Глава 18: Элис

Подвал книжной лавки, ночь.

Элис Мортон любила тишину. Не ту, что бывает в библиотеках или в церквях, — притворную, натянутую, как струна. Она любила настоящую тишину: ту, которая возникает между звуками, когда старая рация выдыхает помехи и на секунду замолкает, прежде чем снова заговорить голосами. Сейчас она сидела на полу в подвале, скрестив ноги, и смотрела на осциллограф. Зелёная линия ползла ровно, как дыхание спящего. В наушниках — статика. Белый шум, который успокаивал её больше, чем любая колыбельная.       — Ты опять не спишь, — сказала Гермиона за спиной. Элис не обернулась. Она знала этот голос — твёрдый, но не жёсткий, усталый, но не сломленный.       — Не могу, — ответила Элис. — Боюсь, что если засну, пропущу сигнал.       — Какой сигнал?       — Любой. Может быть, кто-то из наших попытается выйти на связь. Может быть, Он. Она всё равно обернулась — на секунду, чтобы посмотреть на Гермиону. Та стояла у стола, в старой футболке, с кружкой чая в руках. Под глазами — тени. Волосы спутаны. Но в карих глазах горел тот самый огонь, который Элис заметила в первый день их знакомства.       — Ты говоришь о Тени, — сказала Гермиона.       — Я говорю о нём. О Тёмном Лорде. О том, кто убивает наших людей и при этом шутит с тобой про логотип.       — Он не шутит. Он…       — Он тебе нравится, — перебила Элис. — Я не слепая. Я вижу, как ты улыбаешься, когда он отвечает. Как дрожат твои руки после эфира. Как ты смотришь на артефакт, когда он молчит. Гермиона не ответила. Она поставила кружку на стол, подошла, села рядом с Элис на пол. Так они сидели часто — две девушки в подвале, пахнущем плесенью и озоном, между ними — осциллограф и тишина.       — Ты боишься за меня? — спросила Гермиона.       — Боюсь, — честно ответила Элис. — Не за тебя. За нас. За радио. За то, что однажды он перестанет быть Тенью и придет сюда вместе со Смертью. И ты не сможешь его остановить.       — А ты сможешь?       — Я техник, а не солдат. — Элис усмехнулась. — Моё оружие — это провода и руны. И если придётся выбирать между тобой и артефактом, я пожертвую артефактом. Гермиона посмотрела на неё.       — Почему?       — Потому что артефакт — это голос. А голос — это ты. А ты — это надежда. Если я уничтожу артефакт, ты потеряешь голос. Но ты останешься жива. А если я сохраню артефакт, но потеряю тебя… — Элис замолчала, подбирая слова. — Тогда радио станет просто железкой. А мне нужен кто-то, кто будет говорить. Они помолчали. Где-то наверху, в квартире мистера Тёрнера, заиграло радио — старая песня про любовь, которая не умирает.       — Расскажи мне о себе, — попросила Гермиона. — О том, кем ты была до войны. Элис откинула голову на стену. Вспоминать было больно, но приятно — как чесать старый шрам.       — Я училась в Хогвартсе на Когтевране, — сказала она. — Не такая умная, как ты. Средняя. Но любила технику. И когда-то собрала первый радиоприёмник из магловских деталей и рун. Профессор Флитвик сказал, что это гениально. Я тогда поверила.       — А потом?       — А потом война. Мать погибла в первый месяц. Брат в четвертый. Отец — магл, он живёт в Шотландии, я его спрятала, стёрла память, как ты своим. Только у меня получилось хуже. Он иногда звонит, не помнит кто я, но звонит. Спрашивает, как дела у незнакомки. Элис говорила ровно, но пальцы, лежащие на коленях, дрожали.       — Я не жалею, — сказала она. — Если бы я не стёрла ему память, он был бы мёртв. А так — жив. Просто не знает, что у него была дочь.       — Ты одинока? — спросила Гермиона.       — Я всегда была одна. Радио — мой друг. Сигналы — моя семья. А теперь ещё ты. И Джинни. И этот подвал. Она посмотрела на артефакт. Красные руны пульсировали в такт её сердцу — или ей только казалось.       — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросила Элис.       — Чего?       — Не смерти. Я боюсь, что умру, и никто не сохранит записи. Что голос Авроры исчезнет, и люди останутся в тишине. Тишина — это когда нет надежды. А без надежды войну не выиграть.       — Ты все равно сохраняешь записи? — спросила Гермиона, сдерживая вздох.       — Все. Каждый эфир, каждый импульс. В маленьком руническом диске. Он всегда при мне. — Элис похлопала себя по карману джинсов. — Если со мной что-то случится, найди его. Там всё. Наша история. Гермиона положила руку ей на плечо.       — Ничего с тобой не случится, я уверена, — сказала она.       — Врёшь, — улыбнулась Элис. — Но мне нравится, как ты это делаешь. Они замолчали. Осциллограф зашипел — короткий всплеск, потом снова ровная линия. Ложная тревога.       — А ты? — спросила Элис. — Чего боишься ты? Гермиона долго не отвечала. Смотрела на свои руки, на кружку остывшего чая, на дверь, за которой спал мистер Тёрнер.       — Я боюсь, — сказала она наконец, — что однажды он предложит мне выбор. Между разговорами с ним и вами.       — Выберешь нас, — уверенно сказала Элис.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что ты — Аврора. А Аврора не предаёт. Гермиона ничего не ответила. Элис знала, что это неправда. Что Аврора — это голос, а голос может говорить что угодно. Но она хотела верить. Вера была единственным, что осталось у техников, когда война отнимала всё остальное.       — Пора спать, — сказала Элис, выключая осциллограф. — Завтра эфир.       — Завтра, — повторила Гермиона. Они разошлись по своим раскладушкам. Элис лежала в темноте, сжимая в кармане рунический диск, и слушала, как дышит подвал. Влага, бетон, статика. Её дом.       — Ты хороший человек, Элис Мортон, — прошептала Гермиона из темноты.       — Не человек, — ответила Элис. — Техник. Она улыбнулась в потолок и закрыла глаза. Ей снились сигналы. Зелёные линии, белый шум, голос Авроры, который никогда не замолкал.