю, папа. Оставшуюся дорогу до коттеджного поселка в пригороде Рима они ехали молча. Виктория заходит в дом. Внутри пусто и тихо. Снимает пуховик и ботинки, оставляя их в прихожей. Моет руки, берет сумку и поднимается на второй этаж, в свою комнату. Сил не было ни на что, даже снять одежду, но Виктория не могла себе позволить сесть в уличной одежде на постель. Правила. Опять правила, по которым она живет уже немыслимое количество времени. Все время правила, ограничения. Ее это достало, но права голоса у нее не было. Она не могла сказать отцу, что с радостью завершила бы карьеру. Она не могла сказать ничего, что перечило бы воле ее отца. Одежда летит в корзину для белья, а из шкафа она вынимает большой чемодан. На дно идут костюмы, хранящиеся в специальных чехлах, чтобы не дай Бог ни один камень не отвалился. Она кладет три штуки — для короткой программы платье, для произвольной программы комбинезон, и, на всякий случай, платье для показательной программы. Мало ли, пригодится. Поверх она кладет одежду, в которой планирует быть в отеле и гулять по Турину. Все необходимые для жизни принадлежности тоже летят в чемодан. В тренировочную сумку кладет пару комплектов свежей тренировочной одежды и косметику для выступления. Отец зовет ее на ужин. А на ужин у нее стакан воды, две столовых ложки риса, кусочек вареной куриной грудки и пара долек огурца. Рядом с тарелкой лежит апельсин. Вот и все, что ей можно есть. Ее уже тошнит от такой пищи. Нехотя расправляется с едой. Машинально кладет пищу в рот, машинально пережевывает и также машинально глотает. Еда не приносила удовольствия. Она просто была нужна для восстановления энергии. Отец сидел напротив и пил кофе с печеньем, читая какие-то новости в своем телефоне. Когда Виктория встала из-за стола, чтобы помыть за собой посуду и уйти в душ, Алессандро оторвался от социальных сетей. — Виктория, после душа взвеситься надо бы. — Он смотрел в спину дочери. — Да, хорошо, папа. — Виктория оставила посуду сушиться на столешнице. — Спасибо за ужин. В душе Виктория была недолго, хотя постоять под горячей струей воды как можно дольше хотелось сильно. Но спать хотелось сильнее. Ее тело разламывалось на части. Если бедра уже перестали гореть и болеть, то стопы ныли нещадно. Вернее, правая стопа. Полтора года назад у Виктории был перелом плюсневой кости, когда она неудачно приземлила все тот же тройной сальхов. Все межсезонье она просидела в гипсе, и еле смогла восстановиться к середине сезона. Именно поэтому она не понимала, как ей удалось отобраться на Чемпионат Италии, ибо прошлый сезон и считать-то было нельзя. Так, парочка соревнований на второе место. Выходит из душа с вымытой головой и в пижаме. Отец сидел на диване и ждал ее, чтобы она взвесилась. Виктория медленно подходит к весам, будто собирается с мыслями, чтобы не увидеть там ничего плохого. Цифры не могут быть плохими, но для Виктории они стали врагом номер один. Становится на холодную поверхность весов. Сорок два килограмма, двести грамм. — Отлично. А если еще брать в расчет, что ты только что поела, то это где-то сорок один килограмм и восемьсот грамм. Молодец, вес в норме. — Виктория смотрит на папу уставшими глазами. — Можешь ложится спать. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. «Вес в норме». В какой норме? Виктории почти восемнадцать лет, а ее рост сто шестьдесят три сантиметра. Для здоровых людей это, мягко говоря, дефицит. Но для фигурного катания это так называемая норма. Виктория без сил падает на постель. Поворачивает голову влево, на окно. Пошел первый снег. Середина декабря, давно пора бы уже, а он только сейчас пошел. Фигуристка выключает прикроватный торшер и сворачивается в клубок. Этот день она пережила. А сможет ли она пережить следующий? С этим риторическим вопросом она проваливается в сон.