Ходьба по белой нити.

Я проснулась от того, что в окно бил ветер. Шторы вздувались парусом, где-то вдалеке погромыхивало — не то грузовик, не то первые раскаты. Я села на кровати, зевнула и посмотрела на телефон. Семь утра. В городе я в такое время даже на физру не вставала, а тут — на тебе, дачный режим перестроил организм. За стенкой мама разговаривала с папой: — …гроза будет, я по телевизору видела. Может, Тасю не пускать сегодня? — Пусть идёт, если хочет. Не сахарная, не растает. Только зонт пусть возьмёт. Я усмехнулась. Зонт у меня был — маленький, складной, с выцветшими единорогами, который я ненавидела ещё в пятом классе, но мама каждый год отказывалась покупать новый, потому что «он же ещё целый». Но дело даже не в зонте. Я замерла на секунду с телефоном в руке и поняла, что… боюсь. Не грозы. Не того, что промокну. А того, что приду на поле, а его там не будет. Или будет, но сегодня он окажется обычным парнем, и вся эта хрупкая магия, которая случилась вчера, рассыплется как прошлогодняя листва. «Трусишка, — сказала я себе. — Идиотка. Он тебе никто. Просто странный тип с белыми волосами. Поговорили, и ладно. Чего ты раскудахталась?» Но ноги уже несли меня на кухню, где я наспех проглотила полтарелки гречки, натянула шорты (вчерашние, потому что чистые лежали в чемодане) и сунула в карман тетрадь. Ручку. И на всякий случай — маленькое зеркальце. Не то чтобы я собиралась прихорашиваться. Просто… мало ли. — Тась, а зонт? — крикнула мама уже в спину. — Не растаю! — крикнула я и выбежала за калитку. *** Тропинка к полю за два дня стала почти родной. Я уже знала, где повернуть у кривой берёзы (ствол расщеплён молнией, похож на букву Y), где перепрыгнуть через ручей (вчера там плавал какой-то жук размером с мою ладонь), а где просто замедлить шаг и подышать. Сегодня всё было иначе. Небо затянуло серым — не сплошным, клочковатым, будто старая простыня. Солнце то выглядывало, то пряталось, и от этого мир казался то цветным, то чёрно-белым. Пахло озоном и мокрой корой. Я шла и прокручивала в голове вчерашний разговор. То, как он слушал. Как смотрел. Как не задавал лишних вопросов, хотя я сама вывалила на него почти личную историю про бабушку. «Идиотка, — снова подумала я. — Что он теперь обо мне думает? Что я нытик? Что я психованная, раз ненавижу цветы из-за умершей родственницы?» Я почти развернулась обратно. Почти. Но ноги, будто у них был свой мозг, продолжали идти вперёд. И когда я вышла из леса, поле открылось передо мной как на ладони. Он сидел на том же месте — у старого пня, который мы вчера обозвали «столом переговоров». Только сегодня он не рисовал. Он сидел, поджав одну ногу под себя, и смотрел в небо. И… крутил в пальцах ромашку. Просто крутил за стебель, как вертолётный пропеллер. — Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь. — Откуда ты знаешь, что это я? Пауза. Полсекунды, но я её заметила. Он словно прокручивал в голове варианты ответа. — Ты топаешь, как маленькое стадо слонов, — сказал он наконец. Улыбнулся. Но улыбка была чуточку заученной, будто он подсмотрел её у кого-то и теперь примерял. — Сам ты слон! — фыркнула я, но без злости. Плюхнулась рядом на траву. — Там гроза собирается. — Далеко ещё. Нам хватит. — Нам — на что? Он повернулся ко мне, и в этот момент солнце вылезло из-за тучи, ударило прямо в его волосы. Они стали не белыми — золотыми. Как у тех эльфов из «Властелина колец», которых я втайне обожала в шестом классе, но никому не признавалась. — Поговорить, — просто сказал он. И опять эта странная лёгкость. Словно он знал ответы на все вопросы, но почему-то делал вид, что ищет их вместе со мной. Мы замолчали. Обычно я ненавижу паузы в разговоре — они давят, заставляют нервничать, выдумывать дурацкие темы. Но с ним было по-другому. Тишина была плотной и тёплой, как одеяло. Только иногда мне казалось, что он замирает слишком надолго. Как компьютер, который обрабатывает слишком сложный запрос. Первым заговорил он: — Ты принесла ручку. — Ага. — И тетрадь. — Угу. — Но не открыла её. Я посмотрела на тетрадь, которая торчала из кармана джинсовых шорт. Действительно, даже не достала. — Я не знаю, что писать, — честно призналась я. — Точнее, знаю. Но когда я смотрю на этот белый лист… он пустой. А в голове пустота. Понимаешь? Он не ответил сразу. Посмотрел на небо, потом на меня. Слишком пристально. Будто видел не моё лицо, а что-то под ним. — Пустота — это не страшно, — сказал он наконец. — Страшно, когда в голове чужой голос. Я удивилась. Это было… точно. Раньше я не могла это сформулировать, но сейчас — да. Когда я сажусь писать, я слышу не себя. Я слышу учительницу: «не так», «слишком просто», «это не литература». Слышу одноклассников: «ой, Андреева решила в умные записаться». Слышу даже маму: «Тась, ну зачем ты мучаешься, спиши из интернета». — Откуда ты знаешь? — спросила я шёпотом. Он отложил ромашку. Медленно. Слишком медленно. Будто каждое движение было осознанным, выверенным, а не естественным. Посмотрел мне в глаза. Светло-голубые, почти прозрачные. И тут я заметила странную вещь: его зрачки почти не реагировали на свет. Когда солнце выходило из-за туч, они не сужались. Или мне показалось? — Потому что я тоже когда-то боялся, — сказал он. — Не писать. Боялся быть услышанным. — Ты пишешь? — Рисую. Это одно и то же, если подумать. Просто разный инструмент. Слишком гладко. Слишком правильно. Как цитата из умной книжки, которую он заучил наизусть, но сам до конца не понял. Или понял, но не так, как люди. — Лист бумаги всё равно дрожит, когда ты первый раз прикасаешься к нему, — добавил он. Я невольно улыбнулась. — Ты правда странный. — Я знаю. Тебя это пугает? — Нет. Просто… я таких раньше не встречала. — И часто ты встречаешь незнакомцев на полях с ромашками? — в его голосе снова появилась усмешка. На этот раз более живая. Будто он наконец перестал цитировать и начал говорить сам. — Первый раз, — призналась я. — Но, наверное, не последний. — Это хорошо. И снова наступила тишина. Но уже другая — с вопросом, который висел в воздухе, но никто не решался его задать. Я решилась первая: — Как тебя на самом деле зовут? Он замер. По-настоящему замер. Даже дышать перестал на секунду. Я видела, как он раздумывает — сказать правду или нет. Но это было не обычное человеческое «стоит ли открываться». Это было похоже на то, как если бы я спросила у камня, как его зовут. Он знал, что у него нет имени в том смысле, который я вкладывала. Но он должен был его придумать. Прямо сейчас. Пауза затянулась. Стало неловко. — Я тебе скажу, — произнёс он наконец. — Не сегодня. Но скажу. Слишком обтекаемо. Слишком уклончиво. Как политик на пресс-конференции. — Договорились? — добавил он и улыбнулся. Улыбка была тёплой, но чуть запаздывала за словами. Как если бы он сначала решил улыбнуться, а потом вспомнил, как это делается. — Договорились, — кивнула я. — Тогда хотя бы откуда ты? Ты здесь живёшь? Я имею в виду — в деревне? — Нет, — ответил он слишком быстро. Слишком. Будто этот вопрос он отрепетировал. — Я… Сижу у знакомых. Недалеко. — А почему ты тогда всегда здесь? На поле? Опять пауза. Он посмотрел на ромашки. Долго. Словно они могли подсказать ему ответ. — Потому что здесь спокойно, — сказал он наконец. — Здесь меня никто не трогает. Здесь я могу думать. И дышать. Это прозвучало искренне. Наверное, потому что это была правда. Просто не вся правда. — А у тебя проблемы дома? — ляпнула я и сразу пожалела. — Извини, это не моё дело. Он снова замолчал. Но на этот раз его лицо… изменилось. Совсем чуть-чуть. Глаза стали глубже, будто на дне колодца зажгли свечу. — У всех есть проблемы, — тихо сказал он. — У тебя — двойки по литературе. У меня — кое-что другое. Я ждала продолжения. Он не продолжил. Просто отвернулся к полю. — Ты не хочешь об этом говорить, — поняла я. — Не хочу, — согласился он. И добавил, чуть тише: — Пока не хочу. Я откинулась назад и легла на траву. — Хорошо. Тогда о чём ты хочешь? Он лёг рядом. Не сразу. Сначала посмотрел на траву, будто проверял, чистая ли. Или будто никогда раньше не ложился на землю. — Расскажи мне про свой любимый день, — сказал он. — Какой? — Самый счастливый. Какой вспоминаешь — и улыбаешься. Я зажмурилась. В голову полезли сотни вариантов — день рождения, когда подарили телефон, поездка на море, первая пятёрка по алгебре. Но всплыл совсем другой. — Мне было семь. Мы с бабушкой сидели на кухне, и она учила меня печь блинчики. У меня первый блин вышел комом — прилип к сковородке, и я разревелась. А она сказала: «Не плачь, это не блин, это блинный ёжик. Давай сделаем ему глазки из изюма». И мы сделали. Я назвала его Блинтоном. Мы хохотали, как сумасшедшие. А потом пришёл дедушка и съел Блинтона. Я засмеялась. Он — нет. Он смотрел на меня с лёгким недоумением, как если бы пытался понять, что именно здесь смешного. Но через секунду его лицо смягчилось, он улыбнулся и слегка хихикнул. — Это очень мило, — сказал он. Сказал правильно. Но снова с той маленькой задержкой, будто переводил с языка, на котором слова «мило» не существует. — Ты смеёшься, — заметила я. — У тебя красивый смех. Он моргнул. Два раза подряд. Как будто не ожидал комплимента и не знал, как на него реагировать. — Спасибо, — сказал он наконец. — Редко слышу. — Почему? Он посмотрел в небо. По его лицу пробежала тень — не от тучи, от чего-то другого. — Потому что… — он запнулся. Я физически видела, как он ищет слова. Нормальные, человеческие слова для того, что нельзя объяснить. — Потому что я нечасто бываю там, где люди говорят такие вещи. — А где ты бываешь часто? Он повернул голову ко мне. Встретился взглядом. И мне показалось на секунду, что если бы он захотел, я бы сейчас забыла всё — кто я, где я, как меня зовут. Просто растворилась в этих льдисто-голубых глазах. — В местах, где слов слишком мало, — сказал он. — Или слишком много. Но редко — ровно столько, сколько нужно. Я не поняла. Но почему-то поверила. — Ладно, философ. Теперь твоя очередь. Твой самый счастливый день. Он долго молчал. Очень долго. Я уже начала считать про себя: раз, два, три, четыре, пять… На десять сдалась. — Ты не обязан отвечать, — сказала я. — Нет, — он покачал головой. — Я отвечу. Просто… мне нужно подумать. Подумать? О самом счастливом дне? Разве его не помнят сразу? Я нахмурилась, но промолчала. Он сел. Обхватил колени руками. Стал похож на ребёнка, который пытается решить задачку не по возрасту. — Я… — начал он и замолчал. — Я когда-то… давно… понял одну вещь. — Какую? — Что… — он сглотнул. Жест был странный. Будто он видел, как это делают люди, и повторял, но не совсем точно. — Что вещи не исчезают. Они просто… меняют форму. Я села рядом. — Это про кого-то, кого ты потерял? Он посмотрел на меня. С благодарностью. Огромной, почти непомерной для такого простого вопроса. — Да, — выдохнул он. И добавил тихо-тихо: — Меня тоже когда-то научили, что цветы — это память. Я не сразу поверил. А потом вырос и понял: дело не в том, во что превращается тело. А в том, что остаётся. Он говорил это гладко. Слишком гладко для человека, который только что «вспоминал» самый счастливый день. Словно эти слова были сказаны им много раз раньше. Может, другим. Может, самому себе в отражении. — Ты правда веришь в это? — спросила я. Он повернулся ко мне всем телом. Слишком резко. Слишком плавно одновременно. Как зверь, который привык двигаться в другой гравитации. — Я хочу верить, — сказал он. — И ты тоже, кажется, начинаешь. Он протянул ко мне руку. Не для того чтобы дотронуться. Просто — раскрытой ладонью вверх. Как приглашение. Как жест, который он, возможно, видел на старых фресках или в очень древних снах. — Тася, — сказал он. И моё имя прозвучало странно. Будто он впервые произносил его вслух и пробовал на вкус, как непривычную пряность. — Ты боишься написать сочинение, потому что думаешь, что оно должно быть идеальным. А оно не должно. Оно должно быть твоим. Даже если там будут ошибки. Даже если учительница скривится. Даже если одноклассники посмеются. Это твой текст. О твоей боли. И о твоих ромашках. Я смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который минуту назад не мог вспомнить свой самый счастливый день? Теперь он говорил как человек, который прожил тысячу жизней и знает о боли всё. — Ты какой-то… не такой, — сказала я. — Иногда ты отвечаешь сразу, будто знал вопрос заранее. А иногда зависаешь, как старый компьютер. Он улыбнулся. На этот раз улыбка была настоящей — кривоватой, чуть грустной, со странным светом в глазах. — Может, я просто учусь быть человеком, — сказал он. И в этот момент хлынул дождь. *** Я вскочила. — Бежим! — крикнула я. Он не двинулся с места. Просто сидел под дождём, подставив лицо каплям. Глаза его были закрыты. Он улыбался — не мне, чему-то внутри себя. — Ты промокнешь! — закричала я. Он открыл глаза. И на секунду — всего на секунду — мне показалось, что дождь обходит его стороной. Что капли падают в сантиметре от его плеч, но не касаются их. — Я не таю, — сказал он. Глупость. Обычная человеческая глупость. Но в этот момент она прозвучала как нечто большее. Я рванула к лесу. Джинсы мгновенно промокли, волосы прилипли к лицу, вода текла за шиворот. У кромки леса я обернулась. Он стоял всё там же. Под дождём. С поднятой рукой. Но дождь… дождь действительно падал вокруг него, а не на него. Или это просто было оптической иллюзией из-за косых струй? Я моргнула. Промокла до нитки. И нырнула под деревья. Когда я обернулась в последний раз, его уже не было видно. Только белое поле ромашек под серым небом. И ни одной фигуры. Но на краю поля, там, где он сидел, что-то белело. Я прищурилась. Ромашка? Нет. Слишком крупно. Слишком ярко даже в сером свете. Я решила, что это просто игра света. Или нет? *** Дома я была похожа на утопленника. Мама ахнула, папа усмехнулся, а я, даже не переодевшись, побежала в душ. Горячая вода смыла холод и грязь, но не смыла то странное чувство, которое росло внутри. Он не знал своего самого счастливого дня. Он зависал на простых вопросах. Его зрачки не реагировали на свет. Он двигался слишком плавно и иногда забывал улыбаться вовремя. А ещё он сказал: «Может, я просто учусь быть человеком». Шутка. Это была шутка. Наверное. Я вышла из душа, вытерла волосы полотенцем и села на кровать. Тетрадь торчала из кармана промокших шорт, которые я бросила на пол. Я достала её. Страницы покрылись рябью от воды, кое-где расплылись чернила от старых записей. Но чистый лист в середине остался нетронутым. Я взяла ручку. Посмотрела на него. И написала всего три слова: «Ромашки — это память.» Потом закрыла тетрадь и улыбнулась. Завтра я продолжу. А за окном всё ещё лил дождь. И где-то там, на поле, он сидел под ним — и не таял. Может, он просто чудак. А может… нет. Но я решила не думать об этом сегодня. Сегодня я буду вспоминать, как он сказал моё имя. Как смотрел на небо перед грозой. Как протянул руку — не для того, чтобы дотронуться, а чтобы предложить что-то, чего у меня никогда не было. Спокойствие, может быть. Или веру в то, что цветы не умирают. Засыпая, я положила под подушку ромашку — ту самую, которую так и не выбросила. Лепестки уже начали увядать, но мне почему-то не было противно. Напротив. Я вдруг поняла, что смотрю на неё с чем-то, похожим на надежду. Чёрт. Кажется, я начинаю их ненавидеть чуть меньше. И может быть, завтра я спрошу его прямо. Кто он. Хотя боюсь, что ответ мне не понравится. Или понравится слишком сильно.