Часть 13 Откровение

...

Это... несправедливо. Именно такими были мысли Круш. Солнце уже давно село, был поздний вечер. Но всё, что её беспокоило, — то, что она услышала сегодня. Она лежала на кровати и просто смотрела перед собой. В её взгляде не было ничего — лишь тщетные попытки понять и осознать всю эту несправедливость. Она пыталась — правда пыталась — понять, для чего в мире вообще существует такая чудовищная способность: стирать человека из истории, и из самого мира. Заставляет исчезнуть всё, чего ты когда-либо добивался, хотел, сделал. А все твои близкие — родные, семья, друзья — просто забывают тебя, оставляя одного в полной тишине одиночества. И ты ничего не можешь с этим сделать, потому что всё, что связывало тебя с ними — все воспоминания, все вещи, что доказывали: ты когда-то существовал, — стирается. Именно такая участь постигла её и черноволосого. Ещё утром, когда они шли в гостиницу, всё было, мягко говоря, не в порядке. Поначалу она думала, что в этой ситуации есть только один выход — заставить его рассказать всё. И как бы больно, страшно или обидно это ни было, она понимала: сейчас нужно отбросить сомнения и, как прежняя она, действовать — выяснив всё. Она больше не собиралась останавливаться на полуслове. Она хотела понять всё. Хотела выяснить всё. И она выяснит всё! В тот момент её не слишком волновали его чувства. Ею двигало одно желание — наконец разобраться со всем накопившимся. Действовать стремительно и решительно, находя верные решения, — как прежде действовала Круш Карстен. С такими мыслями она направилась в гостиницу. Пройдя через калитку по каменной дорожке, она открыла дверь. Хозяйка, сортировавшая за стойкой бокалы, взглянула на них — и, будто что-то поняв, просто промолчала и кивнула. Не медля ни секунды, Круш направилась прямо к лестнице. Её спутник, всё это время не поднимавший взгляда, поднялся следом. И вот они уже находились в её поко... то есть в комнате. Расположились они так: Круш заняла кровать, а Субару, за неимением ничего лучшего, сел на простой стул возле комода. Он сел и сразу же скрестил руки на груди. Всё, чего он хотел в этот момент, — чтобы всё это оказалось просто больной фантазией его воображения. Чтобы, открыв глаза или просто моргнув, он понял: ничего этого нет. Что это очередная попытка его сознания не сойти с ума. ...Или хотя бы сделать вид, что не сошёл, — после стольких-то попыток. Когда тишина между ними затянулась, зеленоволосая девушка — в её взгляде смешивались вовсе не ненависть, злость или обида, а спокойное, почти холодное любопытство — наконец нарушила молчание. — Итак, Нацуки-сан, прошу вас теперь рассказать всё. Субару почти сразу поёжился. — Что именно? — спросил он, уже мысленно готовясь к худшему. К счастью, у него была хоть и небольшая, но лазейка. Контракт требовал от него объяснить "всё". Но само это "всё" было слишком расплывчатым понятием, и Од Лагуна вполне могла закрыть глаза на неточные формулировки. А значит, честно отвечать придётся только на прямые вопросы — и не вдаваясь в подробности. ... Да, это была жалкая лазейка. Но цепляться он был готов даже за такое. — Я хочу узнать всё о вас, — её взгляд сразу стал цепким. — Кто вы такой? Откуда пришли? Что вас связывает с госпожой Эмилией? Что именно вы делали, служа ей? Как вы связаны со мной? И как вообще оказались в таком положении? Вопросы, казалось, лились из неё безостановочно. И с каждым он понимал: будет тяжело. — Слушайте, Круш-сан, сразу скажу: на некоторые вопросы я не смогу ответить. — Почему? — Как я уже говорил, есть вещи, о которых я не могу рассказывать, — голос его становился всё более тоскливым. — При всём желании — не могу. Молчание снова повисло в комнате. Круш смотрела на него, обдумывая его слова. — Скажите, это как-то связано с вашей способностью предвидеть будущее? — ...Да. — Хорошо... Тогда сначала ответьте на предыдущие вопросы. Понимая, что тянуть вечно не получится — и всё же отчаянно желая продлить эту паузу хоть немного, — он попытался увести разговор в сторону. — Понимаете, я... АХХРГ! В ту же секунду он ощутил присутствие чего-то. Не кого-то конкретного — скорее само присутствие чего-то огромного и невероятно терпеливого, которое только что чуть туже затянуло цепь, опоясывающую его сердце. Весы за его спиной предупреждающе качнулись, а его собственные слова — сказанные им когда-то, не раз, в других петлях — вновь и вновь звучали в голове, теперь уже в этой временной линии. — Ясно, — увидев его приступ, она сохранила бесстрастное выражение лица, но спустя пару мгновений оно слегка смягчилось, и следующие слова она произнесла уже с ноткой сочувствия. — Нацуки-сан. Он поднял взгляд. Круш смотрела на него — без злости, без осуждения. Просто внимательно. Как смотрят на что-то, что никак не поддаётся, и решают попробовать иначе. — Я хочу выслушать и понять вас. И как только эти слова прозвучали... ...внутри него что-то отозвалось. И это была вовсе не благодарность и не облегчение. Не благодарность за то, что кто-то всё же решил его выслушать, несмотря ни на что. Не облегчение от того, что теперь можно рассказать всё, не боясь осуждения. Нет. Глубоко внутри полыхнула....ненависть. Настоящая, ничем не прикрытая, чистая Ненависть. Ненависть на эти слова, что он слышал не в первый раз, и каждый раз, чёрт возьми раз, знал, что следует за ними. Как можно ждать понимания и принятия от человека, который сам себя не понимает?! Как вообще можно рассуждать о том, чтобы жить так, как хочется, когда сама загнала себя в рамки прежнего образа — и не видишь, что уже давно всё изменилось?! Что, столько раз пытаясь догнать этот образ, ты ставила его настолько выше себя, что в итоге теряла всё то многое, что в тебе было?! Что ты сама заперла себя в этих рамках — и боялась себе в этом признаться! На мгновение ему захотелось просто вывалить всё это на неё — без всякой обёртки, прямо и честно. Но это чувство вспыхнуло и тут же угасло, оставив после себя лишь очередную усталость. Тяжело вздохнув, Субару лишь понурил голову — всем сердцем желая просто сжаться в комок. Потому что его... так достало. Когда вопросы прозвучали снова, а цепь звякнула, ему не осталось ничего, кроме как ответить. Сначала он рассказал, кто он такой. Без прикрас, не пытаясь выставить себя в выгодном свете, он коротко сказал, что был обычным подростком из простой семьи, который ничем особым в жизни не прославился. Что жил в островном государстве простой жизнью безработного затворника на шее у родителей. И что однажды вечером, просто идя в магазин, оказался в этом мире. Что первым человеком, с которым он сблизился, была сереброволосая полуэльфийка, оказавшаяся в трудном положении — но всё же протянувшая ему руку. Что, очарованный её красотой и характером, он без раздумий отправился следом за воровкой — и там же столкнулся с убийцей. Говорил он без особого воодушевления — сухо, коротко, ровно столько, сколько требовалось. Выслушав это, она прямо спросила: — Вы ведь намеренно отвечаете только на то, что я сформулировала? — ...Да. — Хорошо, — она вновь посмотрела на него, не отводя взгляда. После этого она начала задавать более конкретные вопросы. Дальше его заставили рассказать о том, как он в итоге оказался в их особняке, где он попросил принять его в качестве дворецкого. Первые тяжёлые дни — с похищением детей и спасательной операцией, в ходе которой ему снова пришлось положиться на других. И не желая быть обузой и перекладывать на них всю работу, он бросился в лес. Как постепенно начал заслуживать доверие детей и жителей деревни. Как две горничные в итоге стали для него, почти старшой сестрой и... На этом моменте он хотел остановиться. Он искренне хотел просто замолчать и больше ничего не говорить. Хотел просто сказать, что ...устал. Но контракт — и она — требовали ответа. И против воли история продолжилась. О том, как он, возгордившись, опозорился на важной церемонии — и до сих пор не знает, был ли тогда прав или просто выбрал худший способ доказать свою правоту. О том, как его жестоко и унизительно избили, преподав урок смирения. И как он познакомился с... ней же. — И какой я вам запомнилась? Вопрос прозвучал как один из многих — но в нём чувствовался скрытый подтекст. Желание узнать себя. И вернуть хотя бы частицу прежней жизни, что была отнята у неё. Глядя на неё стеклянными глазами, он прикрыл веки и попытался сформулировать то, что было у него в голове. — Женщина, которая упрямо идёт к поставленной цели и не оглядывается назад. Вы были прямолинейны во всём и не терпели ни жалости, ни слабости — ни от себя, ни от других, — требуя того, что считали нужным. Круш смотрела на него несколько секунд. — Это всё? — Нет, — сказал он. — Но остальное вы не спросили напрямую. Тишина. Она не рассердилась. Просто смотрела на него с каким-то новым выражением — не тёплым, не холодным. Скорее таким, каким смотрят на задачу, которая оказалась сложнее, чем казалась. — Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда я спрошу иначе. Что именно вы обо мне помните? Не вообще — конкретно. ..на мгновение ему вспомнились прошлые петли. Петли, в которых он пытался вместе с ней возглавить тех отчаявшихся что, потеряли свои права из-за высокомерия элит. — ...Я помню, что вы были готовы отдать армию человеку, которому едва доверяли, — ради того, чтобы спасти людей, которых никогда не видели, — сказал он тихо. — Помню, что вы улыбались так, будто делаете это впервые за долгое время — когда думали, что никто не смотрит. И помню, что вы никогда не просили о помощи первой. Даже когда это было нужно. И если ему нельзя врать — это ведь не значит, что нельзя тасовать события? Ведь это не ложь. И в то же время... это тоже ответ? Он открыл глаза. — Этого достаточно? — ... — ... — ...я... Я полагаю, что так. — ... — Д-давайте продолжим. — Хорошо... И вот — о том, как он, движимый отчаянным желанием спасти эту, по его мнению, невинную и беззащитную душу, вопреки её же воле нарушил своё обещание снова и снова. О том, как с помощью выгоды, нужной каждому, ему всё же удалось объединить главарей лагерей — и с помощью этой информации дать ей Герцогине, возможность возглавить охоту на Великого белого кита. И после её окончания, после триумфальной победы — когда они разделились, каждый двигаясь к своей цели, но всё же благодарные друг другу, — случилась трагедия. Для них обоих. О том, как в святилище, из-за сломанного барьера и нависшей опасности, ему пришлось заключить отчаянный контракт с... — ...с Би... с... — на мгновение замявшись, он всё же выдохнул: — С великим духом Янь. — ...? — Я продолжу. — ...Хорошо. О том, как он поклялся стать кем-то большим — кем-то, кто сможет быть достойным рыцарем для своей госпожи! И что он вкладывал в эту цель всего себя, пытаясь хотя бы на полшага, но каждый день становиться сильнее и лучше себя прежнего. И что это всё же помогло ему стать — пусть не самым лучшим, не самым идеальным и не самым сильным, — но всё же... её рыцарем. Что он лелеял надежду: однажды она поймёт всё. Однажды скажет, что думает. И однажды всё же ответит на его чувства. Что он всё это время надеялся на взаимность. И что дал ей обещание — и время во всём разобраться. . . . . И когда он дошёл до момента с городом водопадов... что-то внутри него окончательно сломалось. Слушая его, Круш испытывала целую смесь чувств — сочувствие, жалость, но вместе с тем и уважение к этому юноше. Ведь ради своей госпожи он всё же нашёл в себе силы — и, несмотря на то что их было так мало, добился того, чего не смог добиться ни один рыцарь за долгие века. Невольно, даже иронично — что он был причастен отчасти даже её подвигам. И слушая его, она не могла не понимать: возможно, стоит дать ему передышку. Потому что перед ней сидел уже не просто человек. Перед ней сидел человек, из которого будто вынули последний стержень, державший его рассудок. Его взгляд был устремлён в никуда. Дыхание и движения были настолько незаметны, что его можно было принять за статую. И с каждым произнесённым до этого словом из него будто уходила сама жизнь — каждое слово приходилось буквально вытаскивать силой. Поначалу он пытался сопротивляться этой силе, но в итоге, по ходу рассказа, окончательно сдался — и просто изливал всё, что было внутри. — Нацуки-сан, — Круш, всё ещё сидя на кровати, позвала его. Не увидев реакции, она нахмурилась, встала и подошла ближе. — Нацуки-сан. Реакции по-прежнему не было. Она встряхнула его за плечо. — Нацуки-сан! — ... — Субару. — ... — Нацуки Субару! Только после окрика его взгляд наконец сфокусировался на ней. В тот же миг тело, будто на автомате, попыталось отпрянуть от её руки. Но уже через мгновение, узнав её, он просто расслабился и окончательно обмяк. Видя всё это, Круш не могла не посочувствовать ему — и хотя бы из простой человечности попыталась вывести его из этого состояния. — Нацуки... — Круш, — перебил он её, всё так же не поднимая головы. Следующие его слова были наполнены не просто мольбой, а отчаянной просьбой: — Можно... прошу тебя... можно хоть немного.. отдохнуть, прошу..? — ...Конечно, Нацуки, — она всё же, поддавшись сочувствию, положила руку ему на плечо. — Ты наконец можешь отдохнуть. Остальное расскажешь потом. — ... — ... — ...С-спасибо. С этими словами он даже не попытался встать — лишь прикрыл глаза и снова обмяк на стуле. Ему было всё равно, где он находится и что делает. Сейчас его волновало лишь одно. Наконец-то покой. Простая, холодная тишина. Не желая его тревожить, Круш мысленно отметила: нужно будет дать ему потом как следует отдохнуть. А пока она тихо подошла к двери, в последний раз взглянула на всё так же сидящего Субару — и спустилась вниз. И вот она уже спустилась в общую комнату, где было несколько немногочисленных постояльцев. Кто-то завтракал, кто-то устроился за ранним обедом, а кто-то просто сидел и отдыхал в преддверии полудня. Сама же она, несмотря на то что находилась здесь, мыслями была очень и очень далеко. Она всё это время пыталась понять и переварить всё, что сейчас творилось у неё в голове. История, которую она услышала часом ранее, была уже больше не просто чьим-то рассказом. Нет. Если поначалу так и было, то в какой-то момент это стало звучать уже как исповедь. Исповедь человека, который, по её мнению, был хоть и невежественен, но в то же время искренне стремился к благу. Она не знала, что и думать о нём после всего этого. Её одновременно разрывали несколько противоречий. Сейчас ей отчаянно хотелось всё больше и больше узнать о нём. Узнать, что же было в том городе. Почему именно он обладает такой способностью. Что он вообще из себя представляет. И что такого ему пришлось пережить, что он оказался настолько... опустошён. Но за неимением лучшего варианта — и не желая окончательно его сломать — она всё же решила дать ему время собраться. Выходя из гостиницы, она решила слегка прогуляться. Она не отходила далеко и оставалась в пределах видимости гостиницы, но, наблюдая за окружающими, невольно размышляла. Ведь, слушая его исповедь, она уже отметила: пускай расплывчато, но они были чем-то похожи. Если он постоянно сравнивал себя с другими и изо всех сил пытался исправиться и стать лучше, то она сравнивала себя с прежней собой — той, какой была до потери воспоминаний. Оба за чем-то гнались, и у обоих был стимул... но теперь. После того как их обоих стёрли из этого мира, у них попросту не осталось ни одной причины продолжать это делать. Они оказались в тупике. Ведь зачем? Всё равно те, кто был рядом, те, кто направлял их или верил в них, теперь их забыли... а кого-то, ...хе-хе, даже ненавидят. И сколько бы они ни пытались доказать обратное, ничего уже не изменится. Но если в её ситуации существовала хотя бы мизерная возможность что-то вернуть, то в его — похоже, не было даже проблеска. Она подошла к одному из многочисленных деревьев неподалёку. Присев у его ствола, она устремила взгляд на небо, а её брови сошлись в хмурой гримасе. И всё же, несмотря ни на что, она должна была узнать про его способности. А учитывая то, что он поведал... Почему он всегда действует так, будто уже знает и видел всё наперёд? Как вообще работает его способность видеть будущее? Каким образом он заполучил ещё и способность заключать контракты? Откуда исходит вся эта сила, и есть ли у него ещё такие? Почему только он помнит её — даже когда Обжорство стёрло все воспоминания о ней у всех остальных? .... И как бы эта мысль ни претила ей в глубине души, она всё же должна была знать ответы. И она спросит его об этом, как только вернётся. А в это время Субару? Он всё так же сидел в прострации, мысли лениво перекатывались из стороны в сторону. Он всё так же продолжал сидеть в её комнате, на этом чёртовом стуле, со всё так же сгорбленной спиной. Звенящая пустота в голове резко контрастировала с редкими проблесками мысли о том, что надо бы собраться. Но куда? И зачем? Он всё равно не сможет убежать, всё равно не сможет уйти далеко. ...А даже если и уйдёт — какой в этом смысл? Что он будет делать, когда последнее, что двигало им всё это время, исчезнет? Когда он останется, по сути, ни с чем — потратив столько сил на связи, которых больше нет. И как бы грустно ни было это осознавать, он понимал: ничего изменить нельзя. И что рано или поздно она начнёт задавать вопросы, на которые он не хотел бы отвечать. Что рано или поздно она станет смотреть на него как на чудовище — того, кто пользуется силой, которой когда-то владели ужасающие, бесчеловечные существа этого мира. О том, как она невольно подумает: рано или поздно он примкнёт к культу ведьм. .....И тогда даже она. Даже она будет вынуждена от него отвернуться, и он останется совсем один. Его веки крепко сжались. Рука невольно потянулась к другой — в очередном порыве расчесать её до крови. Как давно он этого не делал? Как давно не мог утолить эту жажду — мерзкую, больную, но всё же освобождающую боль? Как давно не мог позволить себе отдохнуть тем самым привычным способом, что был у него когда-то? И вот, когда он уже был близок к тому, чтобы начать, в голове прозвучала крамольная, мимолётная мысль. Которая тут же, в панике и страхе, была отброшена прочь. ...Начать всё сначала? Попытаться ещё раз, но сформулировать договор иначе? Снова пройти через циклы отчаянных попыток сбежать? ...О нет. О нет! Нет, нет, нет — и ещё раз нет! Даже в таком состоянии он чётко понимал: если поддастся этому порыву, то всё, что осталось от и так сломанного разума, не выдержит. А что будет дальше — он уже не знал, ведь и так держался на последних крохах сил. И если всё, чего он достиг, будет стёрто — это не просто окончательно сломает его. Нет, это разрушит то немногое, что вообще от него осталось. Испугавшись этой мысли, он резко отдёрнул руку. Плечи снова сгорбились, и он ощутил невиданный прежде холод, пронизывающий эту тихую пустую комнату. В таком состоянии, казалось, прошло уже немало времени. . . . Мысли всё так же лениво перекатывались из стороны в сторону. Пока в голове неожиданно не всплыло воспоминание о том, как звучала формулировка контракта. Он лениво думал:что будь он хоть немного умнее — сформулировал бы её иначе. Не будь он в таком жалком отчаянии — не загнал бы сам себя в ловушку. «Я, Нацуки Субару, обещаю перед Од Лагуной объяснить всё, не врать и не утаивать, как только мы выберемся из этого города и окажемся в безопасности». Он не хотел себе в этом признаваться, но когда эта мысль впервые посетила его, он не знал, что чувствовать. Вместо привычной усталости и внутренней пустоты промелькнуло что-то слишком хорошо знакомое. ...Надежда. . . . . . . . . . Он не хотел. Он правда не хотел. Но с каждой секундой, пока его сознание цеплялось за эту мысль, он не мог не чувствовать её. Это одновременно и восхищало, и невероятно пугало его. Он был как животное, которое когда-то знало ласку, но потом годами подвергалось совсем другому обращению. И теперь, стоило кому-то вновь проявить нежность, оно чувствовало лишь настороженность и вечный... страх. Дверь в комнату постепенно открылась. За ней показалась Круш — она несла в руках два стакана, из которых поднимался пар. Подойдя к нему, она протянула один из стаканов. — Вот, Нацуки-сан, прошу, выпейте немного. С какой-то вялой заторможенностью он всё же принял напиток из её рук — это оказался обычный чай. Ничего изысканного, ничего особенного — обычный чай, и не более. Сев на кровать, они оба на некоторое время замолчали. Никто из них не знал, как начать этот разговор. Комната всё так же была погружена в тишину, прерываемую лишь редкими, осторожными глотками Субару, который неотрывно смотрел на стакан, ни о чём не думая. Но, как и всегда, Круш решила, что должна наконец нарушить молчание — и вскрыть эту рану. — Нацуки-сан, давайте продолжим, — она посмотрела на него. Всё та же поза. Всё те же вялые движения. Взгляд, устремлённый в никуда. — Похоже, вам тяжело даётся последняя часть рассказа, поэтому предлагаю переключиться на другое, — получив от него что-то вроде кивка, она продолжила: — Я хочу узнать, что это за способности и сила. Откуда они? Как и почему именно вы можете ими обладать? И вот — вопросы, на которые он не хотел отвечать ничуть не меньше, чем на предыдущие. Цепь на его сердце натужно заскрипела. И на этот раз это была не просто боль — это была настоящая, всеобъемлющая Агония. На мгновение ему даже показалось, что он теряет сознание. В глазах потемнело, а тело — будто от резкого рывка — отделилось от души. Намёк был предельно ясен: это был последний раз. Дальше предупреждений уже не будет. — Я... я сам не знаю, но, похоже, забираю силу своих врагов. На этих словах он замолчал. Будто сам испугался того, что только что произнёс. Чай в его руках едва заметно дрогнул. Взгляд так и остался прикован к тёмной поверхности напитка. Круш тоже не торопилась отвечать. Она молча смотрела на него, пытаясь понять, не ослышалась ли. — ...Что вы сейчас сказали? Субару тяжело сглотнул. — Я... сам не знаю, как это происходит. Он ненадолго прикрыл глаза. — Но... похоже... после смерти некоторых своих врагов... я получаю часть их силы. В комнате вновь повисла тишина. Круш смотрела на него не моргая. В её памяти почти сразу всплыли рассказы о его врагах. О существах, чьи способности невозможно описать иначе, кроме как искажение и ошибку мира. О существах, которые, казалось, существовали в этом мире всегда. Она медленно поставила кружку на прикроватную тумбу. — Вы хотите сказать... что после смерти врагов получаете их способности? Субару слабо кивнул. — Не сразу... и далеко не полностью. Он горько усмехнулся. — Если бы всё было так просто... На несколько секунд он замолчал, словно подбирая слова. — Скорее... это похоже на проклятие. Получив её взгляд, он продолжил: — Будто с каждым применением она всё глубже проникает внутрь. И постепенно начинаешь думать, как бы применить её снова. Но вместо этого... Он медленно поднял руку и посмотрел на собственную ладонь. — ...я становился всё больше похож на тех, кого ненавидел. Круш ничего не сказала. Она внимательно наблюдала за ним. И впервые за всё время заметила одну странную вещь. Он говорил об этих способностях не с гордостью, не с интересом и не с любопытством. Он говорил о них так, словно рассказывал о смертельной болезни. — Значит... способность заключать контракты... — Да. Ответ прозвучал сразу. — Она появилась после смерти одного из архиепископов. — А способность видеть будущее? Субару вновь помрачнел. На этот раз он ответил далеко не сразу. — Нет... Он медленно покачал головой. — Она... совсем другого происхождения. Произнеся эти слова, он невольно схватился за грудь, ощутив, как «Её» палец осторожно прошёлся по сердцу. Он понял. Дальше говорить нельзя. Круш тоже заметила его движение. Она больше не стала задавать этот вопрос. Вместо этого лишь тихо спросила: — Тогда... сколько таких способностей у вас сейчас? Вопрос прозвучал спокойно. Без осуждения и страха. Скорее как очередной пункт, который нужно прояснить. Субару не ответил сразу. Он опустил взгляд на чашку, медленно провёл большим пальцем по её горячему краю и только потом тихо произнёс: — Два. Круш слегка нахмурилась. — Значит... все они принадлежат архиепископам? — Похоже, что да. — Похоже? Он устало усмехнулся. — Если бы я сам хоть что-нибудь понимал... Несколько секунд он собирался с мыслями. — После каждой их смерти... со мной что-то происходило. Иногда сразу. Иногда спустя время. Я не искал этих сил и не просил их. Они... просто появлялись. Он поднял взгляд. — И каждый раз я чувствовал их. Круш молча слушала. — Вы сказали... два. Она начала загибать пальцы. — Контракты. Лёгкий кивок. — Способность видеть будущее. На этот раз Субару покачал головой. — Нет. Его ответ прозвучал слишком быстро. — Это другое. Повисла тишина. Круш заметила, как его плечи напряглись ещё сильнее. Он будто заранее ожидал очередной приступ. Но ничего не произошло. Лишь где-то глубоко внутри вновь отозвалось неприятное чувство. Контракт молчал. — Значит, вы можете рассказать только о двух? Субару медленно кивнул. — О двух... да. — Хорошо. Она не стала давить. — Тогда расскажите мне о второй. Он тяжело выдохнул. — Это... На несколько секунд он запнулся. — Это способность в виде невидимой руки. Он произнёс эти слова так, словно сам испытывал к ним отвращение. — Незримая Длань — так я её называю. Ею владел архиепископ греха Лени, Бетельгейзе Ромонэ-Конти. И творил с её помощью поистине жестокие, чудовищные вещи. Круш внимательно слушала его. — Поэтому вы тогда так боялись признаться... Субару лишь молча кивнул. — Теперь понимаете? Он слабо улыбнулся. Улыбкой человека, который давно перестал ждать хорошего ответа. — Любой на вашем месте после такого начал бы подозревать худшее. Круш долго смотрела на него. Потом спокойно ответила: — Нет. Он удивлённо поднял голову. — Я начала бы подозревать худшее только в том случае, если бы вы скрывали это и дальше. Она ненадолго замолчала. — Сейчас же передо мной сидит человек, который боится собственной силы значительно больше, чем я. Субару ничего не ответил. Он лишь опустил взгляд. Эти слова почему-то задели сильнее, чем любой вопрос за последние несколько часов. — ...Какие ограничения у этой способности? Субару ненадолго задумался. Будто пытался подобрать слова так, чтобы не сказать лишнего. — Сейчас... я могу призвать лишь одну руку. И то ненадолго. — А если попытаться больше? Он едва заметно покачал головой. — Не получится. Даже одна сильно истощает меня. Если превысить предел... думаю, последствия будут куда хуже обычной усталости. Круш медленно кивнула. Это звучало логично. Ни одна способность не может существовать без цены. По крайней мере, за всё время их путешествия она ещё не встретила ни одной силы, которая не требовала бы чего-либо взамен. На несколько секунд в комнате вновь воцарилась тишина. Она перевела взгляд на чашку с уже почти остывшим чаем. Вопросов оставалось ещё слишком много. Некоторые из них были настолько очевидны, что она сама удивлялась, почему не задала их раньше. Она глубоко вдохнула. — Нацуки-сан... я хочу уточнить ещё кое-что. Он насторожился. — Вам не обязательно отвечать прямо... если не можете. Субару слегка поднял голову. — Когда вы говорите о будущем... вы видите лишь один вариант событий? Он уже собирался открыть рот. — Я... Резкая боль пронзила сердце. — Гх... Ладонь сама собой легла на грудь. Это длилось всего мгновение. Не тяжёлые цепи. Не безжалостный механизм контракта. Совсем другое. Будто чьи-то холодные пальцы с наслаждением сжали его сердце, напоминая о собственном существовании. И так же быстро отпустили. Он замер. Отвечать дальше, он не стал. Круш внимательно наблюдала за ним. После нескольких секунд молчания она тихо произнесла: — Что ж... Она слегка опустила взгляд. — Думаю, это можно считать ответом. Она не была уверена. Но чем дольше она складывала воедино всё, что услышала и увидела за последние дни, тем отчётливее вырисовывалась одна картина. Если бы он действительно видел лишь одно неизменное будущее... Он не был бы настолько напряжён. Не оглядывался бы постоянно по сторонам. Не пытался бы изменить каждую, даже самую незначительную мелочь. Нет. Так ведёт себя человек, который знает, что будущее можно изменить. Человек, перед глазами которого не один путь, а множество. И который отчаянно пытается провести остальных по единственной дороге, где никто не погибнет. Но если так... То сколько раз он уже видел их смерть? И сколько раз ему приходилось выбирать заново? От этой мысли ей вдруг стало не по себе. Круш медленно подняла взгляд. Теперь многое становилось понятнее. И всё же оставался ещё один вопрос. Возможно, самый важный из всех. Она немного помедлила, словно решая, стоит ли вообще его задавать. Но всё же решилась. — Тогда... Она внимательно посмотрела на него. — Что произошло в Присцилле? — Она сделала короткую паузу. — Что тогда произошло? Субару замер. Его пальцы сильнее сжали кружку. Было видно, что именно этого вопроса он надеялся избежать больше остальных. И всё же... теперь отступать было уже некуда. Вопрос прозвучал спокойно — она старалась говорить без нажима, без всего, что могло бы хоть как-то на него давить. Но стоило этим словам достичь слуха Субару, как он замер. Руки, державшие кружку, сжались чуть сильнее. Он сидел и не смел поднять головы. Казалось, он вовсе перестал что-либо слышать. ... Прошло несколько долгих секунд. Чай в его руках постепенно остывал. Круш не торопила его с ответом. Она уже поняла, что некоторые вопросы доставляют ему чуть ли не физическую боль, даже если контракт никак на них не реагировал. — Нацуки-сан, — произнесла она его имя, словно проверяя, слышит ли он её. Субару медленно моргнул, будто только сейчас услышал её. — Извините, — голос прозвучал непривычно хрипло. — Я... И когда он уже хотел продолжить, вновь замолчал. В памяти вновь одна за другой всплывали картины. Картины того, как он повторял всё раз за разом. Снова. И снова. И снова. И снова. И снова. ...в надежде получить хоть малейший шанс. Он резко зажмурился. — Простите... Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить дрожь в голосе. — Просто... с этого момента всё начало... рушиться. Круш внимательно наблюдала за ним. Теперь она понимала. Он молчал не потому, что хотел скрыть правду. Он молчал потому, что каждый раз был вынужден переживать её заново. Она немного подалась вперёд. — Если вам тяжело... Он сразу покачал головой. — Нет. Ответ прозвучал слишком резко. Через секунду он уже спокойнее добавил: — Если сейчас остановлюсь... потом уже не смогу. Он медленно выдохнул. Сделал небольшой глоток уже почти холодного чая и поставил кружку на стол. Несколько секунд смотрел в одну точку. Будто собирал разлетевшиеся мысли обратно. Лишь после этого тихо произнёс: — Хорошо... Он поднял взгляд. В его глазах уже не было прежней растерянности. Только усталость. Та самая, которая появляется у человека, смирившегося с неизбежным. — Всё началось в тот день, когда мы получили письмо и выехали в Присциллу. Именно отсюда я, наверное... ...и должен продолжить рассказ. . . . . Круш очнулась от своих мыслей, когда поняла, что уже долгое время смотрит в потолок. Она не знала, сколько времени прошло с того момента, когда он, тихо попрощавшись, медленно побрёл к себе. Она даже толком не попрощалась с ним — просто в какой-то момент, договорив, он тихо встал, пожелал спокойной ночи и, не говоря больше ни слова, вышел из её комнаты. Она не знала, в каком он сейчас состоянии. Но можно было с уверенностью сказать: эта история невероятно сильно вымотала его и опустошила то немногое, что ещё оставалось. А сама она... хе-хе... осталась пытаться переварить всё, что смогла у него выспросить. И пока что все её мысли сводились к одной простой вещи. ...Как же это несправедливо. Как же это, чёрт побери, Несправедливо! Зачем вообще кто-то наделил подобных отбросов такой властью?! Чем эти люди — и так уже настрадавшиеся от них, и так уже познавшие тяготы, — заслужили это?! Почему они? Почему из всех людей именно они попались на глаза этому... существу? Её тихое негодование постепенно перерастало в ярость. Но даже она не продержалась долго. Она слегка сжала простыни и, опершись на руку, встала. Её взгляд блуждал по комнате, пока в какой-то момент не наткнулся на окно. Оно было единственным в комнате, и сквозь него виднелись окраины деревни, а за ними — зелёная листва окружающего леса. Неспешным шагом она подошла к этому окну и просто уставилась вдаль. Неизвестно, сколько времени она так простояла. Но одно было ясно точно. Они оба чем-то похожи. Оба, как она поняла, были чем-то травмированы. И пускай кардинально они отличались, но всё же имели сходство. — Надо будет завтра перед ним извиниться, — произнесла она тихо, едва слышно. Ведь даже если её желание понять и разобраться в ситуации было праведным и обоснованным, она не могла отрицать: это всё равно сильно ударило по нему. И с примерно такими мыслями она медленно закрыла глаза, всё ещё глядя куда-то вдаль, в сторону леса.

...