Глава 34. "Власть Советов. Свердловск"

      — В один трактир они оба ходили прилежно И пили с отвагой и страстью безумно мятежной, Враждебно кончалися их биллиардные встречи, И были дики и буйны их пьяные речи. Сражались они меж собой, как враги и злодеи, И даже во сне всё друг с другом играли. И вдруг подралися… Хозяин прогнал их в три шеи, Но в новом трактире друг друга они не узнали… — яростно декламировала Сибирь, совершенно не заботясь о том, что кто-то её услышит. В два часа ночи добропорядочным гражданам Советского Союза полагалось спать, ибо завтра на завод. А недобропорядочных давно истребили. Так что без зазрения совести Саша соорудила своеобразный пьедестал из чемодана и самозабвенно читала природе стихи Некрасова, рассуждая с деревьями и фонарными столбами о жизни нынешней, прошедшей и будущей.       Природа явно не была польщена таким лирическим выступлением. Ветер завывал где-то над фонарем, разбрасывая ворох недовольных колючих снежинок. Погода была непривычно теплой для зимы, больше колючей, чем морозящей. Снег лежал грязными сугробами у елей, украшающих город, но с серых небес не падало ни крупинки. Лишь с крыш сметалась белая крошка.       Фонарь над головой затрещал, видимо, изображая аплодисменты. Он был самым стойким слушателем. Тогда как остальные фонари то и дело моргали, этот держался, как только мог. Вот она — сила искусства.       — Я не люблю иронии твоей. Оставь ее отжившим и не жившим… — раздался вдруг за спиной размеренный спокойный голос и ровный стук каблуков по серым бетонным плитам. Сибирь обернулась, больше не из удивления или страха, а из желания посмотреть, кто еще в ветреную ночь присоединится к ее литературному кружку «Фонарь и одиночество».       — А нам с тобой, так горячо любившим, Еще остаток чувства сохранившим, — Нам рано предаваться ей, — последнее слово строфы будто гвоздем вбилось в землю вместе с ударом каблука. Блеклый желтый свет упал причудливыми тенями на подошедшую девушку.       Назвать красивой ее было нельзя. Острые скулы на вытянутом худом лице заставляли тени ночи ложиться особенно причудливо. Собранные волосы прятались под шапкой, обычной, простой. Одежда напоминала комбинезоны рабочих на заводе, куртка наталкивала мыслями о чем-то бесплатном и казенном. И только сапоги с каблуками выделялись на общем фоне.       — Извини за опоздание. Смену задержали, — девушка склонила голову, будто намереваясь проткнуть себя своим же подбородком, а затем снова подняла глаза. — Но, я смотрю, ты не скучала.       — О, да, в моём почтенном возрасте самое то — просвещать природу, стоя на чемодане у станции, — съязвила Сибирь, бесшумно спрыгивая и поднимая вещи.       — У всех свои интересы, — никак не отреагировала девушка, будто для нее просвещение природы на чемодане у фонаря являлось чем-то вроде подвида вышивания крестиком. — Ты могла бы зайти на вокзал и не мерзнуть. Там, кстати, есть угол для встречающих.       — К Вашему сведению, графиня, я никогда не мерзну, — ядовито произнесла Брагинская. — Может, Ваше высокоблагородие соизволит наконец провести меня в обитель еды и сна?       Что может быть хуже голода и недосыпания? Правильно, пепел от любимой книги. Но огня поблизости не наблюдалось, посему злободневной, а точнее, злобоночной темой являлось найти убежище, поесть там и хорошенько выспаться перед дальней дорогой.       Какое-то время, всего несколько секунд, на Сибирь просто смотрели. Градус неловкости после шутки нагнетался с геометрической прогрессией. Но вот точенные каблуки сапог развернулись на месте и зашагали в сторону. Снова раздался тихий и чистый стук по бетону.       Идти до чужого дома пришлось сравнительно долго. Общественный транспорт прекратил свою работу, людей на улицах спящего города практически не было. Разве что пара пьянчуг, что прятались по подворотням и выдавали себя нечленораздельным мычанием.       Свердловск шла молча и чуть впереди, явно не настроенная ни на беседу, ни на помощь с чемоданом, ни на чтение стихотворений. Лицо у нее было очень спокойным, даже каким-то мертвым. Но не ледянисто-мертвым, а скорее каменным. Каким оно и должно быть у столицы Урала. На этом фоне Сибирь казалась прямо-таки живчиком и балагуром.       Небольшой серый дом, в точности похожий на все дома в рабочем квартале. Грязная лестница на третий этаж, вся в следах от сажи, дегтя, мела и прочего рабочего сора, что приносили на своих сапогах люди. Тонкая дверь из подобия дерева, обитая войлоком.       — Добро пожаловать, — впервые нарушила хозяйка тишину, открывая дверь и давая гостье пройти внутрь полупустого коридора. На полу валялись какие-то сапоги в коробках, рабочая форма была сгружена в кучу, в углу приютился желтый веник. На стене висело зеркало, а под потолком коротала дни в одиночестве лампа с белым плафоном в цветочек. Просто, тихо, спокойно.       И на тумбочке у зеркала, где лежала расческа и сеточки для волос, лежали две телеграммы. Одна, видимо, от Сибири, а вторая… От кого-то еще. Мало ли желающих написать в «столицу».       «Пусто» — это было первое, что пришло в голову, однако говорить Брагинская не спешила. Молча протиснувшись с необъятным чемоданом внутрь, отчего коридор стал казаться тесным, девушка быстро огляделась и сразу же почувствовала себя неуютно. Серые стены, ощутимый сквозняк и абсолютная тишина давили, стараясь уничтожить полностью. Может, не стоит оно таких мучений? Не лучше ли вернуться обратно?.. Сибирь поморгала, отгоняя наваждение и деловито спросила:       — Где тут… ванная комната? Да и моя заодно, — чуть тише добавила она, гадая, заметит ли Свердловск морозные узоры на покрывшихся льдом стенах и не выставят ли ее обратно за невольные художества. Однако холод не спешил уходить, даже более усилился, напоминая о себе в виде небольшой снежной шапочке на волосах столицы. — Извини, я…       — Ничего, не волнуйся, — девушка стряхнула с себя сугробик, отряхивая руку от талой воды. Стянутые в тугой пучок на макушке волосы стали выглядеть еще грустнее. — Мне писали о том, что ты… Можешь так делать. Ничего страшного. Главное — не простудись, — Свердловск постаралась улыбнуться дружелюбно, но ее усталые глаза выдали ее с потрохами.       Девушка разделась, аккуратно повесив одежду на вбитые в стену крючки, а затем взяла чемодан.       — Прямо по коридору, справа будет белая деревянная дверь. Это ванная, — выдала она первую инструкцию и, подняв хранитель вещей так, будто он весил грамм сто-двести, понесла его куда-то дальше по коридору, попутно ударяя ладонью по выключателям и зажигая скудные лампочки.       Электрический свет освещал коридор, со стенами в белых обоях, деревянный скрипучий пол непонятного рыже-коричневого цвета, белую дверь ванной с потрескавшейся в углу краской. Свердловск прошла дальше по коридору, открывая одну из дверей и занося чемодан туда. Видимо, там Сибирь и переночует. Либо там склад чемоданов. Но второе как-то менее вероятно.       — Понятно, — пробормотала Брагинская, ужом проскальзывая за вещами.       Размерами комната явно брезговала. Узкая кровать на пружинах с чистым постельным бельем ютилась буквально в уголке, тем не менее занимая большую часть помещения. У вытянутого грязного окна поместился узкий стол, явно готовящийся к последнему вздоху. Но много ли надо человеку?.. Сибирь, вполне довольная своей долей, тут же распахнула чемодан, вытащила книги, достала пушистое огромное полотенце, мыло и отправилась в соседнюю комнату.       Там тоже все был скромно. Чугунная ванная, выглядящая, впрочем, довольно новой и крепкой, чуть ржавые краны с водой, банное белое полотенце. Единственной интересной здесь вещью была розовая расческа с милым котенком на ней, видимо, принадлежащая хозяйке и как-то не вяжущаяся с ее серьезным обликом. Впрочем, рассматривать чужие вещи невежливо.       Белые пальцы, так резко контрастирующие с серым, местами покрытым ржавчиной краном, пустили горячую воду. Кипяток тотчас растопил защитный лед, позволяя нефти смешаться со слезами и уйти в недра труб. Жаль, что Сибири так «смыться» будет ой как непросто. Лишившаяся своего морозного щита, душа девушки почти что рвалась на части. Хотелось выжечь этой адской водой последние крупицы хоть какого-то чувства, хотелось кричать, бежать, идти ко всем и спрятаться фото всех. И безумно хотелось прекратить всю эту галиматью, творившуюся с ней последние четыре десятка лет.       Потерев покрасневшие от слез глаза, Брагинская выключила воду, однако не поспешила выходить. Пар висел в воздухе, ласково укутывая своим невесомым одеялом. Тело, очистившееся от грязи поезда, расслабилось в теплых объятиях, немного затуманенная голова начала работать с новыми силами. А зачем ей, Сибири, все это надо? Не лучше ли просто наслаждаться жизнью, развиваться и помогать другим найти себя, чем сидеть и плакать в дали от дома?       — Скучно… — еле слышно выдохнула сибирячка. Свободолюбивая и привыкшая к движению сущность рвалась на волю, хотела учинять и делать, однако ее заковывали в ледяные цепи, совершенно не давая двигаться. Но… Куда направить эту сущность? В чем состоит смысл этой деятельности? В чем смысл существования самой Брагинской?.. Все еще пребывая в размышлениях, Сибирь замоталась в полотенце, подобрала вещи и вышла в коридор. Холод яростно кинулся к ней, явно обиженный на хозяйку. Толстый и неровный слой льда на полу без привычных узоров выражал крайнюю степень злости стихии. Пренебрежительно фыркнув, девушка лишь шмыгнула в свою комнату с намерением выспаться, все же ночь на дворе, но досадно прорычал желудок. Одних бутербродов ему было мало.       Переодевшись в захваченную чистую одежду, она дошла до конца коридора, где небольшим кубиком ютилась кухня. Было тесно, а стол и два табурета поглощали все свободное пространство. Но зато можно было сидя ставить и снимать чайник с горелки.       — Все хорошо? — посмотрев на ледяные наросты на полу, поинтересовалась Свердловск, как раз снимая вскипевший чайник и наливая в эмалированную белую кружку кипяток. — Будешь чай? Есть немного гречки, если голодна.       — Не откажусь, — пробормотала Сибирь, обхватывая кружку руками. Та за считанные секунды превратилась в ледяную скульптуру под задумчивым взглядом фиалковых глаз. Саша не сразу заметила, как небольшая миска, наполовину заполненная кашей, оказалась у нее под носом. Впрочем, и ее тоже постигла участь кружки.       — Что-то не так? — спросила столица Урала, наблюдая, как Брагинская уверенно разгрызает заледеневшую еду.       Ответом девушке послужил наигранно жизнерадостный хруст ледяной корки. Свердловск вопросительно приподняла бровь.       — По дому заскучала, — без зазрения совести соврала Сибирь. — Как там без меня…       Говорить начистоту не хотелось. Черноволосая не знала, что следует ответить этой серьезной, но уставшей девушке, если она сама толком не разобралась в своей нежданной апатии.       — Думаю, все хорошо. Тюмень, конечно, дурак, но дурак исполнительный и ответственный. Работящий, — Свердловск помешала ложкой в собственной кружке, глядя на теплую жидкость. — Вы с ним сильно похожи. Язвительные, искрометные, деятельные… Протестуете, бежите, делаете. Живете… — она отпила глоток, с легким стуком ставя пустую кружку обратно на стол. Лампочка над головой мигнула, потрескивая, а потом разгорелась поярче.       — Ты едешь до самой Москвы? Тюмень писал, что ты не задержишься.       — До самой Москвы… — утвердительно пробормотала Сибирь, невольно хватаясь за слова своей собеседницы. «Живете…» — не значит ли это, что чувства и есть жизнь? Ведь зачастую люди поступают по велению сердца, нежели разума. Да и невозможно всю жизнь провести, опираясь только на здравый смысл. Но и эмоций тоже не должно быть слишком много, иначе существование обернётся полным сумасшествием. Как же все это распределить, чтобы все было… идеально?..       — Почему ты вдруг решила поехать туда? — вопрос Свердловска застал Брагинскую врасплох. До этого момента она совершенно выкинула из головы цель своего приезда. А была ли она вообще? Неужели она просто так взяла и бросилась из родного дома ради того, чтобы показать, какая она хорошая? Это странно, но… разве люди так не делают? Поколение за поколением они вырастают, уезжают, убегают, что-то доказывают, показывают. И все это — жизнь. Так почему же ей, Сибири, нельзя жить?       — Себя показать, — усмехнулась Саша.       — … И других посмотреть? — девушка улыбнулась краями губ. — Давно туда никто из наших не ездил… Там нас не очень ждут, — она встала, забирая у Саши тарелку с остатки раскрошенного гречневого льда и кружку вкуснейшего чайного льда и кладя это все в раковину, мудро решая оставить на завтра. За ночь-то лед сойдет. — Впрочем, надеюсь, что тебе повезет, — она оправила собственную уличную одежду. — Пора спать. День был сложный. Я завтра с утра на смену, поэтому оставлю тебе ключи и еду. У тебя есть план прогулок или того, что будешь делать?       — Да, об этом… — Сибирь потерла ладонью шею. — Я бы хотела посмотреть ваши заводы, если ты не против. Можно с тобой?       Свердловск еще пару секунд пристально глядела на Брагинскую, словно прикидывая, а стоит ли вести ходячий мороз к станкам. Все же город кивнула, соглашаясь на свой страх и риск, и, пожелав спокойной ночи, удалилась к себе. Саша зевнула во весь рот и уныло скрылась в своей комнате. Завтрашний день обещал быть насыщенным и полезным, на утро и обеденное время приходилось делать большой упор, чтобы вечером вновь отправится в путь не с пустыми руками и тетрадями для записей. «Добрых снов…» — с легкой усмешкой на губах пожелала себе Сибирь и закрыла глаза…