the end

Я положил себя на эту музыку;

Потом, тебя в кровать — и будто косточки в арбузе мы;

Настолько коварно разные.

Своей душою чёрной полюбил кроваво-красное я.

      

Нам надо так, чтоб как под препаратами.

Да так, чтобы таращило всеми цветами радуги.

Да так, чтобы послаще; Да так, и чтобы, как надо.

Да так, чтобы реальность нам стала бы вдруг ненадобна.

Pyrokinesis — Цветами радуги

— Дай мне! Ну, пожалуйста! Это невыносимо — то, как она крутится и вырывает инструменты у него из рук, и клацает по сенсорным кнопками свободной рукой, мешая настраивать гаджет, который на самом деле — ее новенькая и теперь совершенно незаменимая часть. Довольно давно не видел человека, который столь радостно вставал бы на путь терминальной инвалидности. Нужно все-таки купить домой новое зеркало. — Будешь плохо себя вести, — ворчит, — вкручу ее наоборот. — Это моноструна. У нее нет наоборот. И ею же — она его и придушит однажды. Дум-Дум берет ее за плечо, прижимает к рипперскому креслу силой и взглядом, нависает, перекрывая свет и воздух. Кладет ладонь поверх второй ее руки. Гипнотизирует мерно разгорающимися алыми модами и склабится, когда она циклится, расслабляясь. — Сядь. Спокойно. Все еще, пожалуй, надеется, что она наиграется. Однажды попросит остановиться — и достаточно рано, чтобы не пожалеть. Моноструна — сделка, выторгованная кровью и неделями переговоров. Единственный боевой имплант, практически не требующий замены органического тела. К счастью, достаточно убийственный, чтобы она согласилась с этим своим перекошенными королевским выражением на лице. И против аугментации этого лица — он будет биться насмерть. — В твоем распоряжении, — защелкивает обруч ремня вокруг вздрогнувшего запястья, — теперь высоковольтный кабель под напряжением и без изоляции. Что тебе еще нужно? — Такой кабель, — она подковыривает ремень ногтем, но тот не поддается, — в моем распоряжении есть уже достаточно давно. Есть нечто магнетическое и вместе с тем пробирающее до костей в том, как она глазеет на иглу, входящую ей под кожу; как пустеет капсула с разбавленной лазурью, и стабилизатор впитывается в ее кровь, прежде чем они перейдут, наконец, к настройке. Есть нечто жуткое в том, что он сам делает это добровольно, в стеклянно-трезвом сознании, и мысль о почти антиморальной неправильности — приходит строго после, но никогда до. И никто не врывается в комнату, не пробует отстрелить ему мозги и даже не шлет в холо угрозы. — Ты обещала мне слушаться, — усмехается. — Приятно, что ты до сих пор веришь всему, что я говорю. Дум-Дум усаживает себя в кресло на колесиках, упирается ногой в подставку рипперского, наблюдает неотрывно за ее растворяющимся дыханием и начавшей подтаивать мимикой. Он очень-очень плохой человек, и котел, в котором он будет вариться — уже почернел от копоти. Ви откидывается затылком на резиновую подушку. Выдыхает сквозь пластилиновые губы нетерпение, и движения ее мышц начинают течь. — Мозгу будет проще адапти — — Пожалуйста перестань. Это очень скучно. В седьмой раз уже!.. — …роваться без дополнительной стимуляции твоего гормонального коктейля. Он отщелкивает крепления, выпускает ее из кресла спустя множество длинных унылых минут, как какого-нибудь особо опасного киберпсиха, у которого остался один процент не-металла в теле, и это — пачка бумажных сигарет. Ви делает свои маленькие шажки по бесконечному гаражу, и Дум-Дум разворачивается на стуле, следуя взглядом за ее изгибающейся тенью. “Нравится?”, тлеет на языке, но он отказывается спрашивать. Они делают все это исключительно для дела, не так ли. Плотная нить нервно мерцает, когда Ви выхлестывает ее из паза. Вспыхивает раз-другой, как разгорающаяся свеча, высвечивается в сумраке и солнце по-настоящему, взлетая карающей плетью. Опускается на выставленные в ряд бутылки, на железные останки в открытых ящиках. Металл шипит и распадается на части, подкатываясь к краю ее разношенных кроссовок. И это — на стабилизаторах, смешанных напополам с депрессантами центральной нервной системы. Ви оборачивается целиком, и темный винный сатин пышной юбки разлетается в стороны, как кровь. Она не успевает привыкнуть, не успевает удержаться за воздух, выдыхает устало, когда Дум-Дум ловит ее рукой под локоть. Рассматривает насмешливо сверху-вниз, и на губы лезет проклятая дурацкая улыбка. Да-а… Он знает, каково это. Единственный вид кайфа, который подделать невозможно. Власть над первородным хаосом. Что дальше, когда еще — спрашивают ее голодные, перегруженные жизнью глаза. Она пробует подняться, слабнет и послушно цепляется за знакомые импланты, как за выступы на скале. Прикрывает глаза, выгибая губы уютно и сыто, и ее ресницы дрожат. Он наклоняется, целует ее так же глубоко, как тысячу раз до, только теперь — она может сделать с ним еще немного больше страшных вещей, и в этот раз — исключительно лично. Дрожащее в ребрах тепло от этой мысли превращается в ревущий огонь. Нужно бы заехать к Мальгангу, обсудить, что там с последней поставкой от “Миднайт армс”. Спросить у Хуна, какой интел он накопал на новоявленных бустеров-номадов, прибывших в Найт-Сити четыре недели назад; попросить у Песта фарму для флипнувшегося Нибелунга и забрать у Крига новую пушку для Ви. Перетереть с Ройсом за будущую сделку с Прицелами, отправить к Морган в поддержку пару ребят на их легионерский рейд, как она просила… Ну и узнать, о чем Янус договорился с Сетевым дозором спустя тысячу и один раунд. Да, надо бы. Ви обхватывает его за шею, то тянется, то отталкивает, путаясь в электрических импульсах собственного мозга. Нагретая светящаяся нить в ее ладонях гудит тихонько, как странная невидимая кошка. Дум-Дум наблюдает за ней с расслабленной довольной усмешкой. Они справятся… как-нибудь. Она не станет второй Авророй, он — Мальгангом, а Ройс — Молотом. Где-то здесь даже найдется место, чтобы приткнуть малыша Януса. Конечно же у них получится, ведь так оно и работает, верно? Нужно пытаться. Пробовать. Грызть жилы, не стенать и верить, что этот порочный круг неудач — прервется ровнехонько на тебе. И он прервется. Он обязательно прервется.