48 глава:"Смотреть и молчать"

❗от лица Фушигуро❗ Огни парка аттракционов горели повсюду — красные, синие, золотые, — переливаясь и отражаясь в лужах на асфальте. Я шёл по аллее, засунув руки в карманы куртки, и смотрел прямо перед собой. Вокруг кипела жизнь: смеялись люди, играла музыка, где-то вдалеке завывала сирена аттракциона, а из палатки со сладкой ватой доносился запах жжёного сахара, смешанный с ароматом карамели и попкорна. Всё это должно было бы радовать, но я не чувствовал ничего. Или делал вид, что не чувствую. Команда разбрелась кто куда почти сразу. Юджи, Нобара и Тодо рванули к американским горкам. Я видел, как они садились в вагончик: Юджи и Тодо в первом ряду, Нобара позади них, с таким выражением лица, будто уже сто раз пожалела, что согласилась. Когда состав рванул с места, Тодо заорал: «БРАТ! ЭТО ВЕЛИКОЛЕПНО!» — и его голос перекрыл даже шум аттракциона. Юджи закричал в ответ: «Я ЗНАЮ! ЭТО ЛУЧШЕЕ, ЧТО С НАМИ СЛУЧАЛОСЬ!» — и они оба размахивали руками так, будто пытались взлететь. Нобара, сидевшая позади, орала на них: «ЗАКРОЙТЕ РТЫ, БУКАШКА ЗАЛЕТИТ!» — но её голос тонул в их воплях. Когда вагончик резко ушёл вниз, Юджи и Тодо заорали ещё громче, а Нобара, кажется, просто закрыла глаза и вцепилась в поручни. Со стороны это выглядело так, будто она была единственным взрослым, который сопровождал двух гиперактивных детей на прогулке. Маки, Инумаки и Панда направились к тиру. Я остановился неподалёку и наблюдал. Маки взяла в руки игрушечный пистолет — лёгкий, пластиковый, явно не рассчитанный на серьёзного бойца, — и прицелилась. Её первый выстрел был точным: банка слетела с полки и с грохотом покатилась по земле. Панда ахнул. Второй выстрел — ещё одна банка. Третий — мимо. Маки нахмурилась, поправила хват и выстрелила снова. Четвёртый — попадание. Пятый — попадание. К тому моменту, как она закончила, вокруг уже собралась небольшая толпа зрителей, которые перешёптывались и показывали на неё пальцами. Маки, не обращая на них никакого внимания, повернулась к продавцу и указала на огромного плюшевого медведя, висевшего на самом верху. — Этого, — сказала она. Продавец, слегка ошарашенный, снял медведя и протянул ей. Маки взяла его и, не глядя, вручила Панде. — Держи, — произнесла она. — И не теряй. Панда прижал медведя к груди, и его глаза — маленькие, чёрные, — засияли таким счастьем, что даже я это заметил. Он уткнулся носом в плюшевую шерсть и что-то тихо пробормотал — кажется, «спасибо». Инумаки поднял табличку с надписью «Лучший выстрел», и Маки, бросив на неё короткий взгляд, чуть усмехнулась. Я шёл по аллее, засунув руки в карманы куртки, и смотрел прямо перед собой, стараясь не замечать, как вечерний ветер холодит лицо. Парк аттракционов жил своей ночной жизнью — оглушительной, яркой, почти неестественной. Со всех сторон на меня давили звуки: визг американских горок, ритмичный бит музыки из танцевального павильона, звон колокольчиков у тира, обрывки чужих разговоров и взрывы смеха. Всё это сливалось в один сплошной гул, от которого хотелось сбежать в тишину. Но я не сбегал. Потому что рядом шла она. Асая двигалась как тень — бесшумно, отстранённо. Её обычная дерзкая грация исчезла, сменившись усталой, почти механической походкой. Она засунула руки в карманы лёгкой куртки, и я видел, как напряжены её плечи. В разноцветных вспышках фонарей её лицо казалось неестественно бледным, а тени под глазами — глубже, чем обычно. Она смотрела вперёд, на мелькающие огни, но взгляд был пустым, словно она видела что-то совсем другое. Что-то, что было страшнее любого аттракциона. Я заметил, как она поёжилась, когда мимо с громким смехом пробежала компания подростков. Заметил, как она чуть сильнее сжала край рукава, когда из палатки со сладкой ватой донёсся особенно громкий детский плач. Она была здесь, но в то же время — где-то далеко, в месте, куда я не мог добраться. И от этого было невыносимо. Невыносимо видеть её такой — и знать, что я ничем не могу помочь. Потому что не умею. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, что-то внутри меня кричит: «Остановись. Ты всё испортишь». Я всё ещё думал об этом, когда она вдруг остановилась у ларька с горячим чаем. Просто встала, глядя на пар, поднимающийся над бумажными стаканчиками. Её пальцы, когда она взяла один, заметно дрожали. От холода? Или от чего-то ещё? Я ничего не заказал. Просто стоял рядом и смотрел на неё — на то, как она обхватила стаканчик обеими руками, как поднесла его к лицу, вдыхая пар. Её волосы, рассыпавшиеся по плечам, чуть шевелились от ветра, а кончики пальцев покраснели от холода. В свете фонарей, пробивавшемся сквозь кроны деревьев, она казалась почти прозрачной. Хрупкой. И это зрелище отдавалось где-то глубоко внутри тупой, ноющей болью. Я хотел что-то сказать — что угодно, — но слова застревали в горле. — Ты весь вечер молчишь, — произнёс я наконец, и мой голос прозвучал ровно, почти безжизненно. Я не хотел, чтобы в нём было что-то — ни беспокойства, ни тревоги. Но, кажется, у меня не получилось. Она подняла на меня глаза. Уставшие, с красными прожилками, с тёмными кругами — следами бессонных ночей, которые она пыталась скрыть. — Ты тоже, — ответила она. Её голос был тихим, почти безжизненным. — Я всегда молчу. — Знаю. Это бесит. Я чуть приподнял бровь. Она всегда говорила то, что думала. Это раздражало. И в то же время... это было одной из тех вещей, которые я в ней... В общем, это было её чертой. Той самой, которая заставляла меня смотреть на неё чаще, чем следовало. Которая заставляла моё сердце биться быстрее, хотя я никогда не признался бы в этом. — А ты, — продолжил я, и слова выходили сами, без моего разрешения, — обычно говоришь слишком много. Споришь. Кричишь. Смеёшься. А сегодня — тишина. Это... непривычно. Она усмехнулась — коротко, невесело, — и сделала глоток чая. Пар от стаканчика поднимался в воздух и таял в темноте. — Может, я решила побыть в твоём стиле, — сказала она. — Попробовать, каково это — быть загадочной и молчаливой. Хожу, смотрю на всех свысока, ничего не говорю. Как ты. — Не идёт. — Что, прости? — Не идёт тебе, — повторил я, и голос прозвучал твёрже, чем я хотел. — Молчать. Ты не для этого создана. Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. Я тут же замолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это было слишком. Слишком искренне. Слишком... не так, как я обычно говорил. Я должен был промолчать. Должен был просто стоять и смотреть в сторону. Но я сказал. И теперь она смотрела на меня. Её глаза — янтарно-розовые, — встретились с моими. В них было что-то, от чего мне хотелось отвести взгляд — и в то же время не отводить его никогда. Удивление. Любопытство. И что-то ещё, чему я не мог дать названия. Что-то, что заставило моё сердце пропустить удар. — А для чего я создана? — спросила она, и её голос был тише, чем обычно. Почти шёпот. Почти интимный. Я помолчал. А потом ответил — словами, которые, наверное, ждали этого момента слишком долго: — Для того, чтобы говорить. Чтобы кричать. Чтобы смеяться. Чтобы спорить со мной. Чтобы... — я осёкся, чувствуя, как слова застревают в горле, острые и колючие. — Чтобы быть собой. Она смотрела на меня, и в её глазах что-то менялось. Что-то, от чего мне хотелось провалиться сквозь землю — и в то же время остаться здесь навсегда. Её пальцы, сжимавшие стаканчик, перестали дрожать. Она словно на секунду вернулась — из того далёкого, тёмного места, где блуждали её мысли. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было больше, чем просто благодарность. В нём было облегчение. Надежда. Может быть, даже что-то большее, о чём я боялся даже думать. Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. И мы снова пошли по аллее — просто рядом. Я не знал, что будет дальше. Не знал, что ей сказать. Не знал, как помочь. Но, наверное, иногда не нужно ничего говорить. Иногда достаточно просто быть рядом. И я был. Пока что. ********************************************* Мы шли по аллее, а я украдкой наблюдал за ней. В разноцветных вспышках фонарей её лицо то появлялось, то исчезало, как мираж. Она всё ещё была бледна, всё ещё напряжена, но что-то в ней менялось. Может быть, дело было в музыке, что гремела отовсюду, или в запахе сладкой ваты, что витал в воздухе. А может — в том, что мы наконец-то были не на поле боя. Просто шли. Просто были. И вдруг она замерла. Я проследил за её взглядом и увидел палатку со сладкой ватой. За прилавком стояла пожилая женщина с добрым, морщинистым лицом, в смешном полосатом фартуке и с платком на голове. Она ловко наматывала розовое облако сахара на деревянную палочку, и от этого зрелища веяло чем-то простым и уютным. Чем-то из детства. Чем-то, чего у меня никогда не было — или было, но я не помнил. Мои воспоминания о детстве были размытыми, как старые фотографии, выцветшие от времени: пустые комнаты, холодные взгляды, долгие часы в одиночестве. У меня не было таких моментов — когда мама покупает тебе сладкую вату, и ты идёшь по парку, держа её за руку, и весь мир кажется добрым. Но глядя на Асаю, я почти мог представить, каково это. Почти мог почувствовать. Асая замерла перед витриной, и я увидел то, чего не видел уже давно — может быть, с самого начала этого бесконечного лета. Её лицо осветилось. Глаза заблестели, губы чуть приоткрылись, и вся её обычная мрачность, всё напряжение, что копилось в ней последние дни, куда-то исчезли. Она смотрела на эту вату с таким искренним, почти детским восторгом, что у меня внутри что-то дрогнуло. Что-то, что я не мог контролировать. Что-то, что было сильнее меня — сильнее моих стен, сильнее моих принципов, сильнее всех моих попыток убедить себя, что мне всё равно. — О, смотри, какая! — выдохнула она, не отрывая взгляда от розового облака. — Я сто лет такое не ела. С детства, наверное. Мы с мамой ходили на ярмарку, и она всегда покупала мне такую. Розовую. Самую большую. Я помню, как держала её двумя руками — она была почти с мою голову, — и как сахар таял на языке, и как мама смеялась, глядя на меня, потому что я вся была в этом сахаре. С ног до головы. Как маленький розовый снеговик. Она говорила это с такой теплотой, с такой щемящей нежностью в голосе, что у меня перехватило дыхание. Я редко слышал, чтобы она говорила о маме. Почти никогда. И сейчас, в этом простом воспоминании, было столько любви, столько тоски по тому времени, когда всё было проще, что я не мог отвести от неё взгляда. Она стояла передо мной — маг, воин, человек, прошедший через ад, — и была просто девушкой, которая скучала по маме и по розовой сладкой вате из детства. И от этого контраста у меня внутри всё переворачивалось. Я смотрел на неё — на то, как её глаза сияют в свете фонарей, как она чуть приоткрыла рот, как её пальцы сжались в карманах в предвкушении, — и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Она выглядела... счастливой. По-настоящему счастливой. И я вдруг понял, что хочу, чтобы это длилось как можно дольше. Чтобы она улыбалась. Чтобы её глаза горели. Чтобы всё то тёмное, что преследовало её, отступило хотя бы на минуту. Хотя бы на одну минуту. Ради этого я готов был отдать всё, что у меня было. Она уже потянулась к карману, чтобы достать деньги, и тут её лицо изменилось. Сначала — недоумение. Потом — паника. Она похлопала по карманам куртки, потом по карманам джинсов, потом снова по куртке. Её брови сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. Я видел, как в её глазах — только что сиявших — начал гаснуть свет. Медленно, неумолимо, как закат, который уже не остановить. — О, чёрт, — пробормотала она. — Блин. Ни одной монетки. Серьёзно? Я что, кошелёк забыла? Да как так-то? Она ещё раз проверила все карманы, но результат был тем же. Её плечи поникли, а свет в глазах начал гаснуть окончательно. Она вздохнула — тяжело, разочарованно, — и уже собиралась развернуться и уйти. И в этом вздохе было столько смирения, столько привычки к тому, что хорошее всегда заканчивается, не успев начаться, что у меня сердце сжалось. Она не жаловалась. Не просила. Просто приняла это — как принимала всё в своей жизни: удары, потери, разочарования. Молча. С достоинством. С этой своей дурацкой, невыносимой привычкой не показывать, как ей больно. И тогда я, не думая ни секунды, шагнул вперёд. Моя рука сама нырнула в карман, достала деньги и протянула их продавщице. Я действовал на автомате. Просто потому что не мог видеть, как она расстраивается. Просто потому что это было... правильно. Потому что если есть хоть что-то, что я могу для неё сделать — пусть даже такая мелочь, как купить сладкую вату, — я сделаю это. Не раздумывая. Не спрашивая. Пожилая женщина взяла купюру, посмотрела на меня, потом на Асаю, и на её лице расцвела тёплая, понимающая улыбка — та самая, которая бывает только у людей, проживших долгую жизнь и научившихся видеть то, что скрыто за словами. — Вот, держите, юная леди, — сказала она, протягивая Асае готовую вату. — Хорошего вечера вам обоим. Берегите друг друга. Асая взяла палочку, но её глаза были устремлены не на вату, а на меня. В них было удивление — искреннее, глубокое, почти недоверчивое. Она смотрела на меня так, будто я сделал что-то невозможное. Будто я только что не купил ей вату за пару сотен йен, а подарил луну с неба. — Ты же не любишь такое, — сказала она, и в её голосе был вопрос. Не утверждение — именно вопрос. Она не понимала. Не могла понять, почему я это сделал. И я не мог ей объяснить. Потому что если бы я начал объяснять — мне пришлось бы сказать слишком многое. Я пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело как можно более безразличным. «Не смотри на неё так. Не показывай, что тебе не всё равно. Ты просто заплатил, потому что она забыла деньги. Это ничего не значит. Совсем ничего». — Ну, ты же, как всегда, всё забываешь и теряешь, — ответил я ровно, хотя внутри всё дрожало. — Проблемы с памятью — это серьёзно. Может, тебе к врачу? Я развернулся и пошёл вперёд, не дожидаясь ответа. Но через пару секунд услышал её шаги за спиной — быстрые, лёгкие. Она догнала меня, и я краем глаза увидел, как она отрывает кусочек ваты и отправляет в рот. На её лице снова появилось это выражение — тихого, почти невинного счастья. Она жмурилась от удовольствия, а розовые крупинки сахара прилипали к её губам и щекам. — Вкусно, — пробормотала она. — Очень вкусно. Спасибо. — Не за что, — ответил я, глядя прямо перед собой. Но краем глаза продолжал следить за ней. За тем, как она отрывает маленькие кусочки, как они тают у неё на языке, как она улыбается после каждого. И это зрелище отдавалось где-то глубоко внутри теплом, которое я не хотел признавать. — Хочешь попробовать? — вдруг спросила она, и я чуть не споткнулся. — Я не люблю сладкое. — Знаю. Но ты всё равно попробуй. Не будь занудой, Фушигуро. Всего лишь чуть-чуть. Она оторвала маленький кусочек, намотала его на палец и протянула мне. Я смотрел на её палец — на этот розовый комочек сахара, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. «Это просто вата. Просто её палец. Просто момент. Ничего особенного. Почему моё сердце колотится так, будто я пробежал десять кругов? Почему я не могу просто взять и...» — Ну же, — подтолкнула она. — Это просто вата. Я не кусаюсь. Обычно. Я колебался. А потом наклонился — медленно, неловко, — и взял губами этот кусочек. Сахар растаял на языке мгновенно — приторный, липкий, слишком сладкий. Он прилип к губам, и я почувствовал, как крупинки сахара тают на коже. — Ну как? — спросила она, и в её голосе было искреннее любопытство. — Слишком сладко, — ответил я. — Приторно. Как ты это ешь? — В этом весь смысл, Фушигуро. Сладкая вата и должна быть приторной. Иначе это не сладкая вата. Я хотел ответить что-то ещё, но вдруг замер. Потому что она протянула руку — медленно, почти невесомо, — и её палец коснулся моей губы. Той самой, к которой прилип кусочек ваты. Она всё ещё держала палец у моих губ, и я не мог пошевелиться. Сладкая вата — розовая, невесомая, приторная до тошноты — растаяла у меня на языке за секунду до того, как она коснулась меня. Я даже не понял, зачем вообще согласился попробовать. Я не любил сладкое. Никогда не любил. Но когда она протянула мне этот кусочек — намотанный на её палец, такой же розовый и невесомый, как она сама, — я не смог отказаться. Просто не смог. И теперь её палец замер в миллиметре от моих губ, а я стоял, как идиот, и чувствовал, как сахар прилип к нижней губе. А потом она его стёрла. Одним движением. Легко, почти невесомо. Кончик её пальца скользнул по моей губе — по самому краю, где всё ещё чувствовался сладкий след, — и убрал его. Это длилось меньше секунды. Меньше, чем удар сердца. Но я почувствовал это прикосновение всем телом. Кожа к коже. Её палец — тёплый, чуть шершавый от пороха после тира, — коснулся моей губы, и меня будто ударило током. Я перестал дышать. Буквально. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в твёрдый, колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выдохнуть. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я услышал его стук в ушах — гулкий, быстрый, оглушительный. Кровь прилила к лицу — горячая, предательская, — и я мог только молиться, чтобы в темноте парка, среди разноцветных вспышек фонарей, этого не было заметно. Но я знал — она заметит. Она всегда замечала то, что я пытался спрятать. Замечала каждую мою слабость. Каждую трещину в броне. И никогда не пользовалась этим. Никогда не смеялась надо мной так, как смеялась над другими. «Что она делает? — мысли заметались в голове, как стая вспуганных птиц. — Почему она это сделала? Она что, не понимает, что я чувствую? Или понимает? И поэтому... Нет. Нет, это просто случайность. Она просто убрала сахар. Ничего больше. Ничего. Не смей думать об этом. Не смей придавать этому значение. Это ничего не значит. Она не имела в виду...» Но её глаза говорили другое. Она замерла. Её палец всё ещё был в воздухе, в нескольких сантиметрах от моего лица, и она смотрела на меня — прямо, не отводя взгляда. Янтарно-розовые глаза, в которых отражались огни парка, смотрели так, будто она только что осознала то, о чём раньше не думала. Или думала, но не позволяла себе признать. Её зрачки были расширены — я видел это даже в полумраке, — а ресницы чуть подрагивали. В уголках этих глаз — тех самых, что всегда искрились дерзостью и вызовом, — сейчас стояло что-то совсем иное. Что-то хрупкое. Что-то, что она никогда не показывала никому. Кроме меня. И от этого осознания у меня перехватывало дыхание ещё сильнее. Она не двигалась. Просто смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто все те месяцы, что мы провели бок о бок — сражаясь, споря, спасая друг друга, — только сейчас сложились в одну-единственную картину. И эта картина её пугала. Так же, как пугала меня. Я не мог додумать эту мысль. Потому что если бы я её додумал — мне пришлось бы признать то, что я скрывал даже от себя. То, что пульсировало где-то глубоко внутри, как вторая кровеносная система. То, от чего моё сердце заходилось в бешеном ритме каждый раз, когда она оказывалась рядом. То, что я пытался похоронить под слоями стали и льда, но что неизменно пробивалось наружу — в каждом взгляде, в каждом молчании, в каждой секунде, проведённой рядом с ней. «Мне не всё равно. Давно уже не всё равно. Я не знаю, когда это началось. Может, тогда, в музыкальном классе, когда она сидела на полу, дрожащая и разбитая, а я стоял над ней и не знал, что сказать. Может, позже — на тренировках, когда она падала и вставала, снова и снова, и никогда не сдавалась, даже когда я бросал её через плечо снова и снова. Может, когда она поцеловала меня в лесу, чтобы спасти — и моё сердце остановилось, потому что я думал, что это конец. Может, когда она стояла передо мной в одном полотенце и смеялась, перекинув мокрые волосы через плечо, а я не мог отвести взгляд, хотя знал, что это неправильно. Я не знаю. Но это уже неважно. Важно то, что я чувствую сейчас. Сейчас, когда она смотрит на меня так. Сейчас, когда её палец только что касался моих губ. Сейчас, когда я не могу дышать». Она отступила на шаг. Всего на шаг. Но этого хватило, чтобы расстояние между нами, только что бывшее почти невидимым, вдруг стало ощутимым. Воздух, который стоял между нами — плотный, наэлектризованный, пропитанный запахом сахара и её духов, — дрогнул. Я видел, как она смутилась. Видел, как её щёки порозовели — не от холода, а от чего-то совсем другого. Видел, как она заправила прядь волос за ухо — машинальным, нервным жестом, который я замечал за ней тысячу раз, но который сейчас вдруг показался мне самым важным движением в мире. Её пальцы чуть дрожали. Она явно не ожидала от себя такого. Не планировала. Это вышло само собой — импульсивно, необдуманно, — и теперь она не знала, что делать с последствиями. — Ой, — выдохнула она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. Почти шёпот. Почти интимный. — Прости. Я не хотела... То есть хотела, но... Чёрт. Я просто... там сахар был. На губе. А ты стоял и не вытирал. Вот я и... Она замолчала, не закончив фразу. Отвела взгляд — резко, будто обожглась, — и уставилась куда-то в сторону, на гирлянды, на карусель, на что угодно, только не на меня. Её пальцы всё ещё теребили край рукава — тот самый нервный жест, который я замечал за ней тысячу раз, но никогда не придавал значения. А теперь придавал. Теперь я замечал всё. Каждое её движение. Каждый вздох. Каждую чёрточку на её лице, освещённом разноцветными огнями. Каждую ресницу, отбрасывающую крошечную тень на её щёку. Вокруг нас гремела музыка. Где-то на американских горках Тодо орал: «БРАТ! ЭТО БЫЛО ВЕЛИКОЛЕПНО! ДАВАЙ ЕЩЁ РАЗ!» — и Юджи вторил ему, его голос был полон того же щенячьего восторга. Нобара кричала им что-то в ответ — кажется, «вы меня тут одну не оставите, придурки!» — и её голос перекрывал даже шум аттракциона. Панда у ларька с игрушками прижимал медведя к груди, и его маленькие глаза сияли. Инумаки показывал табличку «Победа», и даже Маки, кажется, улыбалась краем губ, глядя на это безобразие. Мир вокруг жил своей жизнью — шумной, яркой, безумной. Но здесь, между нами, время застыло. Мы стояли друг напротив друга, и всё остальное перестало существовать. Только её глаза. Только моё сердце. Только это невозможное, пугающее, долгожданное чувство, которое я так долго пытался запереть внутри. Которое я отрицал, отталкивал, хоронил под холодными фразами и отстранёнными взглядами. Которое просыпалось каждый раз, когда она входила в комнату, и затихало, когда она уходила. Которое заставляло меня искать её глазами в толпе, даже когда я говорил себе, что это просто привычка. Даже когда я убеждал себя, что мне всё равно. Сейчас, когда она смотрела на меня так — с этим непонятным, пугающим и одновременно манящим выражением в глазах, — я не знал, что делать. Не знал, что сказать. Не знал, куда девать руки, которые всё ещё были в карманах, сжатые в кулаки. Костяшки побелели от напряжения — я чувствовал это даже сквозь ткань. Я чувствовал всё. Каждую клеточку своего тела. Каждый удар сердца, отдающийся в висках. «Я должен что-то сказать. Что угодно. "Ничего страшного". "Я не против". "Можешь сделать это снова". Но я не могу. Просто не могу. Потому что если я открою рот — оттуда вырвется что-то, о чём я потом пожалею. Или, наоборот, что-то, что я должен был сказать уже давно. А я не готов. Ни к тому, ни к другому. Я никогда не был готов. Я — Фушигуро Мегуми, и я не умею говорить о чувствах. Я умею только отталкивать, только молчать, только прятаться за своей стеной. И сейчас, стоя перед ней, я снова за неё спрятался. Как трус. Как всегда». ******************************************** ❗от лица Асаи❗ Мы отошли от ларька со сладкой ватой, и я всё ещё чувствовала на губах этот приторный, тающий сахар — и что-то ещё. Что-то, от чего моё сердце продолжало биться быстрее, чем следовало. Я не смотрела на Фушигуро. Не могла. Боялась, что если посмотрю — он увидит. Увидит то, что я сама ещё не до конца понимала. Поэтому я просто шла вперёд, засунув руки в карманы, и делала вид, что ничего не произошло. Нобара возникла рядом, как всегда, внезапно. Схватила меня под локоть и потащила в сторону, даже не спрашивая. — Так, всё, хватит с тебя сладкого, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — И хватит ходить с таким лицом, будто ты сейчас заплачешь. Идём. Тир. Я видела, Маки там чуть не разнесла весь стенд, и мне тоже надо. У меня стресс. А стресс лучше всего снимается, когда ты во что-то стреляешь. Проверено. Я не стала сопротивляться. Может быть, это было то, что мне нужно — просто делать что-то простое. Целиться. Стрелять. Попадать или не попадать. Не думать. Тир был ярко освещён. Гирлянды из разноцветных лампочек свисали с навеса, отражаясь в стеклянных витринах, а внутри, за прилавком, громоздились горы плюшевых игрушек — медведи, зайцы, единороги, какие-то нелепые розовые динозавры. Всё это великолепие подсвечивалось мягким золотистым светом, и от него веяло чем-то уютным и одновременно вызывающим — как будто эти игрушки бросали вызов: «Ну давай, попробуй, забери меня». За прилавком стоял парень. Молодой, наверное, чуть старше нас — может, двадцать, может, чуть больше. У него было открытое, приятное лицо, которое располагало к себе с первого взгляда: лёгкая небритость, тёмные волосы, небрежно выбивающиеся из-под кепки с логотипом парка, которую он носил козырьком назад. На фартуке, повязанном поверх простой футболки, красовалась нашивка с именем «Синдзи». Он явно скучал до нашего прихода — сидел, откинувшись на стуле, и лениво протирал один из пистолетов. Но когда мы с Нобарой подошли к стойке, его лицо мгновенно оживилось. Он выпрямился, поправил кепку и окинул нас взглядом — быстрым, оценивающим, но не наглым. Скорее, восхищённым. — О! — воскликнул он, и его голос был полон такого искреннего, почти детского восторга, что я невольно улыбнулась. — Какие люди! Девушки, добрый вечер! Или уже ночь? Неважно. Для вас — особый тариф. Три выстрела по цене двух. Специальное предложение. Только сегодня. Только для вас. Потому что вы явно заслужили. Он говорил это с лёгкой, кокетливой улыбкой, которая, кажется, была его профессиональной привычкой. Но в его глазах не было фальши — только искреннее желание угодить и, может быть, немного покрасоваться. Он явно наслаждался своей ролью. Я видела, как он чуть выпятил грудь, когда Нобара взяла пистолет, и как его пальцы невольно поправили край фартука, будто он готовился к важному выступлению. — Только давайте без читов, ладно? — добавил он, понижая голос до заговорщического шёпота и наклоняясь к нам через стойку. — Я тут видел, как вон та, с зелёными волосами, разнесла мой стенд. У меня до сих пор сердце ёкает. В прямом смысле. Я думал, она мне весь инвентарь перестреляет. Так что, девочки, будьте помягче, а? У меня смена до утра, мне ещё живым отсюда уйти надо. Нобара усмехнулась, беря в руки игрушечный пистолет — лёгкий, пластиковый, с красной нашлёпкой на рукоятке. — Не переживай, красавчик, — протянула она, и в её голосе была та самая дерзкая, вызывающая нотка, которая всегда появлялась, когда кто-то пытался с ней флиртовать. — Я с ней разберусь. Она мне ещё за ту тренировку должна. А ты пока можешь просто стоять и восхищаться. Я разрешаю. Она подмигнула парню. Тот, кажется, даже слегка покраснел под своей кепкой, но улыбка стала ещё шире. Его глаза загорелись тем особым огоньком, который появляется у людей, когда они понимают, что перед ними не просто клиент, а кто-то, с кем можно поиграть в эту весёлую, ни к чему не обязывающую игру. — Ого, — он театрально схватился за сердце и сделал вид, что пошатнулся. — Ну всё. Я убит. Наповал. Даже выстрела не понадобилось. Вы, девушка, опаснее любого пистолета. У вас, наверное, чёрный пояс по флирту, да? Или вы просто так, от природы? Нобара фыркнула, но я заметила, как уголки её губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. Ей это нравилось. Определённо нравилось. Она повертела пистолет в руках, примеряясь к весу, и бросила на парня короткий, оценивающий взгляд. — От природы, — ответила она. — И вообще, хватит болтать. У тебя тут банки сами себя не собьют. Давай, включай свою шарманку. — Слушаюсь, босс! — Синдзи отдал честь и нажал кнопку на пульте. Мишени ожили, загорелись огоньки, и стенд наполнился механическим жужжанием. — Прошу! Ваше поле боя, мадам. Нобара прицелилась. Я видела, как она щурится, как её пальцы сжимают рукоятку, как она чуть выдыхает перед выстрелом — совсем как на тренировках. Первый выстрел — банка слетела с полки и с грохотом покатилась по земле. — О! — Синдзи захлопал в ладоши. — Браво! Потрясающе! Вы, случайно, не из спецназа? Или, может, вы супергерой? У вас есть секретная личность? Признавайтесь, я никому не расскажу. — Может, и есть, — Нобара чуть усмехнулась и снова прицелилась. Второй выстрел — мимо. Третий — снова мимо. Четвёртый — попала, но только по краю, банка покачнулась, но не упала. Пятый — снова промах. — Вот же ж! — Нобара с досадой хлопнула ладонью по стойке и дунула на ствол пистолета, будто он перегрелся. — Чёрт! Надо было больше прокачивать стрельбу! Это всё потому что я устала. Да-да, именно поэтому. У меня рука дрожит после вчерашнего. И вообще — эти пистолеты кривые. Специально подкрученные. Я уверена. Синдзи развёл руками с притворным сочувствием, и его лицо приняло выражение глубочайшей скорби. — О, конечно. Это всё пистолеты виноваты. Не вы. Ни в коем случае. У нас тут специальная партия — для профессионалов, которые не могут попасть в банку с двух метров. Я их лично подкручиваю по утрам. Чтобы жизнь мёдом не казалась. Нобара бросила на него такой взгляд, что любой другой на его месте, наверное, спрятался бы под прилавок. Но Синдзи лишь рассмеялся — легко, открыто, — и подмигнул ей в ответ. — Ладно, ладно, шучу, — он примирительно поднял руки. — Вы отлично стреляли. Почти. Но ваша подруга, кажется, хочет попробовать? Он перевёл взгляд на меня, и его глаза — тёмные, живые, с искорками интереса — задержались на моём лице чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Я почувствовала, как его взгляд скользнул по моим волосам, по щеке, по губам — не нагло, но достаточно откровенно, чтобы я это заметила. Но в этом взгляде не было ничего пошлого. Скорее, он смотрел на меня так, как смотрят на красивую картину — с искренним восхищением, но без претензии на обладание. Он чуть наклонился ко мне через стойку, и его голос стал ниже, мягче, но всё с той же тёплой, дружелюбной интонацией: — Ну а ты? Попробуешь? Обещаю, для такой красивой девушки у меня особый приз. Лично от меня. Если попадёшь хотя бы пару раз — дам выбрать что-то из нижнего ряда. Честное слово. И даже не буду подкручивать пистолет. Специально для тебя. Такой вот эксклюзив. Он подмигнул мне — точно так же, как до этого Нобаре, — и я вдруг поняла, что он делает это не потому, что хочет завоевать моё внимание. Просто он был таким. Весёлым. Лёгким. Ему нравилось дарить людям хорошее настроение, и он делал это со всеми — с Нобарой, со мной, наверное, с каждым посетителем. И от этого его кокетство не раздражало, а наоборот — вызывало улыбку. Я взяла пистолет. Холодный пластик лёг в ладонь, как что-то знакомое. Первый выстрел — мимо. Второй — попадание. Третий — снова попадание, банка слетела с полки и покатилась по полу. — Ого! — Синдзи даже подался вперёд, и его глаза заблестели от искреннего восхищения. — Довольно-таки неплохо! Серьёзно, у нас тут редко кто так стреляет. А для девушки — вообще феноменально! Ты раньше тренировалась? Или это природный талант? Если честно, я впечатлён. И даже немного напуган. Вы, девушки, сегодня явно в ударе. У меня тут целый спецотряд, а не посетительницы. — Приходилось, — ответила я, чуть улыбнувшись. — Работа такая. — Работа? — он удивлённо приподнял бровь, и на его лице отразилось искреннее любопытство. — И что же у вас за работа такая, где нужно так стрелять? Вы что, спецагенты? Или, может, охотницы на вампиров? — он драматично понизил голос и огляделся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — У нас тут, знаете ли, вампиров нет, но если появятся — я буду знать, кого звать. Оставьте мне визитку. Или номер телефона. На всякий случай. Чисто в профессиональных целях. Я усмехнулась. Он был забавным. Действительно забавным. И, кажется, Нобара думала так же. Она стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за нашим диалогом с той самой ехидной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. А потом, когда Синдзи наклонился ко мне, чтобы подать упавшую пульку, она вдруг повернулась ко мне и тихо, так, чтобы слышала только я, произнесла: — Классные здесь парни, да? Симпатяшка такой. И весёлый. И готовит, наверное, вкусно. Вон, смотри, как старается. — Нобара... — А что? — она сделала невинное лицо, но её глаза горели тем самым опасным огоньком. — Я просто констатирую факт. Парень — огонь. Милый, кокетливый, с ямочками на щеках. И смотрит на тебя так, будто ты — восьмое чудо света. И на меня так же. Он, по ходу, со всеми такой. Но это не делает его менее симпатичным. Может, нам его с собой забрать? Будет наш личный тирщик. Будет нас веселить в перерывах между миссиями. Она подмигнула мне, и я невольно рассмеялась. Нобара была Нобарой. И, кажется, этот парень действительно поднял ей настроение. Синдзи тем временем выпрямился и обвёл рукой прилавок с призами. Его жест был полон театральной щедрости. — Ну, ты попала не все разы, но... для такой меткой девушки у меня есть особое предложение. Можешь выбрать что-то из нижнего ряда. Маленькое, но от души. Всё, что захочешь. Кроме медведя — медведя я берегу для особых случаев. Но для тебя, так и быть, могу сделать скидку на следующий раз. И для твоей подруги тоже. Она хоть и промазала, но я её прощаю. За обаяние. — Эй! — возмутилась Нобара. — Я вообще-то тоже попала! — Один раз, — уточнил Синдзи. — Это тоже считается! — Считается, считается, — он примирительно поднял руки. — Ты вообще вне конкурса. Ты сразила меня не выстрелами, а улыбкой. Это отдельная номинация. Нобара фыркнула, но я видела, что она польщена. Она поправила волосы — машинальным, почти кокетливым жестом, — и отвернулась, делая вид, что разглядывает призы. Я скользнула взглядом по полке. Плюшевые зайцы с глупыми улыбками. Розовые единороги с блестящими гривами. Брелоки-сердечки, которые, наверное, обычно выигрывали парочки на свиданиях. И вдруг — маленький волк. Он лежал в углу, почти незаметный среди ярких, кричащих игрушек. Серый, с жёлтыми глазами-бусинами — не страшный, но настороженный. Его пасть была чуть приоткрыта, будто он собирался зарычать, но передумал. В его позе было что-то одинокое. Что-то гордое. Что-то, отчего у меня внутри всё сжалось. — Этого, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. Я указала на волка, и Синдзи проследил за моим пальцем. — Волка? — переспросил он, явно удивлённый. — Не зайца? Не единорога? Обычно девушки берут что-то более... милое. Хотя, знаешь, в этом есть свой стиль. Волк — это сильно. Мне нравится твой выбор. Волки — они верные. И одиночки. Но когда находят свою стаю — не отпускают. Он сказал это так просто, так обыденно, что я на мгновение замерла. Откуда он знал? Или это было просто совпадение — одна из тех вещей, которые говорят работники парков, чтобы сделать посетителям приятно? Я не знала. Но его слова застряли у меня в голове. Я сжала брелок в ладони. Маленький. Нелепый. И почему-то важный. — Ладно, волчица, — хмыкнула Нобара, которая, кажется, уже потеряла терпение. Она взяла меня под руку и потянула прочь от прилавка. — Пойдём, а то твой хмурый волк там один скучает. Стоит, наверное, у фонаря и делает вид, что ему всё равно. А сам, небось, высматривает тебя в толпе. — Он не мой, — машинально ответила я, и это прозвучало так же автоматически, как всегда. — Ага, конечно. И волк этот ты выбрала случайно. И вспомнила, наверное, о погоде. И брелок в карман убрала просто так. Потому что он тебе не нужен и вообще ничего не значит. Я всё поняла, Асая. Я же не слепая. Я не ответила. Я просто шла рядом с ней, чувствуя, как маленький брелок лежит в моём кармане — лёгкий, почти невесомый, — и почему-то от этого становилось теплее. Позади нас Синдзи крикнул: — Заходите ещё, девушки! Буду ждать! И подругу с зелёными волосами больше не пускайте — у меня сердце одно! Нобара махнула рукой, не оборачиваясь. — Не дождёшься, красавчик! И мы пошли дальше, в ночь, полную огней, музыки и чего-то, что только начинало разгораться. Может быть, я когда-нибудь отдам этот брелок ему. Может быть, нет. Но сейчас он был здесь. И этого было достаточно. ******************************************** ❗от лица автора❗ Темнота накрыла их мгновенно — густая, вязкая, почти осязаемая. Она пахла плесенью, старым деревом и чем-то сладковатым, напоминающим больничный антисептик. Пол под ногами был неровным — то ли каменная крошка, то ли что-то, что хрустело при каждом шаге, — и в этом хрусте чудилось что-то зловещее. Асая машинально прижалась плечом к чьему-то плечу — кажется, Нобары, — и пошла вперёд, вглядываясь в темноту. — Ну и где ваши страшилки? — громко спросила Нобара, и её голос эхом разнёсся по коридору. — Я тут вообще-то жду, когда меня начнут пугать! Эй! Вы там, за стенами! У вас работа вообще-то! — Может, у них перерыв, — предположил Юджи. — Какой перерыв?! Я платила деньги! Ответом им стал тихий, протяжный скрип — такой, какой бывает, когда открывается давно не смазанная дверь. Скрип раздался откуда-то слева, и все одновременно повернули головы. Вспышка. Яркая, режущая глаза — на долю секунды коридор осветился мертвенно-бледным светом, и они увидели фигуру. Женщина в белом платье, с длинными чёрными волосами, закрывающими лицо, висела в воздухе в нескольких метрах от них — не стояла, именно висела, — и её руки безвольно болтались вдоль тела. Ткань платья колыхалась, хотя сквозняка не было. Под ней не было ног — только пустота, только край подола, теряющийся в темноте. Её пальцы — длинные, неестественно бледные — были растопырены, будто она только что отпустила что-то... или кого-то. Вспышка погасла. Темнота снова сомкнулась. — А-А-А-А! — Нобара взвизгнула и отпрыгнула назад, врезаясь спиной в Юджи. — Ты чего?! — Юджи, который тоже подпрыгнул от неожиданности, схватился за сердце. — Это же просто тётка на верёвках! Просто спецэффекты! — Я знаю! — огрызнулась Нобара. — Просто... она выскочила слишком быстро! Я не ожидала! И ты сам подпрыгнул, между прочим! — Я не подпрыгнул. Это был тактический манёвр. Я проверял пол на прочность. — Ты проверял... что?! Ты просто испугался! — Ничего я не испугался! Я вообще ничего не боюсь! Кроме, может быть, когда Сукуна берёт контроль, но это другое! — Тодо, — Нобара резко развернулась к нему, всё ещё прижимая руку к сердцу. — Ты чего молчишь? Ты видел эту тётку? Она висела в воздухе! Прямо там! Как она это сделала?! — Я анализировал, — ответил Тодо, и его голос был подозрительно спокойным. — Это была голограмма. Или проекция. Или хорошо замаскированный актёр на тросах. В любом случае, это не было настоящим. В отличие от моей дружбы с братом Юджи, которая абсолютно реальна. И я рад сообщить, что ни один из нас не закричал. Пока что. — Я не кричал, — подтвердил Юджи. — Ты вскрикнул, — поправила Нобара. — Это был возглас удивления! Это другое! Правда, Тодо? — Правда, брат. Это был мужественный возглас удивления. Я сам его издал. Мы издали его вместе. В унисон. — Вы оба заорали, — резюмировала Маки. — Я слышала. У меня до сих пор в ушах звенит. — Лосось, — подтвердил Инумаки, и Панда перевёл: — Он говорит, что это было громко. И что вы оба проиграли. — Мы не проиграли! — хором возмутились Юджи и Тодо. Они пошли дальше. Коридор петлял, как змея, уводя их всё глубже. Стены здесь были другими — не просто крашеными панелями, а чем-то, что напоминало настоящий камень, холодный и влажный на ощупь. Асая провела по ним ладонью — поверхность была шершавой, грубой, и от неё веяло холодом, который не имел ничего общего с кондиционерами. Казалось, будто сам воздух здесь был пропитан страхом — страхом всех, кто проходил через эту комнату до них. С потолка свисали бутафорские внутренности — кишки, сердца, какие-то бесформенные куски плоти, которые задевали плечи, заставляя вздрагивать. Они были сделаны из резины, но в темноте, в этом мертвенном полумраке, они казались до ужаса настоящими. Асая чувствовала, как они скользят по её волосам, по плечам — холодные, липкие, — и каждый раз по спине пробегала дрожь. Где-то капала вода — размеренно, гипнотически, — и этот звук отдавался эхом, создавая иллюзию, что они не одни. Что кто-то идёт за ними. Следит. Ждёт. — Мне это не нравится, — пробормотал Юджи, и в его голосе уже не было прежней бравады. — То есть, я понимаю, что это всё ненастоящее, но... тут очень атмосферно. Слишком атмосферно. Как в фильме ужасов, где герои заходят в дом, а ты такой: «Не ходите туда, идиоты!» А они всё равно идут. И мы идём. Как идиоты. — Это просто лабиринт, — ответила Маки, но её голос звучал чуть напряжённее, чем обычно. — Просто комната с актёрами. Ничего больше. — Но актёры-то где? — Нобара оглядывалась по сторонам, и её рука непроизвольно сжалась на поясе, где обычно висел молот. — Они должны выпрыгивать, а тут тишина. Это пугает больше, чем когда они выпрыгивают. Понимаете? Тишина — это страшнее. Потому что ты не знаешь, когда... В этот момент из-за поворота с диким воплем выскочила фигура — человек с топором в руке и в маске, изображавшей лицо, будто оплавленное огнём. Кожа на маске была неестественно гладкой, покрытой волдырями и шрамами, а глаза — пустые, чёрные провалы — смотрели прямо на них. Он замахнулся, и лезвие топора — к счастью, резиновое, — просвистело в воздухе прямо перед лицом Асаи. Она вскрикнула, дёрнулась назад и почувствовала, как кто-то хватает её за плечо. — Асая! — голос Нобары. — Ты в порядке? Это просто актёр! — Я в порядке, — выдохнула Асая. Сердце колотилось где-то в горле. — Просто... он реально похож на того, с моста. На лысого. Только с топором. — Не напоминай про мост, — пробормотал Юджи. — После того, что там было, меня вообще сложно напугать каким-то... Договорить он не успел. Сзади, прямо у него над ухом, раздался низкий, утробный смех — тот самый, который не мог принадлежать ни одному из его друзей. Юджи взвизгнул — да, именно взвизгнул, — и отскочил в сторону, выставляя перед собой кулаки. — КТО ЭТО?! ГДЕ?! ЧТО?! — Это я, — раздался голос Панды. — Извини. Я просто... засмеялся. Ты так забавно рассуждал про то, что тебя сложно напугать. — Панда! — Юджи схватился за сердце. — Ты меня чуть до инфаркта не довёл! Я думал, там монстр! — Я и есть монстр, вообще-то. — Ты не монстр! Ты Панда! — Это одно и то же. Просто я очаровательный монстр. С мягкой шерстью. — Лосось, — согласился Инумаки, и в темноте было непонятно, смеётся он или просто комментирует. Они двинулись дальше, и коридор вдруг начал сужаться. Стены сдвигались — медленно, неумолимо, — и им пришлось идти гуськом. Асая оказалась зажатой между Нобарой впереди и кем-то позади. Она не оборачивалась, но знала: это Мегуми. Чувствовала его присутствие — знакомое, спокойное, надёжное. Чувствовала его дыхание на своём затылке — ровное, размеренное, — и это странным образом успокаивало. В этой кромешной темноте, среди искусственных криков и бутафорской крови, он был единственным, что казалось настоящим. Стены продолжали сдвигаться, и идти становилось всё труднее. Воздух стал спёртым, тяжёлым, и каждый вдох давался с усилием. Асая чувствовала, как паника — липкая, холодная, — подбирается к горлу. Она не боялась темноты. Не боялась монстров. Но замкнутые пространства... это было другое. Это было то, с чем она никогда не могла справиться до конца. — Всё нормально, — раздался голос Мегуми прямо у неё над ухом. Тихий, спокойный. — Это просто комната. Стены не сомкнутся до конца. Я проверял механизм перед входом. — Ты... проверял механизм? — она чуть повернула голову, но не увидела его лица — только смутный силуэт в темноте. — Конечно. Я всегда проверяю. Она замолчала. Что-то в его голосе — в этом простом, будничном признании, — заставило её сердце забиться быстрее. Он всегда был таким. Всегда следил. Всегда проверял. Всегда был рядом, даже когда она этого не замечала. Он не ответил. Но она почувствовала, как его рука на мгновение коснулась её плеча — легко, почти невесомо, — и тут же исчезла. Он не сказал больше ни слова. Просто продолжил идти за ней — молча, спокойно, как тень. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Они вышли в большой зал. Здесь было чуть светлее — тусклые лампы под потолком отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени. В центре зала стоял стол — старый, деревянный, покрытый чем-то, что в этом освещении казалось засохшей кровью. На столе лежали разбросанные медицинские инструменты — скальпели, щипцы, какие-то жуткие приспособления, назначения которых Асая не знала и знать не хотела. Вдоль стен тянулись клетки — пустые, но их прутья были покрыты ржавчиной, которая подозрительно напоминала... — Это не ржавчина, — прошептала Нобара. — Это кровь. — Это краска, — поправила Маки. — Не драматизируй. — Откуда ты знаешь?! Может, это настоящая кровь! Может, тут реально кого-то... Договорить она не успела. Из клетки, которая только что была пустой, с душераздирающим воплем выскочила фигура — человек в рваной одежде, с лицом, залитым чем-то алым. Он бросился прямо на Нобару, и она закричала так громко, что у Асаи заложило уши. — УБЕРИТЕ ЕГО! УБЕРИТЕ! ОН НАСТОЯЩИЙ! ОН НАСТОЯЩИЙ, Я ВАМ ГОВОРЮ! — Да не настоящий он! — Юджи схватил её за плечи и оттащил назад. — Это актёр! Смотри, он уже уходит! Действительно, «монстр», выполнив свою задачу, уже скрылся за поворотом, и из темноты донёсся его приглушённый смех — на этот раз вполне человеческий. — Ненавижу это место, — выдохнула Нобара. — Серьёзно. Кто вообще придумал этот аттракцион? У этого человека явно проблемы с головой. — Ты проиграла, — торжественно объявил Тодо. — Ты закричала три раза. Это абсолютный рекорд. — Я не кричала! Я... я предупреждала! Это разные вещи! — Это был крик, — подтвердил Панда. — Я слышал. Очень громкий. У меня до сих пор в ушах звенит. — Лосось, — кивнул Инумаки. Они пошли дальше, в следующий коридор — узкий, тёмный, с низким потолком, который заставлял даже Маки слегка пригибаться. Асая шла впереди — Нобара почему-то пропустила её вперёд, сказав, что «хватит с меня монстров на сегодня, пусть теперь Хомура принимает удар на себя». Асая не спорила. Ей было всё равно. Она просто шла, вглядываясь в темноту, ожидая очередной вспышки, очередного крика, очередного... И тут оно выскочило. Прямо перед ней — из стены, которая только что была глухой, — с оглушительным рёвом вырвалась фигура. Огромная, закутанная в чёрный балахон, с лицом, скрытым под капюшоном, из-под которого горели два красных огонька. Фигура взмахнула руками — длинными, неестественно тонкими, с когтями, — и закричала. Не просто закричала — издала звук, который был выше и пронзительнее, чем любой человеческий голос. Звук, от которого кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар.Это он.. Был похож на того, кто не давал ей покоя уже столько времени. Асая вскрикнула. Инстинктивно. Её тело среагировало быстрее разума — она резко дёрнулась назад, пытаясь отшатнуться, уйти от этой твари, которая была слишком похожа на то, что она видела. Слишком похожа на... Она врезалась спиной во что-то твёрдое. Столкновение было таким резким, что воздух вылетел из лёгких. Она пошатнулась, теряя равновесие, и уже приготовилась упасть — на этот чёртов холодный пол, покрытый бутафорской кровью и хрустящей каменной крошкой, — но чьи-то руки подхватили её. Быстро. Уверенно. Одна ладонь легла на её плечо, вторая — на талию, и она почувствовала, как кто-то крепко прижимает её к себе, не давая упасть. Она обернулась — резко, испуганно, — и встретилась взглядом с Мегуми. Он стоял прямо за ней — так близко, что она чувствовала тепло его тела даже сквозь одежду. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, но в глазах — тёмных, глубоких — она увидела не холод, не отстранённость, а что-то совсем другое. Тревогу. Настоящую, живую тревогу. Его руки всё ещё держали её — одна на плече, другая на талии, — и он не спешил их убирать. Он не спросил, в порядке ли она. Не сказал ни слова утешения. Просто смотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, — и в этом взгляде было всё: беспокойство, облегчение от того, что она не упала, и что-то ещё, что он прятал слишком глубоко. Его пальцы на её плече чуть сжались — едва заметно, — а потом он медленно, почти неохотно убрал руки. Но прежде чем отступить, задержался на мгновение. Всего на одно короткое, бесконечное мгновение. — Это просто актёр, — сказал он. Его голос был тихим, почти хриплым. — Ничего больше. — Я знаю, — ответила она. — Просто... Он не перебил. Не стал успокаивать. Просто кивнул и остался стоять рядом. Она видела по его лицу — он понял. Понял без слов. И от этого понимания ей стало легче. Потому что он не жалел её. Не считал слабой. Просто принимал. Такой, какая она есть. — Эй, вы там живы? — голос Нобары раздался откуда-то спереди. — Мы тут вообще-то ждём! Вы чего застряли? Асая быстро отстранилась, поправила волосы и пошла вперёд, к выходу, который уже виднелся в конце коридора — светящийся, манящий, обещающий безопасность. Мегуми двинулся следом. Она слышала его шаги за спиной — ровные, спокойные. Он не спрашивал, в порядке ли она. Не говорил ни слова. Просто был рядом. Как всегда. Они вышли через чёрный занавес на другой стороне зала, моргая от яркого света гирлянд. Оказалось, что Комната страха вывела их на другую аллею, к ларькам с едой и сувенирами. Нобара всё ещё возмущалась, размахивая руками, Юджи спорил с Тодо о том, кто кого испугался первым, Панда и Инумаки обсуждали что-то на своём языке. Маки шла позади всех, и выражение её лица было, как всегда, невозмутимым. Асая остановилась на мгновение, переводя дух. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, и она не сразу поняла, почему. То ли из-за той твари в балахоне. То ли из-за того, что его руки только что держали её. И, кажется, не хотели отпускать. Мегуми стоял рядом, засунув руки в карманы. Он не смотрел на неё. Просто стоял и молчал. Но она знала: он ждал. Ждал, когда она пойдёт дальше, чтобы снова идти следом. Как всегда. ******************************************* ❗от лица Фушигуро❗ Я шёл по аллее, засунув руки в карманы, и не смотрел по сторонам. Команда снова куда-то рванула — кажется, Нобара уговорила всех пойти на «Башню падения», аттракцион, где кабинка с людьми резко летит вниз с высоты. Они звали меня. Конечно, звали. Юджи кричал что-то про то, что это «просто гравитация, Фушигуро, ничего страшного», Нобара добавила что-то про то, что я «и так вечно хмурый, может, хоть адреналин лицо разгладит». Даже Маки, проходя мимо, бросила: «Идём, не будь занудой». Я отказался. Просто покачал головой и остался стоять у ларька с горячим чаем. Они убежали — шумные, весёлые, живые. А я остался. Один. С телефоном в руке. Звонок раздался несколько минут назад. Я отошёл в сторону, подальше от музыки и криков, чтобы услышать голос в трубке. Это была медсестра из больницы — той самой, где лежала Цумики. Её голос был ровным, профессиональным, но я слышал в нём то, что она пыталась скрыть: усталую, безнадёжную интонацию человека, который слишком часто сообщает плохие новости. — Фушигуро, мы провели повторное обследование. Боюсь, улучшений нет. Более того... показатели немного ухудшились за последние сутки. Лекарства, которые мы вводим, дают всё меньший эффект. Мы пробуем новые комбинации, но... пока безуспешно. Мы делаем всё, что можем, вы же знаете. Но вы должны быть готовы. Я ничего не ответил. Просто слушал. Слушал, как она говорит что-то про следующий осмотр, про консультацию с другим специалистом, про то, что «надежда есть всегда». Я знал эту фразу. Слишком хорошо знал. Её повторяли каждый раз, когда ничего не могли сделать. Каждый раз, когда ситуация становилась только хуже. Каждый раз, когда надежды становилось меньше, а слов — больше. — Спасибо, — сказал я. — Держите меня в курсе. И сбросил вызов. Теперь я стоял у ларька, сжимая телефон в руке, и смотрел на экран, который уже погас. В отражении тёмного стекла я видел своё лицо — такое же тёмное, такое же пустое. Вокруг кипела жизнь. Где-то совсем рядом, на «Башне падения», кабинка с визгом летела вниз, и десятки голосов сливались в один сплошной вопль — восторженный, испуганный, живой. Гирлянды мигали разноцветными огнями, отражаясь в мокром асфальте. Пахло сладкой ватой, жжёным сахаром, хвоей. Кто-то смеялся — громко, заразительно, — и его смех эхом разносился по аллее. Кто-то спорил о том, на какой аттракцион пойти дальше. Кто-то обнимался, кто-то фотографировался, кто-то просто шёл, держась за руки. А я стоял и смотрел вниз. На свои кроссовки. На мокрый асфальт под ногами. На трещины в бетоне, которые расходились во все стороны, как паутина. Телефон в моей руке нагрелся от долгого разговора. Я всё ещё сжимал его — слишком сильно, — и края корпуса впивались в ладонь. Я чувствовал, как побелели костяшки пальцев. Чувствовал, как дрожит рука — едва заметно, но я чувствовал. И я ничего не мог с этим сделать. «Мы убили то проклятие. Чрево. То, что появилось на мосту. То, что было связано с тем местом, куда ходила Цумики. Мы думали — если уничтожить его, если разорвать эту связь, если убрать источник проклятия — ей станет лучше. Должно было стать лучше. Это было логично. Проклятие, порождённое тем мостом, теми смертями, той историей — оно держало её. Мы убили его. Мы сделали всё правильно. Всё, чему нас учили. Всё, что должен делать маг». Я сжал телефон ещё сильнее. Пластик жалобно скрипнул, и я почувствовал, как корпус чуть прогнулся под моими пальцами. Где-то на грани сознания мелькнула мысль, что я могу его сломать. Мне было всё равно. «Но ничего не изменилось. Ей не стало лучше. Даже наоборот. Хуже. Показатели упали. Лекарства перестали работать. Значит... значит, дело не в нём. Не в том проклятии. Причина не в мосте. Не в тех смертях. Не в той истории. Причина в чём-то другом. В чём-то, чего я не вижу. В чём-то, что я упустил». Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо. Цумики. Бледное, неподвижное, с закрытыми глазами. Она лежала на больничной койке уже который месяц — тихая, безмолвная, опутанная проводами и трубками. Я приходил к ней, когда мог. Сидел рядом. Говорил с ней — хотя не умел говорить. Рассказывал про команду, про Юджи, про миссии. Рассказывал про Асаю. Вернее, не рассказывал — просто иногда её имя срывалось с губ, когда я говорил о чём-то другом. Цумики всегда хотела, чтобы у меня были друзья. Чтобы я не был один. И теперь, когда они у меня были... её здесь не было. Она не видела этого. Не знала. И, возможно, никогда не узнает. «Почему? — эта мысль пульсировала в голове, как вторая кровеносная система. — Почему ничего не работает? Почему, что бы я ни делал, всё становится только хуже? Я тренируюсь — но этого недостаточно. Я сражаюсь — но врагов становится только больше. Я пытаюсь защитить тех, кто мне дорог, — но они всё равно страдают. Цумики. Асая. Все. Я не могу их защитить. Я никогда не мог. Я просто... я просто притворяюсь. Делаю вид, что контролирую ситуацию. Но на самом деле — я беспомощен. Всегда был беспомощен». Злость вспыхнула с новой силой. Я стиснул зубы так, что челюсть заныла. Перед глазами всё ещё стояло лицо Цумики — бледное, безжизненное. А где-то на периферии — другое лицо. Асая. Там, в Комнате страха, когда она врезалась в меня, испуганная, дрожащая. Когда я держал её за плечи и не хотел отпускать. Когда я готов был убить любого, кто посмеет её тронуть. И что толку? Что толку от всей этой силы, если я не могу помочь единственному человеку, который у меня остался? Единственной, кто верил в меня, когда я сам в себя не верил? Что толку от всех этих техник, если Цумики лежит там, в больнице, и с каждым днём угасает всё больше? «Я маг. Я должен уметь защищать. Это моя работа. Моя единственная цель. Но я не могу защитить даже собственную сестру. Даже... даже её. Я стою здесь, в этом чёртовом парке, с этим чёртовым телефоном, и ничего не могу сделать. Совсем ничего». Вокруг ходили люди. Они смеялись, болтали, ели сладкую вату, тащили за руки своих друзей к новым аттракционам. Девушка в розовом платье пробежала мимо, увлекая за собой парня, и они оба смеялись — легко, беззаботно, — будто в мире не было ни боли, ни потерь. Ребёнок с воздушным шаром чуть не врезался в меня и звонко рассмеялся, когда его мама поймала его за плечо. Компания подростков громко обсуждала что-то, размахивая руками. Кто-то пел — фальшиво, но от души, — и его голос разносился над аллеей, смешиваясь с музыкой. И весь этот шум, всё это веселье, вся эта жизнь — она была чужой. Она проходила мимо меня, обтекала, как вода обтекает камень. Я стоял посреди этого праздника, как каменное изваяние. Никто не смотрел на меня. Никто не замечал. И это было... правильно. Я не хотел, чтобы кто-то видел меня таким. Таким — потерянным, разбитым, не знающим, что делать дальше. «Что мне делать? Что мне, чёрт возьми, делать? Я не знаю. Я никогда не знаю. Я просто иду вперёд, потому что должен. Потому что если я остановлюсь — я развалюсь. Потому что если я позволю себе почувствовать это... всё это... я не смогу продолжать. А я должен продолжать. Ради неё. Ради Цумики. Ради команды. Ради... ради Асаи. Она верит в меня. Не знаю почему. Но она верит. И я не могу её подвести». Телефон в моей руке завибрировал — коротко, одно сообщение. Я не стал проверять. Просто продолжал стоять, сжимая его в руке, и смотреть вниз. На асфальт. На трещины. На свои кроссовки. Шум вокруг становился всё громче, всё веселее, всё беспечнее. А я стоял и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Огромная. Холодная. Бесконечная. И вместе с ней — злость. На себя. На проклятия. На этот чёртов мир, который отнимал у меня всё, что было дорого. И где-то глубоко, под слоями этой злости, теплилась надежда — слабая, едва живая. Что однажды всё изменится. Что Цумики откроет глаза. Что я смогу её защитить. Что я смогу защитить всех. Но сейчас, в эту минуту, стоя посреди шумного парка с телефоном в руке, я не верил в это. Совсем не верил. «Нужно уйти. Просто уйти отсюда. Этот парк, эти огни, эта музыка — всё это не для меня. Я не должен был приходить». Я поднял глаза — без особой цели, без ожидания. Может быть, чтобы найти взглядом выход. Может быть, чтобы понять, куда идти дальше. Мой взгляд скользнул по толпе, по разноцветным гирляндам, по ларькам с едой — и вдруг замер. Асая. Она стояла прямо в центре площади, в гуще толпы, посреди всего этого шума и веселья. Но она не была частью этого веселья. Она стояла, уткнувшись в телефон, и её лицо было напряжённым. Брови сведены к переносице, губы чуть сжаты — та самая гримаса, которая появлялась у неё, когда она пыталась с чем-то разобраться, но не могла. Пальцы быстро бегали по экрану — она кому-то писала, и судя по тому, как она хмурилась, это было что-то важное. Или тревожное. В разноцветных вспышках гирлянд её лицо то появлялось, то исчезало, как мираж. Светлые волосы, пастельно-розовые пряди, собранные в небрежный хвост. Я узнал бы её из тысячи. Даже со спины. Даже в темноте. Даже на другом конце вселенной. «Почему она здесь? Почему не со всеми? Команда ушла на аттракционы, Нобара звала её с собой — я слышал. Но она здесь. Одна. Посреди толпы. Что-то случилось? Я поймал себя на том, что не могу отвести взгляд. В этом не было ничего нового — я всегда смотрел на неё. Всегда замечал её в толпе. Всегда находил глазами, даже когда не хотел. Даже когда убеждал себя, что мне всё равно. Но сейчас... сейчас я чувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, что было сильнее злости на больничные новости, сильнее боли о Цумики, сильнее пустоты. Тепло. Тревога. Желание подойти. Спросить, что случилось. Просто быть рядом. Я уже почти сделал шаг. Моё тело качнулось вперёд, рука начала выниматься из кармана. Но в этот момент я увидел его. Парень. Высокий. Худощавый. Он шёл сквозь толпу легко, почти невесомо — так, как ходят те, кто привык быть незаметным. У него были тёмные волосы, взъерошенные, падающие на лоб неровными прядями. На нём была странная белая толстовка с капюшоном — слишком свободная, слишком длинная, явно не по размеру. Она выделялась в толпе, как белое пятно на пёстром фоне. Я не видел его лица — только спину, только то, как он двигается. Быстро. Уверенно. Прямо к ней. Я замер. Он подошёл к ней со спины. Бесшумно. Как тень. И прежде чем я успел что-то понять — прежде чем я успел хотя бы дёрнуться, — его руки легли ей на плечи. Чужие руки. На её плечах. Внутри у меня что-то оборвалось. Резко. Глухо. Как струна, которую натянули слишком сильно. Я перестал дышать — просто забыл, как это делается. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в твёрдый, колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выдохнуть. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я услышал его стук в ушах — гулкий, быстрый, оглушительный. «Кто это? Что он делает? Почему он касается её?» Асая дёрнулась. Резко. От неожиданности. Её тело среагировало быстрее разума — она подпрыгнула на месте, телефон выскользнул из её пальцев и полетел вниз, а сама она, теряя равновесие, начала заваливаться назад. Воздух вокруг неё дрогнул — на долю секунды мне показалось, что сейчас она упадёт, сейчас ударится о мостовую, сейчас... Но парень поймал её. Быстро. Уверенно. Одна рука легла на её плечо, другая — на талию. Он удержал её, не дал упасть. И замер так — поддерживая, прижимая к себе. «Кто он такой? Откуда он взялся? Асая выпрямилась. Резко. Отшатнулась от него, разворачиваясь на пятках. Её лицо — на одно короткое, бесконечное мгновение — было в шоке: глаза расширены, рот приоткрыт, брови взметнулись вверх. Она не ожидала. Не знала. Но потом она увидела его лицо. И всё изменилось. Её брови сошлись к переносице — но не от страха, а от возмущения. Губы сжались в тонкую линию. Глаза вспыхнули тем самым огнём, который я так хорошо знал. Она замахнулась и ударила его кулаком по плечу. Не сильно. Но ощутимо. Парень рассмеялся. Я не слышал его смеха — расстояние было слишком большим, музыка гремела отовсюду, — но я видел, как запрокинулась его голова, как его плечи затряслись. Он выставил руки вперёд, ладонями к ней, в жесте капитуляции: «Всё, всё, я сдаюсь, ты победила». А потом она перестала хмуриться. Её лицо смягчилось. Губы дрогнули в улыбке — не той, дерзкой и вызывающей, а другой. Тёплой. Искренней. Она что-то сказала ему — я не слышал слов, только видел, как двигаются её губы, — и смотрела ему прямо в глаза. Долго. Пристально. Так, как иногда смотрела на меня. А потом она обняла его. Шагнула вперёд, привстала на цыпочки и обняла. Её руки обвились вокруг его шеи. Она прижалась к нему — крепко, по-настоящему, — и он обнял её в ответ. Его руки — те самые руки, которые только что лежали на её плечах, — сомкнулись на её спине. Он притянул её ближе. И она не отстранилась. Не отступила. Позволила ему быть так близко. Внутри у меня всё рухнуло. Окончательно. Бесповоротно. «Что это? — мысли метались в голове, как стая вспуганных птиц. — Что я чувствую? Почему мне так больно? Почему я не могу просто развернуться и уйти? Почему я стою здесь, как идиот, и смотрю, и не могу отвести взгляд? Она мне никто. Я сам так решил. Я сам оттолкнул её. Я сам построил эту стену. Так почему сейчас, когда она с другим, мне кажется, что меня разрывает изнутри?» Я не знал, что это. Не знал, как назвать это чувство — тёмное, жгучее, скручивающее внутренности в тугой узел. Оно поднималось откуда-то из глубины, из того самого места, куда я годами запихивал всё, что не хотел признавать. Оно пульсировало в висках, отдавалось дрожью в пальцах, жгло где-то под рёбрами. Я сжимал кулаки в карманах — так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с той, что терзала меня изнутри. «Это не ревность. Я не ревную. Я не умею ревновать. Это просто... это просто злость. На него. За то, что он касается её. За то, что он смеет быть так близко. За то, что он заставляет её улыбаться так, как она никогда не улыбалась мне. Это не ревность. Это просто... просто...» Я не мог закончить эту мысль. Потому что если бы я её закончил, мне пришлось бы признать то, что я отрицал месяцами. То, что я прятал даже от себя. То, что сейчас жгло меня изнутри, как кислота. Я не знал, что такое ревность. Никогда не испытывал её. Никогда не был достаточно близок ни к кому, чтобы ревновать. Но это чувство — это тёмное, всепоглощающее, неконтролируемое чувство — не могло быть ничем иным. «Кто он? Почему она с ним? Я не знаю его. Не знаю, откуда он взялся. Не знаю, что между ними. Но она обнимает его. Она улыбается ему. Она позволяет ему быть так близко — ближе, чем когда-либо позволяла мне». Они разомкнули объятия. Асая что-то говорила — быстро, оживлённо, размахивая руками. Парень слушал, кивал, иногда вставлял какие-то реплики, от которых она смеялась — легко, свободно, запрокидывая голову. Они развернулись и пошли — вглубь парка, туда, где горели огни и крутились карусели. Она жестикулировала, показывала на что-то впереди. Он смотрел на неё и улыбался. А я остался стоять. Один. Посреди шумной, весёлой толпы, которая обтекала меня, как вода обтекает камень. С телефоном в руке. С пустотой внутри. С этим дурацким, безнадёжным чувством, которому я не мог дать названия, но которое разъедало меня изнутри. «Она уходит. С ним. Она даже не знает, что я здесь. Не знает, что я смотрю. И, наверное, ей всё равно. Потому что я для неё — никто. Я сам так сказал. "Ты мне не нужна". Я сам оттолкнул её. Так почему теперь, когда она с другим, я чувствую себя так, будто потерял что-то, что никогда мне не принадлежало?» Они уходили всё дальше. Они исчезали в толпе, и с каждой секундой расстояние между нами становилось всё больше. А я всё стоял. И смотрел. И не мог заставить себя сдвинуться с места. «Я не ревную.Просто... просто мне неприятно. Просто я злюсь. Просто я не хочу, чтобы она была с ним. С кем угодно. С кем-то, кто не...» Я не закончил эту мысль. Не позволил себе. Но она уже пульсировала во мне — горячая, острая, невыносимая. И сколько бы я ни пытался отрицать, сколько бы ни прятался за своей стеной, сколько бы ни убеждал себя, что мне всё равно, — правда была проще и страшнее. Мне было не всё равно. Давно уже было не всё равно. И то, что я чувствовал сейчас, глядя, как она уходит с другим, — это была ревность. Самая настоящая. И я ничего не мог с ней сделать.