Ссора, смерть, отчаяние

— Нам нужно поговорить, — раздался голос Антона, потерявший былую краску и тембр. Звук, исходивший из дна человеческого горла, выцвел, но не осип, скорее приобрёл странный неестественный осадок, как будто перед разговором шли долгие размышления. От предчувствия кольнуло в сердце. Он знал, что такая фраза никогда не произносится просто так. Что-то не так, и это что-то электризовало воздух вокруг Антона. Особая атмосфера вины, сожаления, бессмысленного озлобления. Парень поставил на журнальный столик выпечку и, по привычке завернув волосы за ухо, присел напротив собеседника: — Я весь во внимании. — Понимаешь, мне придётся… — Антон вновь замялся. Олежа по-настоящему испугался. Он почувствовал скованность и смущение у самого уверенного и влиятельного человека, который он только знал! Всё действительно серьёзно. — Если тебе тяжело говорить сейчас, мы можем перенести разговор. Ничего страшного не произойдёт, — он старался, как мог, успокоить своего товарища, со всем дружелюбием и искренним сочувствием. Антон ценил это. Но, как бы то ни было, всё уже предрешено. По-другому никак. — Нет, я в порядке. Просто немного устал за день, — как мантру, на автомате сказал Звёздочкин свою коронную отговорку, в которую давно перестал верить как Олежа, так и сам Антон. — Мы должны уехать. — Вдвоём? (Антон слегка заметно кивнул) Так неожиданно… А насколько? — Ненадолго, дня на три. — Подожди, подожди, я ничего не могу понять… Ты хочешь вместе со мной уехать и бросить всё, ради чего ты затеял свою деятельность? У тебя же на днях назначена встреча! — Думаю, к этому моменту я успею вернуться. — А я? Ты о моём выпускном не подумал? — Извини, но от выпускного тебе придётся отказаться. Это правда очень важная поездка. Я смогу договорится насчёт твоего диплома, можешь не волноваться… — Замечательно! — Олежа всплеснул руками, впервые в жизни перебив человека в разговоре. — Я пропущу самый важный день в жизни, и даже не знаю по какой причине! — Причину долго объяснять, да это и не важно. Просто доверься мне, и всё будет хорошо. — Доверится? Как я могу довериться, если даже не знаю, куда ты хочешь отправиться?! — К моему отцу. Да, сейчас мы с ним не в самых лучших отношениях, но я постараюсь договориться, надеюсь, он согласится тебя у себя оставить. — Что? Меня? Одного? Без тебя? Ты можешь объяснить, зачем? — вполне адекватные вопросы поставили в тупик профессионального ритора. Он не знал, как ответить. Не знал, стоит ли рассказывать о случившемся или понадеяться, что он согласится и без этого. — Ты пока проживёшь у него, — уклончиво начал Антон, на что Олежа снова не выдержал. Он слишком хорошо знал своего друга и понимал, когда Звёздочкин прямо ответит на вопрос, а когда начнёт заливать поэму: «Ты не найдёшь и половины глубинного смысла в моих словах». Сейчас это явно был второй случай. — Ты снова мне что-то не договариваешь! — сказал Олежа, раздражённо снимая кухонные рукавицы. — И ведь это не в первый раз. Я вновь и вновь слышу банальную отмазку: «Не волнуйся, всё в порядке!» — по которой мне стоит только догадываться, что случилось на самом деле! Да даже сейчас ты опять умалчиваешь от меня что-то важное! Как будто не понимаешь, что я тоже человек, и могу выслушать твои проблемы! Антон, скажи, что ты сейчас чувствуешь? — Мне страшно… — Олежа выпал в осадок от такой неожиданной фразы, потеряв от шока возможность говорить. — Мне страшно за тебя и твою жизнь. Тебе угрожает опасность. Меня шантажировали. — Каждое слово всё больше поражало, поскольку ни одна из фраз не свойственна говорящему. Антон никогда не говорил столь кратко и отречённо от разговора, словно этот диалог был… Не желаем… — Слушай, — парень осторожно попробовал увести разговор от крутого спуска в каньон конфликта. — Я понимаю, что ты хочешь меня уберечь. Я правда ценю это. Но пойми и ты, каково мне каждый раз сидеть чуть ли не под дверью, ожидая твоего прихода. Каждый раз бояться, что вижусь с тобой в последний раз. И каждый раз с ужасом представлять, что произошло, когда ты задерживаешься или приходишь с синяками и ссадинами. Поэтому, мне кажется, в первую очередь, стоит беспокоиться о твоей безопасности. — Но… Олежа, тебе сейчас лучше залечь на дно, — Антон сильно устал и начинал нервничать. Разговор затягивался. Каждая секунда дорога. Раз эти «борцы за справедливость» смогли незаметно поставить жучок, значит, легко смогли бы нанять снайпера. — Да, прятаться от шантажистов — такая хорошая идея! — с явным сарказмом произнёс Олежа. — Они же этого и добиваются: запугать хотя бы одного из нас и заставить молчать. Повестись на провокацию — значит, дать им сигнал к действию. — За этими угрозами стоят серьёзные люди. Ты думаешь, что сможешь противостоять агрессивно настроенной группе? Они способны на что угодно ради своей цели. Даже на убийство. — Я могу постоять за себя при необходимости, — продолжал упорствовать на своём Душнов. — К тому же, я не хочу всё бросить за пару дней до выпускного. В том числе, и тебя с твоей скорой встречей. — Давай, продолжай строить из себя героя! — Героя? Может, это ты выставляешь себя героем?! Хочешь защитить своего друга, спрятав в подмосковной глуши, при этом работая в одиночку! Ведь в такой ответственный момент напарник не нужен! Антон, я думал, мы пройдём этот путь до конца… вместе. Антон посмотрел Олеже прямо в глаза. Парень невольно вздрогнул, встретившись с озлобленным и по-серьёзному уставшим взглядом. Звёздочкин, едва сдерживая себя, медленно начал, останавливаясь на каждом слове: — Я… ради тебя… готов унижаться перед собственным отцом, и во что ты мне даешь в благодарность?! С меня довольно! Ты оборвёшь от меня все контакты, останешься с моим отцом и будешь находиться там, пока здесь всё не уляжется! И это не обсуждается! Олежа испуганно посмотрел на лицо Дипломатора. Он никогда не видел своего друга в таком страшном облике. От дождя его маска потекла, оставив ярко кровавый след на щеках и всклокоченных тёмных от влаги волосах, в то время как в глазах мерцал яростный янтарный огонь. Парню врезался в память фрагмент слов собственного отца, который в бешенстве замахивался рукой и надрывал голос до пены изо рта: — Ты не станешь актёром! Мы не настолько богаты, чтобы обеспечивать мелкого актеришку! Парень поджал губы. Ком в горле не давал даже попытаться разрешить неизбежное разногласие. От накопившейся злобы на отца, который, как и Антон, раз за разом принимал за него решения без права на собственное мнение, у Олежи бешено заколотилось сердце. Он не мог вынести такого к себе отношения. Он медленно снял фартук и бросил его на пол. Ткань небрежно полетела вниз, растянувшись по цветному ковру. Он встал и молча направился к выходу. — Стой! Ты куда это собрался?! — Я ухожу… — Тихо произнес он. Антон успел поймать его только в прихожей. Он крепко схватил за запястье и не хотел отпускать друга. — Мои слова на тебя нисколько не подействовали? Ты действительно считаешь, что они тебя пощадят?! Они тебя убьют при первой же возможности! — Перестань делать вид, что тебе будет дело до моей… смерти. Раз тебе не нужна незаметная и бесполезная тень, оставайся героем без тени. Антон яростно придумывал слова, которые так и вырвались наружу, но неожиданно для него это оказалось невозможным. Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить. Не знал, как заставить поверить. — Знаешь, — сказал Олежа после недолгого молчания. — мы больше с тобой не встретимся. Наступило мгновенье затишья, когда давно закончились слова, и пора ставить точку в разговоре и отношениях в целом, но всё равно два лучших бывших товарища продолжали вглядываться в каждую морщинку, полученную в длительном ожидании или агрессивном разговоре, словно пытались запомнить друг друга именно такими. Жалкими, опустошёнными, потерянными, но живыми. Так стараются запомнить близкого человека при смерти дети, чуя скорую кончину, но не имея никакой возможности помочь. Они не захотят пойти на похороны, ведь там больше не будет жизнерадостного, весёлого родственника. Они столкнутся с пустым взглядом, направленным в небо, и холодным грустным лицом, которое лишь отдалённо напоминает родное… — Я ушёл тогда не попрощавшись, — закончил свою речь Олежа, отрываясь от нелёгких воспоминаний. Парень сидел неподвижно на больничной скамье, сжимая руками деревянную поверхность, будто заново переживая тот день. Призрачный хвост некоторое время в нерешительности кружил под сиденьем, качаясь из стороны в сторону, но вскоре успокоился. Олежа встретился с взглядом Побрацкого и твёрдо решил признаться: — Дима, — на что парень с удивлением уставился на духа (было крайне неожиданно услышать своё имя в рассказе о не самом приятном знакомом и Олеже). — Знаешь, в нашем разговоре о моей смерти… я не всё тебе рассказал… Не завязанные шнурки, раскрытое окно, скорая… и Антон. Он был одним из последних моих воспоминаний. Я сам долго колебался насчет его причастности к убийству. Моя уверенность в нем и отголосок недоверия продолжали соперничать. Именно поэтому я не говорил о нем. Ведь ты бы обязательно решил, что он во всём виноват, но… Ты и без меня с этим прекрасно справился… — Олежа прислонился к стене, прикрыв глаза. — Я увидел его уже после падения… В этот момент Антон, лёжа на холодной простыни и изредка ощущая в груди ледяные металлические инструменты врачей, видел во сне последние дни, проведённые с Олежей… и без него, уже после ссоры. Те две ночи для Звёздочкина казались бесконечными. Мысли о ссоре мешали отдаться Морфею. С одной стороны, этот конфликт означал распад их небольшой группы. То есть, его жизнь, жизнь Дипломатора, больше не связана с жизнью одинокого студента, поэтому шантаж в такой ситуации явно будет бессмыслен. Но с другой… эта банда могла и не знать о разрыве… Как же сложно… Только на третье утро Антон вспомнил про вещи бывшего напарника. Вот он, повод вновь встретиться. Вновь попробовать завоевать доверие. Парень нашёл пыльную коробку и принялся за работу. В коробку полетели тщательно вырисованные чертежи, любимые Олежины книги, фотографии. Звёздочкин даже нашёл свой относительно недавний подарок на Новый год: миниатюрную фарфоровую фигурку мышки, осознанно стоявшей на задних лапках. Антон с умилением вспомнил, как сильно радовался Олежа новоприобретённому животному, с каким удовольствием он рассматривал каждую шерстинку. В машине он по привычке включил радио, шуршавшее на фоне что-то про выпускные в вузах, школах, садах, а сам до конца поездки размышлял, с какими словами подойти к своему выпускнику. Около общаги стояли десятки молодых мужчин, наряженных в красивые пиджаки. Накрашенные девушки с пышными причёсками и яркими платьями даже в ожидании своих кавалеров продолжали прихорашиваться. Оживлённый предпраздничный гул не умолкал. Антону не пришлось пробиваться сквозь толпу, чтобы найти знакомое лицо, ведь он знал Олежу слишком хорошо. Парень как обычно выйдет с небольшим опозданием, завязывая по полчаса шнурки и отвлекаясь на шум из улицы. Поэтому Звёздочкин не раздумывая зашёл в здание, неся на руках тяжёлое наследство друга. Он поднимался к входу здания медленно, всё ещё собираясь с мыслями. Едва Антон пересёк коридор, на мгновенье остановившись перед лестницей, на улице послышался одновременный протяжный крик десяток молодых девушек и взволнованные маты парней. На крики стала сбегаться вся общага, спускаясь со всех этажей. Каждый взгляд, с кем встречался Антон, выражал тревогу и беспокойство, на что он в растерянности замер на месте. Звериное любопытство просило побежать вслед за шумом толпы, но сердце рвалось наверх, к дорогому человеку. Чтобы убедиться, что он стоит там, рядом с остальными… А не является причиной криков… Он решился пойти против толпы, бежавшей к выходу, и ринулся на 5 этаж. С каждой преодолённой ступенькой, в груди нарастал страх, порожденный интуицией. Всё реже попадались перепуганные студенты, которых переполох на улице застал врасплох, всё дальше становился обеспокоенный галдёж. Тишина на нужном Антону этаже пугала и только возбуждала фантазию на создание страшных образов предчувствия. Не имея возможность открыть дверь руками, занятыми тяжёлым грузом, он с ноги ворвался в комнату. Никого. Внутри парня что-то оборвалось при виде картины весьма очевидной, но в которую невозможно поверить… Окно было раскрыто, а галстук, словно завядшая роза, лежал на подоконнике бледно-голубым очертанием былой красоты… Не может быть… Это не правда… Коробка с книгами, забытыми идеями и хрупкой фарфоровой фигуркой, тщательно спрятанной внутри, но всё равно вылезавшей наружу, оказалась на полу без единой царапины. Даже в опасную секунду Антон был крайне аккуратен со знакомыми вещами. Звёздочкин кинулся на улицу. Он перебрал в голове тысячи оправданий случившегося: Олежа выбежал на улицу с остальными, он изначально был внизу, его и не было в общаге весь день! Всё что-угодно, только не та самая роковая ошибка или… В ту секунду он не мог даже предполагать о каких-то вариантах подобных страшных исходов. На третьем этаже Антон услышал звук сирены, по звуку определил: скорая. Он запретил себе останавливаться, чтобы выглянуть в окно, лишь ускорился — нужно успеть раньше медиков. Спотыкаясь о последние ступени, он выскочил на оживлённую улицу. Найти место происшествия не составило труда: большое количество студентов стояло под окнами общежития. Парень просочился сквозь метровый слой людских душ. Его взгляд пробежался по головам… пока не остановился на окровавленном теле. Ноги были скрещены, словно падение произошло во время неоконченного шага. Кроссовки с не завязанными шнурками оставались чисто белыми, несмотря на подступившую к ним кровь. До боли знакомая клетчатая рубашка навсегда испорчена нестираемыми страшными пятнами. Антон не посмел подойти ближе и, с каждой секундой осматривая тело, всё чаще замечал знакомые детали и всё меньше хотел верить в случившееся… — В ту секунду мне очень не хватало поддержки, — с горечью вспоминал Олежа.- Я был так растерян из-за невозможности прикоснуться к самому себе, я вообще не понимал, что происходит. Поэтому я обоснованно принял всю ситуацию, как нереалистичный кошмар. Но самым худшим тогда стало появление Антона. Он стоял посреди толпы и словно отделялся от неё. Уставившись на мой труп, он не предпринял никаких действий. Он молча наблюдал за тем, как ко мне подбежали спасатели, как относили в скорую. Я впустую пытался докричаться до него. Мне было не так больно слышать неприятные слова в нашем последнем разговоре, как видеть бездействие друга в ту секунду… Антон, будто слыша разговор, вновь ощутил те страшные полугодового настоя терзания внутри себя. Какие чувства перемешались в нём в то мгновенье! Он счёл должным держаться на расстоянии от… пострадавшего, ведь любое вмешательство поставит под угрозу и его деятельность, и жизнь самого Олежи. Он не догадывался, что это падение станет для его друга судьбоносным и смертельным. Но с каким усилием он переборол желание помочь и, возможно, спасти! Медработники справились со своей работой быстро. Как только белоснежная карета скорой помощи, включив сирену, умчалась прочь, улица опустела от многочисленных зевак. Антон, скрепя сердцем, поднял разбитые очки, долго рассматривал их в руках. Он забрал их с собой, решив по дороге заехать в оптику… Он вновь плохо спал. Третья бессонная ночь давала о себе знать. Звёздочкин то впадал в дремоту, то вновь шёл на кухню за очередной рюмкой вина. Сказать, что он переживал — ничего не сказать. Огромный камень вины за тот разговор удвоился и стал настоящим неподъёмным грузом на сердце. Он мог бы сделать больше, если бы не его обязанность, сковавшая железными цепями правосудия и справедливости. Он часто подолгу смотрел на свой костюм Дипломатора, висевший в шкафу как вечное напоминание о его должности… Утром, с больной с похмелья головой и синяками под глазами, Антон сел перед телевизором. Как и в злополучный день, он всматривался в своё отражение, печально глядевшее ему в ответ. Звякнул пульт. Попытка хоть немного отвлечься оказалась крайне неудачной. Неопрятный мужчина с лохматой причёской тарахтел с нескрываемым удовольствием о падении бедного студента. Антон с отвращением потянулся переключить канал, как вдруг он услышал: — Душнов впал в кому на продолжительное время. Возможно, он не сможет из неё выкарабкаться… Звёздочкин не заметил, как прошла рабочая неделя. Он еле просиживал на рабочем месте и рвался в больницу сразу после работы. Сидя у больничной койки, Антон часами разговаривал с не слышащим его другом, пытаясь ухватиться хотя бы за частицы проведённого с ним времени. Его не покидала надежда. Он верил, что Олежа силён и справится с этим недугом. В пятницу, 19-го июня, он провёл в реанимации намного дольше обычного. Ближе к вечеру он чувствовал себя настолько уставшим из-за недельной бессонницы, что уснул прямо на стуле, едва державшись на месте. Разбудили его протяжный писк приборов и стук открытых окон от надвигавшейся бури. В белое помещение забежало несколько врачей, пытавшихся спасти впавшего в кому, но всё тщетно… Бледное лицо Олежи помертвело и, став бесконечно мраморного цвета, успокоилось, разгладились все морщины. Мягкие скулы скукожились, затвердев в это позе навсегда. Грудь хоть раз в секунду подавала признаки жизни, то поднимаясь, то опускаясь, теперь же навечно застыла, пустив минуту назад последнее облако выдоха… Один из врачей с видимым сочувствием крайне вежливо произнёс: — Нам жаль, что это произошло на Ваших глазах… Медленный вздох — медленный выдох. Антон, глядя исподлобья, не спеша задал вопрос: — Вы же говорили, что ему будет тяжело выйти из комы… — он сжал кулаки до побелевших костяшек пальцев, — как минимум несколько месяцев, не так ли? — Мы вообще не рассчитывали, что он выживет, — пожимая плечами, куда-то в сторону сказал доктор. — Поэтому наши слова были всего лишь… — Сволочи! Твари! — Антон с бешеным рвением кинулся на хирурга. Он был готов растерзать мужчину в тот же момент, начихав на все законы морали и права, если бы в драку не вмешались остальные. Ему насильно заломили руки за спину. — Успокойтесь, — снимая перчатки, заговорил побледневший от возмущения медик, — сейчас уже ничего не исправить. Не усложняйте жизнь себе и другим. Его выгнали, так и не дав попрощаться. Да он бы всё равно не нашёл слов для этого. Антон на автомате вышел из больницы, сел в машину. Он не помнил, как поднимался по лестнице, как открывал дверь… Он был настолько погружён в свои свинцовые, обволакивавшие душу оковами мысли, что, как ни странно, он очнулся только после третьей рюмки дорогого коньяка. Журнальный столик задрожал от вибрации телефона, что вытянуло человека из глубокого транса. — Алло, — уже слегка нетрезвым голосом ответил Антон. — Здравствуйте, — робко заговорила молоденькая медсестра, заранее обменявшись с ним телефонами. — Я, честно, прошу прощения за мой беспардонный звонок в не самый подходящий час… — Короче, — отрезал стеснительную речь Звёздочкин. Ему уже было плевать на всё: и на вежливость в частности. Девушка немного запнулась, но, судорожно вздохнув, продиктовала сухие факты: — Я нашла в руке Душнова записку. Не знаю, нужно ли Вам… — Присылай! — вновь прервал её Антон на сей раз на повышенных тонах. — Хорошо, как скажете, извините ещё раз… — она совсем запаниковала и под конец бросила трубку. «Записка?! Почему я её не заметил? Какого чёрта эта дура вспомнила о ней только сейчас?» — эти мысли не давали ему покоя. Он нервно смотрел в телефон, в ожидании проклиная девчонку за медлительность. Наконец, телефон вновь завибрировал. На присланной фотографии женская рука в голубой перчатке держала скомканный клочок бумаги со строчками, написанными кривым подчерком: … Младой певец Нашёл безвременный конец! Дохнула буря, цвет прекрасный Увял на утренней заре, Потух огонь на алтаре!.. Треснутый экран улетел в сторону дивана. Антон в ярости заходил по квартире, выкрикивая с оскаленными зубами: — Ублюдки! Я знал, что они в этом замешаны, но чтоб в открытую издеваться?! «Потух огонь на алтаре!» — передразнивая, повторил он последнюю строчку. — Решили процитировать поэта, погибшего по вине похожих придурков! Думают, самые умные! Кроме Пушкина, наверняка, больше никого не знают! Мерзавцы! — кричал он срывающимся голосом. — Я их выслежу! По подчерку, по отпечаткам определю, кто этот кусок текста написал! Они не смогут уйти от правосудия! Раздувая ноздри, он громко прерывисто дышал, будто в комнате не хватало воздуха. Машинально положив руку в карман, Антон нашёл две свежих помады ярко-красного цвета и недавно купленные, вычищенные до блеска очки. Его рука, напряжённая до боли, затряслась от волнения. Он взглянул на телевизор, на своё отражение, стоявшее в боевой позе и готовое разгромить всю квартиру. Взгляд вновь упал на руку. Очки со сложенной оправой выглядели жалкими, но в то же время занимали всю руку, оставив небольшое место для крохотных тюбиков. Сердце в трепете заколотилось, заставило биться пульс на жилистой шее. Разъярённо опрокинув стул, Звёздочкин бросился к шкафу. С силой выдернул костюм из вешалки, скомкал аккуратно выглаженную кофту с бронзовой буквой на ней и швырнул всё вместе с помадой в раковину. Щёлкнула спичка. Огонь, отражаясь в глазах, пожирал ткань, которая, съёживаясь, превращалась в пепел, плавил два пластиковых футляра, уничтожая всё, что хоть каплю напоминало личность Дипломатора. Спустя время на кухне стоял резкий запах копоти, а в чёрной от сажи раковине блестела расплавленная, напоминавшая кровь помада… Антон, тяжело дыша, сидел на полу, прижавшись спиной к кухонному гарнитуру. Кружилась голова. Слезились глаза от дыма, от ненависти к самому себе, от нескончаемой тоски. В квартире догорала половина души человека, друга и оратора…