Подозрительно странный.

Я проснулась от того, что в комнату бил солнечный свет — нахальный, жёлтый, совсем не похожий на вчерашнюю серость. За окном орали птицы, где-то лаяла соседская собака, и пахло мокрой землёй и чем-то сладким. Наверное, липа зацвела. Я потянулась и сразу — без всякого «пять минут на раскачку» — вспомнила вчерашнее. Дождь. Поле. Его слова: «Я не таю». И то странное ощущение, что вода обходила его стороной. «Глупости, — сказала я себе, садясь на кровати. — Тебе просто показалось. У тебя фантазия разыгралась. Литература, блин, виновата — много думаешь о сочинении, вот мозг и рисует странные картинки». Но внутри сидел маленький червячок сомнения. Он чесался и не давал покоя. Я сползла с кровати, натянула свежие шорты (вчерашние всё ещё мокрые висели на батарее) и выглянула в окно. Небо было чистым, только на горизонте оставалась одна серая тучка, которая лениво уплывала куда-то к лесу. «Сегодня он точно будет, — подумала я. — После вчерашнего… он ведь не мог просто взять и исчезнуть?» Но слово «исчезнуть» почему-то заставило меня вздрогнуть. Я быстро умылась, наспех съела бутерброд с сыром (мама смотрела неодобрительно, но ничего не сказала — привыкла) и уже взялась за дверную ручку, когда услышала папин голос: — Тась, а ты телефон взяла? — А зачем? Там всё равно сети нет. — На всякий случай. Медведи в лесу, знаешь ли. — Пап, какие медведи? Там поле и ромашки. Медведи ромашки не едят. — А вдруг у них гастрит? — папа подмигнул. Я закатила глаза, но телефон сунула в карман. На всякий случай. Мало ли. *** Тропинка после вчерашнего ливня изменилась. Вместо пыльной грунтовки — влажная твёрдая земля, кое-где лужи, в которых отражалось небо. Воздух пах свежестью, и комары уже проснулись и точили кровь. Я шла и думала. Вернее, пыталась думать о чём-то нормальном — о сочинении, об учительнице, о том, как сдала экзамены. Но мысли всё равно сворачивали на него. Вчера он сказал: «Я тоже когда-то боялся». Не «боюсь». «Боялся». Как будто это прошлое. Сколько ему вообще лет? Внешне — лет семнадцать-восемнадцать. Но глаза… С глазами была какая-то странность. Не то чтобы старые — просто слишком спокойные. Как у человека, который уже видел столько всего, что его ничем не удивить. А ещё эти паузы. Как будто он переводит мои вопросы на другой язык, придумывает ответ, а потом переводит обратно на человеческий. «Хватит, — оборвала я себя. — Ты просто придумываешь тайну там, где её нет. Парень просто вырос в глуши, не общался с людьми, вот и кажется странным. Может, он аутист? Или у него социальная фобия? Или он просто интроверт, каких много». Я почти убедила себя, когда вышла на опушку. Поле лежало передо мной — зелёно-белое, влажное, с каплями на каждом лепестке. Ромашки после дождя выглядели по-другому: не просто цветы, а что-то хрупкое и одновременно упрямое. Как будто они пережили бурю и теперь гордились этим. Он сидел не на обычном месте. Сегодня он был в центре поля, прямо среди самых густых зарослей. И не рисовал. Не смотрел в небо. Он… сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и просто дышал. Или не дышал? Я пригляделась. Его грудь почти не двигалась. — Эй! — крикнула я, выходя на поле. Он открыл глаза. Обычно люди открывают глаза медленно, сощурившись от света. Он открыл их мгновенно, как если бы они никогда не были закрыты. Как у кошки. Или как у статуи, которая вдруг ожила. — Ты снова пришла, — сказал он. — А ты где ещё будешь? — я подошла ближе и плюхнулась на траву рядом. — Ты вчера промок? Он посмотрел на свою одежду — белую футболку и джинсы. Сухие. Совершенно сухие. Вчера лил такой дождь, что я промокла до трусов, а на нём даже пятен нет. — Я… успел уйти до ливня, — сказал он. Ложь. Я видела его под дождём. Он стоял на поле и не двигался. — Странно, — сказала я спокойно. — Мне показалось, ты остался. — Тебе показалось, — он улыбнулся. Улыбка была ровной, симметричной, слишком красивой для нормального человека. И опоздала на полсекунды. Я решила пока не давить. Но вопросов стало больше. *** Мы сидели в тишине минуту или две. Я смотрела на его профиль — прямой нос, чёткая линия скул, белые волосы, которые сегодня были распущены и падали на лицо. Он казался то ли человеком, то ли иллюстрацией из книги фэнтези. — Как прошла ночь? — спросил он вдруг. — Нормально, — пожала я плечами. — А у тебя? — Тихо. — Ты всегда так мало говоришь? — А ты всегда так много спрашиваешь? Я фыркнула. — Я просто любопытная. Это плохо? — Нет. Просто… не все ответы делают жизнь лучше. — Это угроза? — усмехнулась я. — Это предупреждение, — сказал он серьёзно. Но тут же улыбнулся, снимая напряжение. — Шучу. Спрашивай. Я отвечу, если смогу. — Если сможешь? — я прищурилась. — Ты не знаешь, как тебя зовут? Он моргнул три раза подряд. Я заметила эту странность ещё вчера — иногда он моргал слишком часто, иногда — почти никогда. — Знаю, — сказал он медленно. — Просто… привык к другому имени. — К какому? Он посмотрел на поле. На ромашки. На небо. На всё, кроме меня. — Меня называли по-разному, — сказал он наконец. — В зависимости от… места и времени. — Ты что, путешественник? — Вроде того. — И где ты был? Он снова замолчал. Пауза затянулась. Я снова по привычке начала считать про себя — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… — Везде, — ответил он. И добавил очень тихо: — И нигде. Я не поняла, но решила, что он просто рисуется. Многие парни в моём возрасте любят выглядеть загадочными. Хотя… обычно они для этого надевают чёрные худи и слушают депрессивный рэп, а не сидят на ромашковом поле в белой футболке. — Ладно, — сказала я. — Тогда скажи хотя бы, сколько тебе лет. Вот это был простой вопрос. Самый простой в мире. На него даже ребёнок ответит. Он замер. Не просто замолчал — замер. Как мышка, которая притворяется мёртвой. Руки его, которые до этого спокойно лежали на коленях, чуть сжались. Я заметила, как напряглись мышцы на челюсти. — Много, — выдохнул он. — Что значит «много»? Тебе семнадцать? Восемнадцать? Двадцать? — Больше. Я расхохоталась. — Ты выглядишь максимум на восемнадцать. Не смеши меня. Он не смеялся. Он смотрел куда-то вдаль, и взгляд его был… пустым? Нет. Слишком полным. Как будто он смотрел сквозь время. — Возраст — странная штука, — сказал он тихо. — Для некоторых существ он идёт не так, как для людей. — Ты хочешь сказать, что ты не человек? — я спросила это в шутку. Наполовину в шутку. Он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза — светло-голубые, почти прозрачные — вдруг стали глубже. Как будто я заглянула в колодец и увидела звёзды на дне. — Я не говорил этого, — сказал он. — Но и не опроверг. — А ты бы поверила, если бы я сказал «да»? Вопрос повис в воздухе. Я открыла рот, чтобы ответить «нет», но почему-то не смогла. Потому что, если честно… я бы, наверное, поверила. Немного. Самую капельку. — Не знаю, — честно призналась я. — Ты очень странный. Но странные — это не значит ненастоящие. Он улыбнулся. На этот раз улыбка была не заученной, а какой-то… облегчённой. Как будто он ждал, что я закричу и убегу. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не знаешь. *** Мы снова замолчали. Солнце поднялось выше, и поле нагрелось. Ромашки пахли горьковато-сладко — запах детства, бабушкиных рук и чего-то ещё, чего я не могла определить. — Ты каждый день здесь? — спросила я. — Каждый, — кивнул он. — И что ты делаешь ночью? — Смотрю на звёзды. — А спишь когда? Он задумался. Слишком долго для такого простого вопроса. — Иногда, — сказал он наконец. — Не как люди. — А как? — Тихо. Я засмеялась. Он снова ответил как-то уклончиво, но это уже начинало казаться милым. Как игра в кошки-мышки. — Ты всё время уходишь от ответа, — сказала я. — А ты всё время задаёшь вопросы, на которые нет простых ответов. — Я спросила про сон! Это самый простой вопрос! — Для тебя — да, — он посмотрел на меня с лёгкой грустью. — Для меня… сон — это не только отдых. — А что ещё? Он протянул руку и коснулся ромашки, которая росла рядом. Кончиками пальцев — очень осторожно, как будто боялся повредить. И я заметила: когда он касался лепестков, цветок… не шевелился от ветра. Словно замер. — Сон — это возможность быть там, где тебя нет, — сказал он. — Или когда. Или с тем, кого уже не встретишь наяву. — Ты говоришь загадками. — Извини. Это привычка. Я смотрела на его пальцы на стебле ромашки. И мне показалось — или между кожей и лепестками действительно пробежала крошечная искра? Слишком яркая для солнечного света? — Что это было? — спросила я. — Что? — он убрал руку. — Искра. Между твоим пальцем и цветком. Он посмотрел на свою руку. Потом на меня. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то быстрое — страх? удивление? неловкость? — Тебе показалось, — сказал он. — Мне не показалось. — От солнца отразилось. Капля воды. — Там нет капли. — Была. Он произнёс это с такой уверенностью, что я на секунду усомнилась. Но только на секунду. Потому что я знала: капли не было. Я смотрела прямо в тот момент. — Ладно, — сказала я, делая вид, что поверила. — Тебе виднее. Он облегчённо выдохнул. Я заметила этот выдох. Слишком глубокий. Слишком осознанный. Как будто он специально напомнил себе, что нужно дышать. Странный. *** Время шло. Мы говорили о всякой ерунде — о музыке (он сказал, что не слушает её, потому что «в природе достаточно звуков»), о книгах (он читал всё, но называл авторов с таким видом, будто знаком с ними лично), о школе (он никогда не учился в школе, но знал, о чём там рассказывают — и это было уже совсем странно). Я сидела и собирала пазл. Он не слушает музыку. Не смотрит сериалы. Не пользуется телефоном (я спросила — у него его нет). Не был в школе. Не знает своего возраста. Не называет имени. Спорит о ромашках так, будто знает их секрет. Не промок под дождём. Искрит. Список становился всё длиннее. И всё тревожнее. Но главное — он не врал. Я не могла объяснить, откуда знаю, но я чувствовала: он говорит правду. Просто не всю. Или говорит её словами, которые для меня пока не имеют смысла. — Парень, — обратилась я к нему. — Ты боишься чего-нибудь? Он удивился. По-настоящему — расширил глаза, чуть приоткрыл рот. Это был первый раз, когда его реакция выглядела живой и незапланированной. — Боюсь, — сказал он тихо. — Чего? Он долго молчал. Я не торопила. Ветер шевелил ромашки, где-то далеко пролетела ворона, и её карканье было единственным звуком на несколько минут. — Что однажды все, кого я… — он запнулся. — Что я останусь один. Совсем. — У тебя есть кто-то? Друзья? Семья? Он посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что у меня сердце сжалось. Не театральная, не наигранная — настоящая, древняя, как камни. — Были, — сказал он. — Очень давно. Я их пережил. — Пережил? — я нахмурилась. — Ты говоришь как старик. Ты же молодой. — Выгляжу молодым, — поправил он. Мы смотрели друг на друга. Солнце стояло в зените, и тени под глазами у него не было. Вообще тени. Я только сейчас заметила: его лицо не отбрасывало тень. Или отбрасывало, но не так, как у людей. «Тебе показалось», — сказала я себе в третий раз. Но в третий раз я уже не верила. — Мне пора, — сказала я, поднимаясь. — Так рано? — Мама будет ругаться. Я уже три часа гуляю. Он тоже поднялся. Медленно, плавно, без лишних движений. Как будто его тело не имело веса. — Завтра придёшь? — спросил он. — А ты будешь? — Всегда. — Тогда да. Я развернулась и пошла к лесу. Через несколько шагов обернулась. Он стоял на том же месте, глядя мне вслед. И рука его была поднята в прощальном жесте. Но пальцы… пальцы были сложены не так, как обычно прощаются люди. Не ладонь, не кулак, не «козочка». А что-то другое. Может, знак. Может, символ. Я не узнала его. Но он засел у меня в голове на всю дорогу домой. *** За ужином я была молчаливой. Мама спросила, не заболела ли я. Папа пошутил про медведей. Я улыбнулась через силу и ушла к себе. В комнате я достала тетрадь и открыла её на том же чистом листе. Слова «Ромашки — это память» смотрели на меня с первой страницы. Я взяла ручку и написала рядом, чуть ниже: «Странный парень. Белые волосы, светлые глаза. Не говорит, сколько лет. Не называет имя. Не оставляет тени? Искрится? Это всё бред. Наверное». Я посмотрела на написанное. Потом зачеркнула «наверное». Оставила только факты. И добавила в самом низу: «Завтра спрошу его про тень». Телефон завибрировал — мама прислала сообщение: «Не забудь телефон зарядить, уезжаем послезавтра». Я вздохнула. Время сжималось. Оставалось всего два дня на этом поле. Два дня, чтобы понять, кто он. Или чтобы научиться не задавать вопросов. Второе было легче. Но я не умела. Я легла на кровать и уставилась в потолок. За окном темнело, где-то ухала сова. И я почему-то была уверена, что он сейчас тоже смотрит на небо. И видит звёзды не так, как я. «Кто ты?» — прошептала я в темноту. Ответа не было. Но мне показалось на секунду, что с поля донеслось едва слышное: «Скоро узнаешь». Сплю я, что ли? Наверное.