Глава 23. "Александр I. На грани"

      «Интересно, скоро это все кончится?.. Так устаю…» — со вздохом подпер Россия щеку, глядя на распахнутый вход палатки. Легкий ветерок приносил запах августа, зрелых полей, пороха и грязи. Под глазами-васильками расцветали синяки от недосыпа и усталости, кожа стала бледнее, будто до этого не казалась снегом. Снятый мундир валялся на коленях, рубашка была задернута так, чтобы медикам было удобно. Точнее, одной из их.       — Все?.. — немного нетерпеливо спросил Брагинский, глядя на то, как его пострадавший бок перебинтовывают, обрабатывая некрасивое пятнообразное мясное месиво.       — Потерпи уж, — недовольно откликнулась девушка, словно нарочно стягивая бинт крепче. Русский прошипел что-то нечленораздельное, а потом снова отвернулся. Раны тела не беспокоили так сильно, но надо было поддерживать форму в настолько идеальном порядке, насколько это возможно.       — Да просто… Хотел пойти, погулять, — усмехнулся Россия, глядя на видный из палатки кусок пространства. Солнышко сегодня необычайно тепло светило с небес и, несмотря на ледяной ветер, который шутливо стаскивал с вояк шапки и уносил их по пыльной земле, хотелось гулять и радоваться жизни. Но покоя не давал ни организм, который требовал постоянного и тщательного ухода за собой, ни странные видения по ночам, что оставляли после себя странный осадок. Как будто это когда-то было.       Неторопливые лучи вечернего солнца пробивались сквозь полотняную дверь и заглядывали внутрь палатки, окрашивая вытоптанную траву в золотой цвет. Перед глазами промелькнул золотой блик. Ослепительно белая вспышка вдруг поразила сознание. Золото на белом. Золото на снегу. Иван помотал головой и напряг память. Когда и где он мог такое видеть?       — Я тебе погуляю, — донеслось до него тихое ворчанье. — С такими ранами он ещё куда-то собрался…       — Ты же меня не посадишь на цепь? — негромко рассмеялся Брагинский. Девушка убрала за спину чёрную косу и сердито сверкнула глазами из-под чёлки.       — Надо будет — посажу, — уверенно кивнула она, завязывая бинт и отстраняясь, чтобы оценить свою по-истине художественную работу по восстановлению куска живота Ивана.       — Я буду осторожен, — добро улыбнулся Брагинский, одергивая свою рубашку и глядя на девушку. — Может, погуляешь со мной, раз так не доверяешь?       — У меня дела, — слишком уж быстро отказалась Сибирь, отворачиваясь и убирая все принадлежности по своим местам, откуда их можно было достать в случае необходимости. — Посиди где-нибудь в покое и…       Она обернулась, чтобы сказать что-то еще несомненно важное по поводу постельного режима для тех, у кого еще недавно была открытая рваная рана, через которую можно было потрогать кишки, но России уже не было в палатке. Чертыхнувшись, медик отвернулась обратно к вещам. Надо было привести в порядок хотя бы их, если с содержимым головы Ивана это не удалось.       Светлый ветер трепал волосы и мундир, висевший на одном плече. Брагинский довольно жмурился, подставляя лицо слабым солнечным лучам и пока что теплым порывам ветерка. В последнее время тепла в его жизни было слишком много. И тепло это сжигало все его сердце.       Иван вздохнул. Запах гари до сих пор преследовал его и отходил лишь в минуты полного погружения в работу. Неприятное жгучее чувство внутри лишь притуплялось и частенько давало о себе знать. Брагинский оглянулся. Серый столб дыма был виден даже отсюда. «Потерпи, Москва… Недаром ты Франциску пока что отдана…».       Отвернувшись, чтобы не видеть лишний раз напоминание о собственной горести, Россия решил пойти по старому доброму пути — куда глаза глядят. Солдаты, в спокойном темпе занимающиеся своими делами, не мешали и не окликали, разодранный бок уже не так болел, а солнце мягко светило в глаза. Пылинки, поднимающиеся от топота людских ног и конских копыт, плавно кружились в этом свете, взлетая или опадая от малейшего дуновения ветра. Они напоминали снежинки солнечным, зимним, белым днём.       Россия ковырнул носком сапога землю и усмехнулся. Он не хотел себе признаться, что соскучился по холодным зимним вечерам, по метели, по заснеженным дорогам и белым шубам лесов, по тихим вечерам у теплой печи, даже по своему «любимому» гостю — легкому насморку, что посещал его аккурат по середине зимы. Соскучился Иван по мирной жизни. Сколько раз он ловил себя на мысли, что куда более охотно он бы сидел с Генералом Морозом, чем стрелял из старого ружья по французам?       Уголки губ Брагинского чуть приподнялись. По старику он скучал больше всего, хоть и злился на него порой. Перед глазами тут же возникла уютная картинка: маленький Ваня, внимающий каждому слову Генерала, сидит у печи в просторной светлой избе. За окном воет вьюга, словно голодный волк, а у окна сидит…       — Ай! — вспышка боли тут же пронзила голову, вмиг испепеляя изображение.       — А я ведь предупреждала, — раздался вредный голос над самым ухом. Иван с трудом сфокусировал взгляд на говорившем. Точнее, на говорящей.       — Так это… Не из-за этого… — начал было оправдываться он, но Сибирь, не пожелав ничего слушать, схватила его за руку и потащила обратно.       Каждый шаг давался с трудом, перед глазами бегали чёрные мушки. Ноги, будто гуттаперчевые, так и норовили сделать друг из друга что-нибудь этакое. Кровь пульсировала в висках, мешая сосредоточиться на движении, а вселенской проблемой стал один вопрос: «Кто там был?». Кто был тогда, вместе с ними? Почему он не может разглядеть этого человека? А может, он тоже воплощение? Или она?..       Иван не заметил, как они дошли до палаты, и с облегчением опустился на скамью. Гром и молнии в голове поутихли, но оставили после себя ощущение… беспомощности?..       Сиреневые глаза безучастно наблюдали за снующей туда-сюда девушкой, мозг отдыхал от прошедшего в нем торнадо. Но, пожалуй, только физическое тело вполне могло вкусить прелесть безболезненного существования. Душа так и рвалась, словно птица, заключенная в клетке против собственной воли. Душа хотела знать, душа требовала ответов.       — Саша… — Иван аккуратно взял Сибирь за руку и мягко усадил рядом, подбирая нужные слова. Абсурднее ситуации не придумаешь: что может знать этот черноволосый комок вредности и холода? Тем не менее Брагинский ощущал острую потребность высказаться кому-то. Нет, не кому-то. Именно ей, именно этому воплощению. Пожалуй, самому близкому, как физически, так и морально. — Знаешь, в последнее время происходит непонятно что…       — Неудивительно, — хмыкнула Сибирь, внимательно смотря на Россию фиалковыми глазами. — Война ведь.       — Нет, это совсем другое! — Иван резко сжимает бледную ладошку, но тут же отпускает. — Извини. Да, война свое дело сделала, но не здесь. Прошу, выслушай меня. Просто выслушай.       Сибирь быстро кивнула, сдерживаясь, чтобы не отвесить ему затрещину. Меньше всего ей хотелось выслушивать чьи-то откровения. Ей все равно, что творится у этого русского в душе. Ей хочется плюнуть, послать его на хер и уйти в снега, разобраться в первую очередь со своими тараканами, но гребаная совесть не позволяет. И потом, если Россия проиграет по этому поводу, то чувство вины ее просто замучает. Интересно, почему? Почему, когда она устраивала лавины или снежные обвалы на деревни, её не заботила судьба людей?..       — В последнее время мне снится то, что я не могу понять или как-то объяснить, — тихий голос Брагинского вывел Сибирь из раздумий, заставляя вслушиваться в слова.       — «А уж мне-то как снится…» — с неудовольствием отметила Саша. Но Иван продолжал, не зная о мыслях в её голове.       — Как будто кто-то уходит, а я этого очень не хочу. Но я не вижу, кто это. Там метель… Понимаешь? — Брагинскому и невдомек было, как хорошо понимает его слушательница. Не ведал он, как и без того холодная душа цепенеет еще больше, как замирает ледяное сердце. Еще бы она не понимала! Бессонные ночи, лишь бы не видеть эту метель, лишь бы не слышать смутно знакомые голоса. Вечное раздражение днями из-за постоянного недосыпа, непонимания, какого черта она мучается, головные боли, едва Сибирь ухватится хоть за какую-то ниточку в голове. Хотя, после слов России кое-какие кусочки картинки начали понемногу складываться, рождая еще больше безответных вопросов.       — Продолжай, — безцветным голосом произнесла девушка, напрягая мозги.       — Так вот, уход. Затем мне снилось что-то такое светлое, слепящее, — Иван замялся. — Но не солнце. Как будто человек. Я слышу его голос, кажется, говорит мужчина. Он кого-то зовет, что-то приказывает…       Слова России как-то резко отошли на второй план. Фиалковые глаза, прищурившись, неподвижно выглядели перед собой, в то время как в голове полным ходом шла работа. Сибирь прекрасно помнила свои сны, где уходила она, а кто-то отчаянно просил остаться; помнила и золото на снегу, и властный тон говорившего. Она была ТАМ. И он был ТАМ. Им двоим снились одинаковые сны. «А какого черта?..» Ваня давно молчал, глядя на ушедшую в себя девушку. Сиреневые глаза пытались поймать свое отражение на бледном застывшем лице.       — Сибирь?.. — мужская ладонь осторожно накрыла девичьи пальчики.       — Да-да, я слушаю, — вздрогнула Брагинская и резко выдернула руку.       — Я уже тебе все рассказал, — с ноткой укора произнес Россия.       — А от меня-то ты что хочешь? — проворчала черноволосая. Внутренний голос, будь он неладен, настойчиво требовал высказать ему все и сейчас и решить проблему вместе. Но с другой стороны… Это Иван. Знакомый незнакомец. Саша его не так хорошо знала, чтобы предугадать реакцию и быть уверенной в том или ином ответе. Тем не менее, это была лишь отговорка. Сибири, и так уставшей от массовых людских потерь, уставшая от войны, раненых и убитых, просто не хотелось новых проблем. Но еще больше хотелось облегчить душу и высказать все накопившееся, все непонятки, недомолвки и, наконец, решить всю эту круговерть.       — Ты знаешь, я… — начала девушка с едва слышный вздохом, не зная, пожалеет ли она о том, что сейчас скажет. И боги решили не мучать ее.       — Ага-а-а! — с торжествующим криком победившего пехотинца в палатку, открытую сладкому августовскому ветерку, запрыгнул любимый братец Тюмень. Россия закашлялся, видимо, подавившись доверительной и волшебной атмосферой, Сибирь просто резко заткнулась. Вот уж теперь свидетелей точно много. — Я так и знал! — с каким-то намеком на укоризну в голосе сообщил сибиряк, наставляя палец на Россию с Сибирью. — Челяб, они тут целуются!       — Вранье, — откликнулся с улицы вежливый мальчик Челябинск, который не решился пересекать границу палатки медиков, но при этом все равно интересовался тем, что там внутри.       — Тебе делать нечего? Дурь в одном месте? — ледяным голосом поинтересовалась Сибирь, скрещивая руки на груди. — Так выбьем.       Иван с полу-улыбкой глядел на сибиряков. Совесть заворочалась внутри, укоряя, что не уделяет он им должного внимания, забывает.       — А ты чего лыбишься? — резкие слова вернули Россию в реальность.       — Ничего, — мотнул он головой.       — Пожалуй, потом поговорим.       — Не боюсь я вашу парочку, ме! — Тюмень, как взрослый и самостоятельный мужчина, показал им высунутый язык. — И вообще, вы че тут воркуете? Белобрысого все начальство ищет, орёт, как бабы в операх, а вы тут за ручки держитесь и курлычите! — сибиряк схватил Россию за предплечье и дернул на себя, поднимая русского на ноги. Иван охнул, морщась от боли в боку, но сопротивляться не стал. Сибирь бросила на дорого родственника красноречивый взгляд, обещающий вырвать тому нужные части тела, и вернулась к бинтам и инструментам, на всякий случай проверяя их количество и целостность.       Брагинский вышел на свет божий, где-то внутри сожалея о прерванной беседе. Война — это война, на ней нет места для душевных переживаний. Что бы там ни было у тебя в голове, что бы тебя не терзало — оружие в руки и пошёл выполнять приказ. Автоматически поздоровавшись с Челябинском, Ваня направился к дому, где временно дислоцировался генерал-фельдмаршал.       Внутри было непривычно оживленно для отдыхающего и набирающегося сил лагеря. Чувствовалось легкое волнение, проходящее волнами по темному домику, будто ветерок. Однако сам генерал оставался непреклонен и хмур.       Объяснить Ивану ничего не успели. Посадив за стол недалеко от полководца и ткнув в спину, чтобы высокий Брагинский перестал по привычке сутулиться, все замолкли. Открыв дверь, внутрь зашел мужчина, чье лицо казалось знакомым. Черные короткие, но волнистые волосы, грустное, уставшее лицо, глядящие на всех с отеческим снисхождением глаза. Чуть наморщившись, Ваня смог вспомнить их гостя — посла Франции в Россию, Жака Лористона.       «Что он тут забыл? Неужели… Переговоры?» — пронеслась в голове быстрая мысль, но лицо не выдало ничего, кроме обычной чуть рассеянной улыбки. Впрочем, Лористон и не смотрел на него. Со слов посла, щедро приправленных акцентом, Наполеон желал заключить мир. Пространство вокруг Ивана начало темнеть, с губ уже готово было сорваться привычное «кол-кол-кол». Россия медленно вздохнул, стараясь не выдать раздражения. Причинив столько вреда, разрушив и разграбив столько городов, убив столько русских людей, он просит мира? И еще смеет упрекать русскую армию за излишнюю жестокость?..       — Москва была разграблена, — начал Михаил Илларионович после монолога посла. — Пожары — дело рук мародеров Великой Армии, — единственный глаз полководца смотрел устало, но внимательно. — Что до жесткости русских… Эта война для нас сродни нашествию татар.       Посол чуть наклонил голову, всем видом показывая, что ему абсолютно до лампочки все эти объяснения.       — Лично я никогда не пойду с французами на мирные переговоры. Боюсь, буду проклят потомками за одну такую возможность. Я передам предложение о мире Его Величеству, — снисходительно пообещал Кутузов. — Но пропуск в Петербург, увы, дать не могу.       Брагинский с мрачным удовольствием выслушал слова Кутузова. Это было самое вежливое, что они могли сейчас сказать. И он поражался тонкости переговоров генерала, недовольство которого явно витало в воздухе, но не мешало ему принимать точные решения. Посол удалился с вежливым поклоном головы. Россия вздохнул и подпер щеки руками. Франция просит мира? Значит ли это то, что победа у них на кончиках пальцах? Или умелый светловолосый интриган плетет свои планы, как паутину, запутывая всех их? Иван тряхнул головой. Что бы там не было, они должны выстоять до конца. Находясь у самой грани, они должны победить.