Глава 2: Аврора выходит на связь

Подвал пахнет плесенью, старой бумагой и озоном. Запах озона — самый стойкий. Он въелся в каменные стены за три месяца, с того самого дня, когда Гермиона впервые наложила руны на старый магловский радиоприёмник. Теперь даже если она зажжёт свечу из мёда и воска, всё равно будет чудиться, будто где-то рядом только что ударила молния. Или будто кто-то колдовал. Что, в общем-то, одно и то же. Она сидит на шатком табурете перед артефактом и смотрит на стрелку частоты. Семь минут до эфира. Семь минут, чтобы выдохнуть, собрать мысли и сделать вид, что она не хочет просто лечь на пол и закрыть глаза. Лечь и не вставать, может быть, никогда. Джинни Уизли возится с проводом за её спиной. Рыжие волосы собраны в пучёк, на щеке — свежая царапина. Не от заклинания. От кошки, которая живёт наверху. Кошек, впрочем, война не касается. Кошки просто смотрят на всё это с презрением, как и подобает кошкам.       — Магловский штекер не лезет в рунический преобразователь, — бормочет Джинни. — Это издевательство какое-то. Мы победили Тёмного Лорда в прошлый раз, а с электричеством разобраться не можем.       — В прошлый раз у нас был Гарри, — тихо говорит Гермиона, не оборачиваясь. Джинни замолкает. Пауза длится ровно три удара сердца. Потом она всё-таки втыкает штекер с глухим хрустом, и по артефакту пробегает красная искра.       — Готово, — говорит Джинни. Голос слишком бодрый. Слишком. — Выходи в эфир ровно в одиннадцать.       — Я знаю.       — Знаю, что знаешь. Гермиона наконец поворачивается. Джинни смотрит на неё, и в этом взгляде есть что-то от того взгляда, которым солдаты смотрят друг на друга перед боем. Нежность, смешанная с пониманием, что завтра, возможно, никого из них уже не будет.       — Элис на улице, — говорит Джинни. — Смотрит в оба. Если что — подаст сигнал.       — Какой у неё пароль на сегодня?       — «Печенье». Если скажет «печенье» — значит, Пожиратели рядом. Если «кекс» — авроры, переодетые. Если молчит — всё чисто. Гермиона почти улыбается. Элис Мортон, восемнадцать лет, маглорождённая, гений магической коммуникации, и её пароли — это всегда какая-то еда. В прошлом месяце были «вафли» и «пончик». Война не убила в ней аппетит, и это, наверное, хорошо. Это значит, что она всё ещё живая.       — Я наверх, — говорит Джинни. — Прикрою. Она поднимается по скрипучей лестнице. На первой ступеньке замирает, не оборачиваясь.       — Ты держись, Грейнджер.       — Держусь.       — Врёшь.       — Немного. Джинни уходит. Слышно, как хлопает дверь наверху, потом — скрип старого кресла. Она сядет у окна с палочкой на коленях, будет смотреть на тёмную улицу и считать звёзды, которые больше не видны из-за затемнения. Гермиона остаётся одна. Теперь она может позволить себе минуту слабости. Одну минуту, пока стрелка ползёт к одиннадцати. Она достаёт из кармана джинсов сложенную фотографию. Магловскую, не волшебную — на ней никто не движется, никто не улыбается через силу. На ней её родители стоят перед стоматологической клиникой в Австралии. Доктор Грейнджер и его жена. Они смотрят в камеру, и их лица спокойны. Безмятежны. Они не помнят, что у них была дочь. Гермиона проводит пальцем по стеклу.       — Привет, мама. Привет, папа. У меня всё… ну, у меня всё. Она не плачет. Она давно разучилась платить по этому счёту. Слёзы кончились где-то в прошлом году, когда она сама стёрла их память и ушла в лес под дождём. Тогда она плакала. Теперь нет. Теперь есть только радио и голос, который она придумала. Голос Авроры. Богиня утренней зари. Та, что приходит после тьмы. Ирония судьбы в том, что она говорит в самую глухую ночь, когда даже луну закрывают тучи. Она прячет фотографию. Надевает наушники — тяжёлые, магловские, с потёртым дерматином. Глушит ими окружающий мир. Старый передатчик мягко урчит, как сытый кот. Руны на боку светятся тусклым алым — защитный контур, шифр, каскад помехозащиты. Элис потратила на эту схему три ночи и шесть банок «Фанты».              — Выхожу, — говорит она в пустоту, зная, что Джинни не слышит, но надо же кому-то говорить. Щёлкает тумблер. Красный индикатор загорается ровным светом. Стрелка частоты замирает на нужной отметке. И Гермиона Грейнджер, бывшая студентка Хогвартса, беглянка, девушка, которая когда-то верила, что знания спасут мир, наклоняется к микрофону. Её голос звучит ровно. Без дрожи. Без страха.       — Доброй ночи, Британия. Пауза. Тишина в подвале становится плотной, как смола.       — Здесь Аврора. Она смотрит на лист бумаги левой рукой — сводка, данные разведки, имена погибших, места атак. Всё это нужно сказать. Всё это нужно, чтобы люди не потеряли надежду. Но перед этим — ритуал. Её личный ритуал. Она произносит его так же, как священник произносит «Во имя Отца».       — Передаю сводку не для Министерства, — говорит она медленно, чеканя слова. — Не для Пожирателей смерти. Не для тех, кто продал душу за красные глаза и шепот в темноте. Я говорю для живых людей. Она переводит дыхание.       — Тёмный Лорд и его пропагандистская машина объявили о падении Азкабана. На самом деле разрушены только внешние стены. Заключённые живы. Среди них — Эммелина Вэнс, которую схватили три дня назад. Она не сотрудничает. Она держится. И она жива. Запомните это. Гермиона поднимает глаза к потолку. Там, над досками и землёй, Лондон спит под блэкаутом. Миллионы людей, которые боятся выходить на улицу после заката. Которые шепчут имена погибших на кухнях, приглушив свет.       — Пожиратели солгали вам о победе в Ливерпуле. Я назову точные цифры: убиты девять человек, из них двое — дети. Но отряд сопротивления уничтожил три патруля Беллатрисы Лестрейндж. Три, Британия. Слышите? Их можно убивать. Они не бессмертны. У них те же кости, та же кровь, те же страхи. Она чувствует, как кулак сжимается сам собой. Ногти впиваются в ладонь.       — Знаете, чего боится Тёмный Лорд? — Она почти усмехается. — Не Ордена. Он боится, что вы перестанете бояться. Что однажды ночью вы включите это радио, услышите мой голос и подумаете: «А ведь она права. Страх — это отсутствие информации». Микрофон шипит. Это нормально.       — Я даю вам информацию. Каждую ночь. В одно и то же время. Пока у меня есть голос и пока у меня есть вы — те, кто слушает. Те, кто не сдался. Те, кто ещё помнит, что такое надежда. Она переходит к сухим сводкам: координаты безопасных переходов, имена предателей, частоты других подпольных станций. Говорит быстро, чётко, почти без интонаций — так говорят диспетчеры в аэропортах, когда за бортом гроза. Через двадцать минут она заканчивает.       — Аврора прощается с вами до завтра. Завтра — тот же час, та же частота. Берегите себя и тех, кто рядом. И помните: они не хотят, чтобы вы знали правду. Поэтому они так боятся тех, кто говорит. Щелчок. Гаснет красный индикатор. Тишина. Гермиона откидывается на спинку стула и закрывает глаза. Голос садится. Глотка пересохла, будто она говорила не двадцать минут, а два часа. Рядом стоит кружка с остывшим чаем. Она делает глоток. Чай горчит и пахнет мятой. Ступеньки лестницы скрипят.       — Чисто, — голос Джинни. — Элис сигналила «печенье» два раза, но это ложная тревога. Чья-то кошка.       — У всех кошек в этом городе есть секретные поручения, — бормочет Гермиона не открывая глаз.       — Что?       — Ничего. Завтра нужно сменить частоту. На всякий случай. Джинни садится напротив, на перевёрнутый ящик из-под книг. Смотрит на Гермиону. Внимательно. Так, будто пытается разглядеть что-то под кожей.       — Ты в порядке?       — В полном.       — Врёшь.       — Немного. Они обе улыбаются. Это грустные улыбки. Улыбки людей, которые слишком много видели. Снаружи, где-то далеко, взрывается заклинание. Может быть, в Сохо. Может быть, в Камдене. Звук глухой, приглушённый расстоянием, похожий на хлопок гигантской пробки. Война не спит. Гермиона смотрит на тёмный экран артефакта и думает о том, кто, возможно, слушал её сегодня. Она не знает, что кто-то в Малфой-мэноре в этот самый момент опускает палочку, которую поднял, чтобы заглушить странную частоту. Не знает, что этот кто-то замер, услышав её голос, и забыл про отчёты, про скуку, про всё. Она не знает ничего. И, может быть, это к лучшему.       — Завтра, — говорит она Джинни, — у нас будет завтра.       — Всегда есть завтра.       — Пока мы говорим, — да. Гермиона выключает лампу. В подвале становится совсем темно. Только тусклые руны светятся алым, как угли в догорающем костре. Где-то в тишине ей чудится, будто радио щёлкает само собой. Будто кто-то на той стороне, очень далеко, тоже выключил приёмник. Но это, наверное, просто кошка. В лондоне много кошек.